В.: Кажется, эта вещь изготовлена из ноги или из двух. Она сшита в двух местах?

О.: Она сделана из трупа, выкопанного из могилы.

В.: А что насчет масок?

О.: Когда я делал эти маски, понимаете, я набивал их бумагой, чтобы они высохли. На влагалище я, знаете ли, посыпал немного соли…

В.: Было ли у некоторых из этих лиц сходство с лицом вашей матери?

О.: Я думаю, что в какой-то степени было.

В общей сложности Гейна допрашивали чуть менее девяти часов. Первая часть допроса проходила во вторник в штаб-квартире криминалистической лаборатории, с 13:40 до 19:25, после чего Эдди доставили в городскую тюрьму Мэдисона. Там он провел ночь под двойной охраной в специальной камере на седьмом этаже. В 08:45 следующего дня допрос возобновился.

На допросе присутствовало много разных следователей, хотя подозреваемого допрашивал непосредственно полиграфист Джо Вилимовски. Фактическое время тестирования было коротким: Эдди подключили к детектору лжи всего на 19 минут во вторник и еще на 11 – в среду. Остальное время Вилимовски попеременно беседовал с заключенным, углубляясь в те детали преступлений, которые Эдди мог или хотел вспомнить.

Хотя Гейн не проявлял никаких признаков раскаяния и какого-либо осознания гнусности своих деяний, он не казался хладнокровным убийцей. Напротив, он был дружелюбным и готовым к сотрудничеству, так по-детски стремился угодить, что Вилимовски приходилось быть крайне осторожным, чтобы не вкладывать в его уста собственные слова. Эдди с радостью признавался бы в самых экстремальных извращениях.

В.: Эдди, помнишь ли ты, как брал какую-либо из частей женского тела, в частности вагину, и держал ее поверх пениса, чтобы прикрыть его?

О.: По-моему, так и было.

В.: Ты помнишь, что поступал так с вагинами и других женщин?

О.: Думаю, да. Это правда…

В.: Ты когда-нибудь надевал на себя женские трусики, а затем прикладывал вагину к своему пенису?

О.: Может быть.

С другой стороны, Эдди был гораздо менее откровенен в отношении совершенных им убийств, и, по мнению некоторых наблюдателей, это говорило о том, что он был не таким уж сумасшедшим, каким хотел казаться. Очевидно, что разграбление могил и надругательство над трупами – это безумные и гнусные преступления: мерзость в глазах Бога и человека. Но с юридической точки зрения они не настолько тяжкие, как убийство первой степени. Эдди в конце концов признался в убийстве Мэри Хоган – впрочем, улики против него были настолько неопровержимыми, что у него попросту не было выбора. Несмотря на то что он взял на себя вину за смерть Бернис Уорден, он продолжал утверждать – как и на протяжении всей своей оставшейся жизни, – что выстрел был случайным.

Некоторым из присутствовавших на допросе Гейн показался послушным, хоть и безнадежно слабоумным маленьким мальчиком. Другие же увидели в его ответах признаки хитрого преступного интеллекта. До конца жизни Гейна люди, которые встречались с ним, уходили с тем же парадоксальным впечатлением, пораженные как его детской простотой, так и его чудовищной виновностью. Один человек, познакомившийся с Эдди в более поздние годы, вероятно, лучше всего уловил это противоречие, сказав, что Гейн казался своего рода «идиотом-савантом[14], злобным гением в отвратительных вещах, которые он совершал, но во всех остальных отношениях абсолютно невинным человеком».

Терпеливо, методично Вилимовски перебирал детали снова и снова, пока не составил полный пошаговый отчет о безумных деяниях Эдди. На протяжении всей дачи показаний тон Эдди оставался совершенно будничным, как будто он объяснял технологию самого заурядного увлечения вроде реставрации мебели или выделки шкур животных.

Эдди объяснил, как он проверял свежесть могилы, вставляя металлический прут в почву. Выкопав гроб, он открывал крышку ломом.

– Ты открывал гроб целиком или только половину крышки? – спросил Вилимовски.

– Только половину, – сказал Эдди.

– И вытаскивал тело?

– Все верно.

Иногда Эдди уносил свой трофей домой и занимался им на досуге. В других случаях, суетливо работая при лунном свете, в зловонии открытой могилы, он извлекал только нужные ему анатомические части, а затем возвращал изуродованный труп в гроб.

– Какую часть плоти ты удалял? – поинтересовался Вилимовски.

– Голову.

– Голову? – спросил Вилимовски. – А как насчет влагалища?

Эдди, казалось, немного смутился.

– Ну это… не всегда.

– Удаляя голову, ты сначала делал разрез, а затем ломал кость?

– Думаю, да, ломал.

Вилимовски хотел получить дополнительные разъяснения.

– Ты двигал голову из стороны в сторону так же, как это делаешь, пытаясь переломить кусок проволоки?

– Это хорошее описание, – сказал Эдди. – Я никогда не брал пилу на кладбище.

Эдди снова объяснил свою технику снятия и сохранения человеческих лиц и скальпов.

– Ты просто снимал кожу с черепа и избавлялся от костей и всего содержимого? – спросил Вилимовски.

– Все верно, – кивнул Эдди.

Вилимовски хотел узнать, была ли кожа подготовлена каким-либо особым образом.

– Наверное, я просто наносил немного масла и все, – ответил Эдди. – Знаете, чтобы сохранить мягкость.

И тут Эдди впервые раскрыл новые шокирующие подробности о том, для чего предназачились эти посмертные маски. Они не были, как изначально думали следователи, просто жуткими сувенирами или омерзительными предметами декора. Правда оказалась гораздо хуже.

Следуя интуиции, Вилимовски уточнил у Эдди, надевал ли он эти маски на свое лицо.

– Да, я так и делал, – не задумываясь ответил Эдди.

Когда Вилимовски спросил, как он закреплял кожу на своей голове, ответ Эдди был прост: с помощью веревки.

Вилимовски поинтересовался, долго ли Эдди носил эти лица.

Эдди покачал головой.

– Не так уж и долго, – сказал он. – У меня были другие дела.

Но худшее ждало впереди. Маски из кожи мертвецов были не единственными предметами из человеческой плоти, которые Эдди Гейн любил примерять на себя. Он также признался, что надевал «жилет» с грудью, совал ноги в грубо сшитые кожаные чулки и нацеплял поверх пениса законсервированную вульву. Затем, облачившись сверху донизу в свой костюм трупа, он – извращенец, получающий удовольствие не от надевания женской одежды, а от ношения кожи и волос, – расхаживал по затянутым паутиной комнатам или, в более теплые ночи, бродил в лунном свете.

Эдди непринужденно поделился и другими подробностями. Он описал, как отпиливал верхушки черепов и использовал их в качестве мисок (идея, которая, по его словам, пришла ему в голову, когда он читал о «старом норвежском стиле» питья медовухи из человеческих черепов). Он рассказал, как посыпал солью вульвы, пытаясь сохранить их, хотя одна все равно начала зеленеть. Он объяснил, что покрыл ее серебряной краской, чтобы посмотреть, не остановит ли это ее дальнейшее разложение.

Во время допроса Эдди периодически жаловался на голод и просил чего-нибудь поесть. В какой-то момент ему подали кусок яблочного пирога с ломтем висконсинского чеддера сверху. Эдди с аппетитом жевал свою закуску, продолжая отвечать на вопросы Вилимовски. Однако еда, по-видимому, не соответствовала вкусовым предпочтениям Эдди. Прервав свой рассказ о похищении тел, освежевании трупов и ношении плоти, коротышка, который хлебал суп из черепов и держал коробку из-под обуви, полную засоленных вагин, повернулся к следователю и начал возмущаться сухостью сыра.