Техномания – непреодолимое желание приобретать новую технику. Лудомания – игровая зависимость. Ониомания – невозможность отказать себе в покупке ненужных вещей. Клептомания – неконтролируемое влечение к воровству. Библиомания – патологическая страсть к коллекционированию книг. Дерматомания – навязчивая привычка к самоповреждению кожных покровов и привычка грызть ногти. Ринотиллексомания – компульсивное ковыряние в носу. Мифомания – патологическое стремление лгать и преувеличивать. Трихотилломания – стремление рвать на себе волосы. И другие вредные привычки.

Виджая нависла над Женей:

– Ты был должен взять меня сегодня вечером к Алине на вечер board games, то есть игры на столе.

Не отрывая взгляда от экрана телефона, он спросил:

– И чем от тебя сегодня пахнет?

Виджая спрятала нос в складках рукава объемного коричневого свитера в желтый горох.

– Кардамон. Этот аромат уже пахнет мою кожу. Можно или нет? Я хорошо играю на столе.

Женя покосился на Алину, которая ворковала с Артемом возле окна, и ухмыльнулся:

– Как же… На столе. Хм-м-м. Ни одна карта сегодня не пострадает. Что ж тебя не пригласили?

– Эта Алина. Я не нравишша Алине. Но мы с тобой друзья.

– Мы не друзья. Эй, Раговская, отлипни от этого идиота!

– Чего сразу идиота? – возмутился Артем, и его веснушки потерялись на фоне внезапно расцветшего на щеках румянца.

– Потому что так и есть! Ты что подарил своей девушке? – спросил Женя.

– Мягкую игрушку, – растерялся Артем, и все одногруппники резко замолчали и уставились на фиолетового медведя, еще с этикеткой, которого Алина держала на вытянутых руках, словно боялась прижать к себе.

– Раговская ненавидит фиолетовый цвет, – Женя откинулся на стуле. – Алин, сколько мы знакомы? Кучу лет, короче. И за все это время она даже носка фиолетового не надела, Темочка, и всегда выбрасывала фиолетовые карандаши из упаковки.

– Откуда ты все это знаешь? – Артем с раздражением отобрал медведя у Алины и фыркнул. – Завтра принесу голубого зайца. Только сначала посоветуюсь с Бражником.

– Просто я пользуюсь глазами, а не только языком, Темочка! – Женя, словно в замедленной съемке, облизал губы, чем вызвал хихиканье у девушек.

– Вот тебе обязательно всё и всегда портить? – расстроилась Алина. Она уселась за свою парту и теперь метала молнии в сторону Жени.

Он, проигнорировав ее вопрос, попросил:

– Раговская, пригласи Чатурведи к себе в гости. Она мечтает поиграть с тобой в «Монополию» на столе.

– Ну ты и скотина, Бражник! – рявкнула Алина. – Обижаешь людей, а потом делаешь вид, что ничего не случилось. Не хочу я ее приглашать. Она стремная!

Виджая возмутилась:

– Эй! Я же здесь и всё слышу!

Прозвенел звонок. Юноши и девушки нехотя поплелись на свои места.

– Так и хорошо, Раговская! Выкинет что-нибудь, и твоя вечеринка надолго всем запомнится. – Женя пожал плечами и крикнул растрепанному Михею, влетевшему в кабинет: – А я уже думал, что тебя ератник в коридоре покусал!

– Ладно! Я потом скину ей адрес. – Алина вытащила из рюкзака учебник по сверхъестественным проявлениям русалок и русалкоподобных существ.

– Я же здесь! Дханьявад! Спасибо! – Виджая присела на корточки рядом с партой Жени, потому что в кабинет вошла Елена Петровна с кислым и недовольным выражением на лице. – Я заметила, ты был смотрел в телефон все время. Тебе необходима информация для подкаста? Это terribly interesting!

– Ужасно интересно, – подсказал Михей и прошептал: – Мой папа любит повторять: тот, кто первый получит информацию, будет иметь преимущество перед другими людьми.

– А есть индийская пословица. Сейчас, – сказала Виджая и, пару мгновений покопавшись в телефоне, прочитала: – Знание – это добро, которому не страшна кража; ни вору, ни царю его не отобрать. Окей, мальчики, вечером поиграем на столе. Мы же поиграем?

– Чатурведи, ты чего на полу сидишь? Как это понимать?! – повысила голос Елена Петровна, заметив девушку у ног Жени.

– Шнурок был развязался. Простите.

– Так, М–12! Я преподаю уже много лет и, казалось бы, всё должна знать о своем предмете, но вот совсем недавно отыскала интересный рассказ о лойме, написанный в 1937 году неким Авдотием Зверобойниковым. – Елена Петровна помахала в воздухе ветхой книжицей. Преподавательница в последние дни не конфликтовала со студентами и не ругалась. Видимо, разговор с ректором все-таки состоялся. – Хочу перед началом нашего занятия вам это прочитать. Любопытно!

Лойма

Филипп бежал, не разбирая дороги. Путался в ивовых ветках, натыкался на можжевеловые кусты, которые сливались с густой зеленоватой темнотой. Дыхание сбилось, слезы на щеках смешались с каплями пота. Лицо полыхало, а сердце делало разом десяток ударов в секунду.

Ночную тишину раздирали разъяренные окрики: «Хватай ее! Не убежишь, сволочь! Получай за детей наших!» От тяжелого топота тряслась земля и бриллиантовая россыпь звезд дрожала на черном бархате неба.

– Вы ошиблись… не трогайте Марийку… доченька моя… изверги… нелюди, – из легких Филиппа вырывался свистящий хрип. Наконец он вынырнул из густого ивняка и с ужасом взглянул на мужиков с вилами, которые сгрудились у самой кромки обрыва. Там, внизу, шумела бойкая река. Вдруг, точно подбитая птица, ввысь взлетела Марийка. С жутким свистом из толпы вылетел топор и пронзил спину девушки. На мгновение она зависла в воздухе и камнем понеслась прямо к переливающейся лунным светом воде.

Мир вокруг Филиппа померк.

Четыре года назад

Филипп одиноко жил в покосившейся мельнице на вершине поросшего клевером холма. Помолотчиком он был честным и молчаливым. Днем усердно работал и угрюмым взглядом провожал обозы с мешками, а по вечерам сидел на крыльце и вглядывался в дышащий мраком и лихом бор. Вслушивался в уханье сыча и мелодичный свист желтохвостой иволги: «фиу-лиу-ли, фиу-лиу-ли». Сам в лес не ходил – мало там какой нежити водится.

Одним ветреным майским днем из бора вышла девочка лет двенадцати, босая, в изорванном платье, вся в ссадинах да ушибах. Стояла у подножья холма и с любопытством наблюдала за решетчатыми лопастями мельницы, что гигантскими птицами разрезали небо. Филипп заметил девочку и, как был седой от мучной пыли, скатился по пологому склону.

– Боже мой, кто ты такая? Потерялась, что ли? – воскликнул он и указал на небольшую пристройку возле мельницы. – Пойдем в хату! Дам тебе поесть, а потом подумаем, что с тобой делать.

Девочка послушно следовала за мельником. Хата у него была небольшая: в углу – печь, вдоль стены под образами – длинный деревянный стол да квадратное окошко, окутанное паутинной занавеской с дохлыми мухами. Девочка выпила стакан молока и съела горшочек бабки с жареным салом. Напрасно Филипп пытался узнать хоть что-нибудь про неожиданную гостью. Она упрямо молчала и, только окончательно сморившись, сонно промямлила: «Меня зовут Марийка».

Так и осталась Марийка жить на мельнице. Конечно, поначалу Филипп расспрашивал жителей окрестных деревень о пропавшей девочке, даже к батюшке в церковь ходил, но, казалось, Марийка с неба упала. Да и она сама ничего не помнила, кроме имени.

Одурманив запахом сирени, пролетел май. Наступил июнь, и холм окружили деловитые пчелы и шмели. Прикипел душой к девочке Филипп, да и как было не полюбить веселую и шуструю Марийку. Куда он – туда и она. Всегда рядом: и на работе, и по грибы, и у печи. Теперь уже вдвоем по вечерам сидели на крылечке и вслушивались в звуки бора. Бывало, рыкнет какой зверь, а Марийка прижмется к Филиппу:

– Папка, страшно как!

– Не бойся, доченька, – ласково скажет Филипп да и погладит по чернявой головке.

Ближе к осени Марийка осмелела и повадилась ходить в лес за грибами и ягодами. Наберет лукошко и счастливая несется на холм: «Папка, папка, смотри, чего нашла!» Страшно Филиппу было отпускать дочку в бор, да разве удержишь эту непоседу?

– Не броди далеко. Там звери всякие да нечисть лютая, прости господи, – ворчал мельник, крестясь на образы, но на следующий день Марийки уже и след простыл. Тут ничего не поделаешь. Кто лес полюбил – вовек не разлюбит.

Прошло два года. Марийка вытягивалась вверх, а Филипп, наоборот, к земле пригибался. Жили они душа в душу, только вот беда пришла в окрестные деревни. Стали дети пропадать. Встревоженные люди усердней молились. Так всегда бывает: в темные времена ярче лампадки под образами горят.

Филипп с дочки глаз не спускал, а ту все в лес тянуло. Марийка научилась силки расставлять, так что куропатки да зайцы часто попадали на стол мельника. Но до еды ли было?!

– Не пущу в лес. Лойма детей крадет. Уже четверых родители недосчитались! – топал ногами мельник.

– Не боюсь я никакой лоймы! Я ей как дам по морде! Вот так! – трясла кулачком Марийка. – Пусти, папка, хоть у опушки душистых трав пособирать. Зовет меня лес – дышать не могу.

Что оставалось делать Филиппу? В хате не закроешь, к ноге не привяжешь, в будку, как собаку, не посадишь. Страшно было, ой как страшно! Особенно когда приезжие на мельницу крестьяне ошалело мотали головами, мол, опять ребенок пропал, и передавали слухи, с каждым разом добавляя всё новые и новые подробности. Так что лойма, по словам очевидцев, уже выглядела так: невысокая, жилистая, кожа зеленоватая, покрытая коростой, волосы спутанные, когтистые лапы и янтарного цвета глаза. А похищенных детей лойма то ли в озере топила, то ли в лесу прятала.

Снежною бурей проскулила зима, а за ней – вторая, с лютыми морозами, так что нос на улицу не высунешь. Марийка превратилась в красивую девушку, и приезжие на помол хлопцы заглядывались на стройную фигурку в разноцветном андараке[20] и густую копну волос с алыми лентами.

В деревнях по-прежнему исчезали дети, но на своем малом кусочке земли Филипп был счастлив. Все беды были где-то очень далеко, а холм с мельницей покоился точно под непроницаемым куполом. Сколько же радости ежедневно приносила Марийка Филиппу! Послушная, чуткая, заботливая, она предугадывала каждое желание отца. А уж веселушка какая – не соскучишься. Одна забота – походы в лес. Бывало, на целый день Марийка уходила. Сидел на крылечке Филипп и всматривался в просветы между дубами, идет ли доченька. Как увидит – сердце отпускало. Вон бежит красавица то с корзинкой, то с дикой уткой.

Однажды на холм ядовитыми щупальцами приползла беда. Поздно вечером хата Филиппа сотряслась от громких ударов. Мельник выглянул в окно. Во дворе, окутанные космами серебристого тумана, топтались мужики с вилами и топорами. Уже не первый месяц шла охота на лойму. Но не здесь же ее искать, с досадой подумал Филипп и отворил дверь:

– Тише! Чего раскудахтались?

– Позови дочку свою! – громыхнул пузатый Антось, запыхавшийся от быстрой ходьбы.

– Сдурел ты, что ли? Спит она. Да и зачем она тебе сдалась среди ночи?

Антось толкнул Филиппа и ввалился в хату. Шмыг к полатям, а там пусто. Только внутренняя дверь, что из хаты вела в небольшой коридор, а дальше в мельницу, была приоткрытой.

– Сбежала лойма! – рявкнул Антось. – Мужики, в погоню!

Филипп задохнулся от возмущения. Ошибка! Какая ужасная ошибка! Нет, так нельзя. Добрее девочки на всем белом свете не сыскать. Разве так можно, без суда и следствия опорочить человека!

– Только троньте хоть пальцем Марийку! Я до столицы дойду! Я вам жизни не дам! – завопил Филипп и, как был в исподней рубашке, ринулся на улицу.

Слезы и пот застилали глаза, поэтому Филипп двигался только на звук озверевших мужиков. «Не трогайте, не трогайте!» – то кричал, то хрипел он. А дальше все было как во сне. Обрыв, свист топора и сдавленный девичий крик. Убили! Убили!

Филипп очнулся от морока лишь на рассвете. Долго бежал по течению бурной реки, высматривая тело дочери. Куда там! Вдалеке река сужалась, течение ускорялось, вода пузырилась, под камнями кружились водовороты.

За одну ночь Филипп превратился в сгорбленного и угрюмого старика. Он не понимал, зачем теперь дышать и ступать по земле этой грешной, раз никогда больше он не услышит смех Марийки. Возненавидел людей и проклял мужиков, от рук которых погибла дочь. И даже обрадовался, когда через несколько недель вновь исчез ребенок. Марийку не вернуть, но как теперь они будут жить с таким грузом на душе? Страшный грех – убить невинную девушку.

Как-то в августе налетела буря. Прохудившаяся крыша не выдержала такого нашествия. Доска за доской, кирпичик за кирпичиком – мельник с усердием принялся чинить хату и между бревен нашел глубоко спрятанную тряпицу. Развернул и почувствовал, как к горлу подкатила кислая обжигающая рвота. На запыленном куске ткани лежали добрая жменя детских зубов и нательные металлические крестики. Мысли разные крутились в голове, но мельник не давал им возможность пустить корни. Страшную находку закопал, а сам еще с большим усердием принялся за ремонт. И правильно, потому что осень наступила холодная, с надоедливыми косыми дождями.

Однажды Филипп тушил капусту с луком на ужин, когда в окошко нерешительно постучали. Раскрасневшийся от жара печи, он рукавом смахнул пот со лба и распахнул дверь. Бросая на пол ошметки мокрой листвы, в сени ворвался холодный ветер. На пороге стояла лойма.

– Добрый вечер, папка, – тихо прошелестела она.

– Добрый вечер, Марийка. Хочешь кушать? Заходи в хату.

Елена Петровна отложила книгу и внимательно посмотрела на притихших и взволнованных студентов:

– Родительская любовь слепа. Когда дело касается собственного ребенка, непостижимым образом исчезают логика и здравый смысл. Если же случается горе с детьми, то все вокруг теряет всякий смысл.

«Ты ведь в курсе, что у Елены Петровны несчастная судьба? Сын всё по тюрьмам да по тюрьмам, а она одна воспитывает внука», – Женя вспомнил слова Энгеля и понял, что последние предложения преподавательница произнесла специально для него.

В небольшом подсобном помещении было тесно от стеллажей с жуткими экспонатами: заспиртованные иноморфы, чучела птиц-оборотней и анатомические модели разной нечисти. Пахло чем-то резким и неприятным, и даже тяжелые духи преподавателя анатомии не спасали ситуацию. Хотелось захлопнуть дверь, едва приоткрыв ее. Арина Львовна по прозвищу Осьминожка проверяла рабочие тетради за узким столиком и побледнела, разглядев внезапного гостя.

Тонкие руки с кроваво-красным лаком на ногтях суетливо забегали по журналу, учебникам, скользнули на платье и, не прекращая движение, спрятались в волосах. Да и сама Арина Львовна стала трепетать и извиваться (оправдывая прозвище) и, наконец, провела указательным и большим пальцами у губ, словно застегивая рот на замок.

– Бражник, даже не спрашивай у меня про Ярослава Васильевича. Ни слова не скажу!

Женя засунул ладони в задние карманы джинсов и сказал:

– Я не про него хотел поговорить.

Арина Львовна облегченно выдохнула и расслабилась, но руки так и не прекратили мельтешить.

– Группа отправила тебя узнать про результаты самостоятельной по анатомии? В общих чертах неплохо, более подробно – на занятии. Что-то еще?

– Хочу спросить про Аркадия Михайлова, который сам себя называл Хранителем историй. Вы ведь в то время учились в этом самом колледже. Я узнавал про вас. Около пяти лет вы проработали монстрологом в Витебске, а потом получили серьезную травму и вернулись сюда уже преподавателем.

Арина Львовна вспыхнула, по щекам расползлись некрасивые багровые пятна.

– Ничего не помню. Когда это было!

Женя демонстративно плюхнулся на стул, облокотился на стол и оказался так близко к Арине Львовне, что та мгновенно подскочила и пересела на подоконник.

– Я посчитал. Вам было девятнадцать, когда с Михайловым случилось несчастье. Вполне осознанный возраст.

– Бражник, чего тебе надо?

– Что́ студенты между собой говорили о самоубийстве Михайлова? О чем перешептывались преподаватели? Я ведь и так все узнаю, просто лень делать лишние телодвижения.

Прямо на Женю из стеклянной банки пялился пучеглазый жабалак, оборотень-лягушка, застывший в предсмертном изумлении. А вокруг витали ароматы сандала и иланг-иланга.

Чертовы духи́!

Жене захотелось открыть окно и впустить в кабинет холодный осенний воздух.

– Бражник, зачем ты полез в эту историю? Займись тем, чем обычно занимаются парни в твоем возрасте. Посмотри кино, поиграй в компьютерные игры, сходи на свидание. Зачем ты записал тот подкаст? К чему столько драмы? Ты ведь хорошо знаешь Ярослава Васильевича. Он прекрасный человек. Талантливый и достойный. Ему предложили повышение, очень значимую должность. Не порти ему репутацию, вороша прошлое. Поступи правильно. Я в курсе, что вы общаетесь. Он и мой добрый друг.

– Правильно… – задумчиво произнес Женя и скрестил руки на груди. – Арина Львовна, а вы ведь много знаете о том, что правильно. Так? Изменять мужу с коллегой, заведующим кафедрой по воспитательной работе, – достойно подражания. А ведь у вас еще и дети есть? Или это просто вредная привычка?

Арина Львовна, задыхаясь от возмущения, прошипела:

– Ты ничем не отличаешься от Михайлова! Ходишь тут, вынюхиваешь и высматриваешь!

Женя словно в ледяную прорубь нырнул. Хранитель был ему омерзителен до скрипа зубов, и это сравнение стало неприятным сюрпризом.

– Я не собираюсь распускать слухи и тем более шантажировать. И я не вынюхивал. Просто замечаю то, на что другие не обращают внимания. Простите. Это не мое дело. Только вот… Логика взрослых для меня большая загадка. Как-то вы ловко маневрируете в серых тонах и избегаете черного и белого.

Арина Львовна указательным пальцем поковыряла краску на подоконнике и с грустью произнесла:

– Сложно быть взрослым, Бражник. Со всех сторон давят: дай, сделай, оплати, верни, замени, поддержи. Должен, должен, должен… Михайлова я ненавидела всей душой. Меня воротило, когда я встречалась с ним в коридорах. Сутулый, прыщавый, вечно прижимал толстый блокнот к животу. Он еще так неаккуратно ел, разбрасывал крошки везде. Бр-р-р… В конце концов ребята постарше узнали, каким делом он промышляет, и устроили ему темную. Физиономию набили, но он не прекратил. А потом как-то зимой стало известно, что Михайлов выпрыгнул из открытого балкона на седьмом этаже. Только я не поверила ни на секунду. Он был таким самовлюбленным. В глазах читалась безумная жажда к жизни, словно он собирался покорить весь мир, а окружающих растоптать ногами.

– Значит, ему помогли выпрыгнуть?

– В любом случае свидетелей нет, да и прошло уже столько лет! Бражник, зачем тебе это надо? Неужели считаешь, что Ярослав сотворил такое зло? Я имею в виду ту пропавшую девочку.

– Нет! – уверенно ответил Женя и направился к выходу. – Похищение Кати Решетниковой и история Хранителя – это две линии, которые где-то пересеклись. Мне лишь нужно обнаружить эту точку пересечения.

– Бражник, прошу тебя. Ярослав – мой друг, и я вижу, как ему тяжело. Удали подкаст и покончи со всем этим! – крикнула Арина Львовна, но ее слова стукнулись о створку закрывающейся двери и горохом покатились по полу.

Алина Раговская жила в красивом двухэтажном доме недалеко от Севастопольского парка. Однажды Женя уже был у нее в гостях. Года три назад Алина поломала ногу, и одноклассники вместе с классным руководителем навещали ее. Женя тогда удивился, как холодны были глаза матери Алины. Блекло-голубые, почти что серые осколки льда. И абсолютно ровная спина, как под линейку. Взгляд циничный и недоверчивый. Ни дать ни взять главная героиня нуарного фильма.

Женя вышел из автобуса № 100 и направился в мрачный парк. Идея эта изначально выглядела провальной. Фонарей там не было вовсе, ноги утопали в сугробах из опавших листьев, а плавающие в воздухе капельки влаги собирались в зловещих чудовищ. Их хвосты и рога заплетались в искривленных ветвях деревьев, рвущих свинцовое небо на множество кусков.

Он обернулся: сквозь туманную дымку на него глядели красные глаза псутней, мерцающие тревожными вспышками в полумраке. Иноморфы застыли на стволах деревьев, вцепившись острыми когтями в шершавую кору. До проезжей части было уже достаточно далеко, так что Женя хорошо слышал шелестящие взмахи крыльев псутней и их сварливое бормотание. Еще в прошлом столетии женщины сходили с ума, только взглянув на этих тварей, а мужчины корчились в невыносимых муках, но у современных горожан выработался крепкий иммунитет. И все равно Жене было не по себе, что псутни оказались так близко.

Он повернул направо, выбираясь на широкую тропу, но внезапно за спиной почувствовал какое-то движение. То были не шаги, которые все равно смешались бы с шелестом и хрустом листьев под его собственными ногами, а дыхание, осторожное и отрывистое. Где-то вдалеке крикнула ворона, и это побудило Женю двигаться быстрее. Он мысленно проклинал и этот запущенный парк, больше похожий на лес, и разбитые шапки фонарей, и псутней, которые своими глазищами прожигали дыру в его затылке. Они почему-то следовали за ним, перепрыгивая со ствола на ствол. Хлоп, хлоп, хлоп – прыгнули, а затем жуткий скрежет когтей по коре.

Тропинка петляла и вдруг резко оборвалась. Женя заблудился. Надо было с самого начала включить навигацию в телефоне, а не полагаться на память, тем более в сумерках, плавно перетекающих в темный вечер. Он стал кружиться вокруг себя и одновременно расстегивать карман, чтобы вынуть наконец телефон, но застыл, ошарашенный увиденным. В метрах десяти от Жени стоял незнакомец, скорее всего мужчина, в черной толстовке, капюшон которой полностью скрывал лицо, а позади него, рассыпанные в воздухе, мерцали глаза псутней.

– Вот блин! – Женя, спотыкаясь, побежал, а куда – и сам не знал. Он окончательно запутался. За ним охотились. Незнакомец приближался. Скрежет иноморфов становился все громче, теперь он до боли царапал нервные окончания. Ветки хлестали Женю по лицу, легкие горели огнем, а мышцы в ногах отзывались острой болью.

Вокруг сгущался сумрак. Фиолетовые тени подкрадывались со всех сторон, скелеты деревьев проваливались в клубящийся туман. Городской парк превратился в мифический лабиринт, из которого Женя уже отчаялся выбраться. Неожиданно он зацепился ногой за камень, плашмя рухнул на влажную землю и ударился носом. К запаху прелых листьев присоединились металлические нотки, видимо, пошла кровь. Незнакомец уцепился за Женино плечо, повернул его на спину, легко, словно ребенка, поднял вверх и впечатал в ствол дерева. Женя на несколько мгновений отключился, а когда пришел в себя, то понял, что его стопы не чувствуют опоры и воздуха не хватает в легких, а горло сжато крепкой ладонью.

Голос преследователя звучал глухо, с дребезжащими нотками. Неужели иноморф? Так, по крайней мере, можно было объяснить нечеловеческую силу.

– Первое и последнее предупреждение! Перестань вынюхивать. Удали подкаст. Ты понял? Понял? Забудь обо всем.

– Кто тебя… послал? – Женя вдруг осознал, что если незнакомец не отпустит его, то своими могучими руками переломит ему шею, как веточку. Липкий, гадкий страх обосновался в сознании, как непрошеный гость.

– Не твое дело, паршивец! Еще раз повторяю! Прекрати копать! Слышишь меня? Какого черта молчишь?

Но Женя не слышал. Он наблюдал за выныривающими из темноты красными пятнышками. Псутни, размером с небольшую собаку, покрытые шерстью, с перепончатыми хвостами и по одному глазу в центре лба, подбирались стремительно. Они перепрыгивали с дерева на дерево, некоторые ползли по земле.

Какого черта им нужно?

– По… позади, – просипел Женя. Незнакомец обернулся и от изумления ослабил хватку, развернулся и зачем-то шагнул к приближающимся тварям. Женя сполз по стволу и рухнул на колени. Перед глазами – болезненные вспышки. В голове – шум. Псутни бросились на незнакомца все разом. Раздались отчаянный визг и звериное многоголосье. Сил не было и пальцем пошевелить, но Женя осознавал, что если прямо сейчас не сбежит, то его ожидает участь преследователя. Он сначала вслепую пополз на четвереньках, а затем полусогнувшись понесся в сторону мелькающих вдалеке фар автомобилей.

Спустя минут десять-пятнадцать он выбрался из парка. Дрожащими пальцами вытащил телефон и набрал 232.

– Отдел по контролю за деятельностью иноморфов слушает.

– В Севастопольском парке псутни и еще какая-то тварь, – хрипел Женя.

– Вы в безопасности?

– Уже да.

– Представьтесь.

– Бражник Евгений, я учусь в монстрологическом колледже, группа М–12.

– Евгений, отряд монстрологов выезжает по требованию. Назовите точный адрес, чтобы я вызвала для вас карету скорой помощи.

– Все в порядке, не нужно.

– Хорошо, Евгений. Найдите людное, хорошо освещенное место и сообщите о своем пребывании родителям или другим значимым для вас взрослым. Мы остаемся на связи!

Но Женя не стал звонить родителям, а, стряхнув грязь с джинсов, поплелся к дому Алины Раговской, на этот раз минуя парк и включив навигацию в телефоне.

– Да где тебя носит? Я миллион сообщений послал! – топтался на пороге Михей. Окна коттеджа сияли разноцветными огнями, стены тряслись от громкой музыки. – Что у тебя с физиономией? Вот лихоматара! Это кровь?!

– Да хрен с ней! – Женя оттолкнул друга, ввалился в холл и заорал: – Пить! Дайте воды!

Парни и девушки сбежались к Жене и с любопытством уставились на его опухший нос и кроваво-коричневое лицо. Артем опомнился первым и притащил с кухни пластиковый стакан. Женя опрокинул в себя содержимое и чуть не задохнулся от огня, охватившего горло и легкие.

– Ты что мне принес, идиот?

Артем пожал плечами:

– Не знаю. На столе стояло.

Михей замахал руками на молодых людей:

– Да идите уже! Бражника не видели?

У Жени перед глазами все поплыло. Очертания фигур потеряли резкость, а недавние события внезапно приобрели романтическо-приключенческую атмосферу. Страх испарился в одно мгновение.

Из толпы вынырнула встревоженная Виджая с пакетом замороженных овощей.

– Положи к… как это сказать? Выше носа. Переносица! Кровь идет под нос. Ты пришел, но пришел в плохом виде. А на столе никто не играл.

– А я что говорил! – почему-то заулыбался Женя. Он уже слабо контролировал свои эмоции. Заглянул за плечо Виджаи. Юноши и девушки прятались в углах и коридорах, кто-то танцевал, но большинство пялилось в экраны телефонов. – Ча-ча-чатурведи, а ты сегодня ничего! Юбку бы чуть покороче.

Виджая с удивлением посмотрела на своё желто-коричневое платье с индийским орнаментом, которое и так едва прикрывало колени.

Михей возмутился:

– Артем, дебила кусок! Тебя просили воды принести. Жека, ты с кем-то подрался?

Но Женя не успел ответить, потому что со второго этажа спустилась Алина и рявкнула:

– Бражник, ты с какой помойки пришел? Потом полы везде помоешь. Понял? Пошли, отведу тебя в ванную. Эй, люди! Музыку погромче и света поменьше!

А дальнейшие события закрутились в пьяном калейдоскопе звуков, запахов и картинок. Потом у Жени были провалы в памяти, и только некоторые сцены всплывали в сознании. Вот он в ванной комнате доказывает Алине, что ее мама – Снежная королева.

– Клянусь, она выглядит как кусок льда. Но очень красивый кусок льда. Она ест горячую еду? Уверен, что нет.

– Твою ж, Бражник, что ты выпил такое? Моя мама бизнесвумен и сейчас в Казахстане по работе.

А вот он танцует с какой-то девушкой. Она крепко обнимает его за шею и прижимается всем телом. Они целуются, и вокруг почему-то раздаются аплодисменты. Девушка куда-то тащит Женю, а он не против, потому что слабо соображает, что происходит. Она скользит руками под его свитшот, дышит тяжело и прерывисто. Внезапно из полумрака выныривает Михей, и вот Женя уже стоит во дворе и дышит холодным воздухом.

Стало намного лучше. Глаза начали фокусироваться на предметах, и исчезло головокружение. Перед Женей стоял Михей и гневно рычал:

– Еле оторвал тебя от этой… Впилась в тебя, как клещ. Лихоматара! Жека, ты что творишь? Тебя не сфотографировал только ленивый. Завтра все студенческие чаты будут трещать от твоих пьяных фоток.

– Я не виноват. Меня опоили. Артем что-то дал. Еще немного, и пойду домой. Да успокойся! Я, можно сказать, сегодня второй раз на свет родился. Потом расскажу.

Но Михей не собирался успокаиваться:

– Скотина ты, Жека!

– Чего это?

– Ты ведь знаешь, что нравишься Виджае. Зачем ты у нее на виду целовался с этой… м-м-м?..

– А она мне не нравится! – крикнул в ответ Женя и вдруг заметил на пороге в кругу желтого света хрупкую Виджаю со вздрагивающими плечиками. Она пронеслась мимо них, обдавая ароматом какой-то специи, выскользнула на улицу и побежала в сторону трамвайной остановки.

– Ты или не понимаешь, или даже не пытаешься понимать чувства других, – тяжело выдохнул Михей и обкрутил вокруг шеи ярко-фиолетовый шарф. – Сухой и шершавый, как пятка моего деда! Ты хоть кого-нибудь любишь, а?

– Эрика, – прошептал Женя и спустя какое-то время добавил: – Знаешь, все-таки лучшее состояние человека – трезвое. Если когда-нибудь еще увидишь в моих руках стакан с каким-нибудь спиртным, смело бей мне по морде. Ненавижу не контролировать себя… Я видел несколько машин, припаркованных возле дома. Меня может кто-нибудь подкинуть домой? Кажется, я не дойду.

– Сейчас узнаю.

У Жени тоже была вредная привычка. Он часто не обращал внимания на мелочи, в том числе на такие, как люди.

Женя вернулся домой в двенадцатом часу и чудом не попался на глаза родителям. Они смотрели кино в гостиной, верхний свет не включали. Эрик плохо себя чувствовал и, «наевшись» лекарств, рано лег спать.

– У меня все в порядке! – Женя ураганом пролетел рядом с родителями и юркнул в ванную, чтобы принять прохладный душ и окончательно привести себя в порядок. Он заглянул в зеркало: распухший нос и поцарапанное лицо. Решил утром рассказать родителям про псутней, но про преследователя он, конечно, умолчит. И так достаточно драмы!

После того как родители отправились в свою спальню, Женя заварил крепкий чай с лимоном и вернулся к себе в комнату. Установил микрофон на столе и включил на компьютере программу для записи. Подумал о Виджае. Разве он ей что-нибудь обещал, кроме занятий по русскому языку, которые в итоге оказались ей не нужны? Он может обниматься и целоваться с кем угодно. Сделал мысленную пометку: никогда не пить что попадется, всегда проверять. Самое страшное, что может случиться, – это потеря контроля.

Женя вспоминал музыку, которая звучала на вечеринке, огромные блюда с чипсами и орешками, приятную текстуру кожаного дивана в гостиной. На нем он валялся с той девчонкой.

Как же ее звали? Варвара? Нет! Даша? Да ладно!

На самом деле Женя боялся даже мысленно вернуться в парк и признать очевидное: это Ярослав Энгель отправил головореза, чтобы напугать своего любимого студента. Видимо, рассчитывал, что Женя струхнет, но он только еще сильнее разозлился. Любопытство назойливо щекотало нервы. Сделал еще одну пометку: позвонить в ОКДИ и спросить, что́ монстрологи обнаружили в парке. Нашли ли они чье-нибудь тело или хотя бы следы кого-то еще, кроме псутней?

Женя допил свой чай и постучал ногтем по микрофону:

– Раз-два-три… Оправдывает ли тяжелое детство ужасные поступки? Можно ли голодному воровать, а несчастному – отбирать счастье у других? Я хочу познакомить вас с вечно юным Аркадием Михайловым. Я знаю, что у нас о мертвых принято говорить или хорошо, или никак. Разрешите нарушить это правило, потому что без основательного копания в прошлом разобраться в настоящем невозможно.

Меня зовут Бражник. Я ведущий подкаста «Криминальный мизантроп». Вы слушаете вторую серию «Обрывков растерзанной безмятежности». Но как связаны истории Кати Решетниковой и Аркадия Михайлова? Кажется, что это две линии, идущие параллельно. Вот только я нашел точку пересечения. И это Анна Энгель.

А давайте-ка сначала! В неблагополучной семье, у пьющих родителей жил-был Аркаша. Затюканный одногруппниками парень, который, однако, имел талант. Он был очень наблюдательным, а еще всеми фибрами души стремился вырваться из бедности и безызвестности. Путь, правда, он выбрал странный…

Женя подробно описал, как к нему в руки попал дневник Хранителя, его содержимое, встречи клуба «Живая библиотека» и сделал акцент на истории Анны Энгель. Закончил эту серию подкаста следующими словами:

– Представьте, что в вашем распоряжении оказались секреты нескольких десятков людей. Как бы распорядились с этим богатством? Сохранили? Или же по примеру Михайлова принялись шантажировать? Вообразите, что вы держите в руках книгу с секретиками шестнадцатилетней девушки и одновременно подробностями частной жизни уважаемого преподавателя, которые они хотели бы скрыть от окружающих. Большое искушение. Правда?

Аркадий переступил черту и заплатил за наглость. Но мне интересно, кто взял на себя роль палача и распорядителя жизни? Почему несчастный случай, по официальной версии, случился после истерики Анны Энгель в присутствии библиотекаря Агаты Вениаминовны, когда девушка едва не призналась, что случилось той роковой ночью у нее дома?

Я со своими напарниками продолжаю расследование, но теперь нам нужно получить ответы уже на два вопроса. Кто похитил Катю Решетникову? И была ли смерть Аркадия Михайлова случайностью? Анна Энгель, если вы слушаете этот подкаст, то позвоните мне. Будьте смелой!

Меня зовут Бражник. И помните, истина существует, просто иногда стоит пошире распахнуть глаза, чтобы ее увидеть.