Кабинет в двадцать квадратов, четыре стола, один завален серыми, раздутыми от скоросшивателя папками, сверху герб, возле напечатанного «Дело № __» рукописный номер – один, восемь, три, шесть, пять, пять, два, семь – и каракули, среди которых опознать можно только «р» и «у». Пластиковая створка окна открыта вовнутрь, в щель влетает ветер, трепет серые вшитые страницы, которые торчат из картона.

Мужчина в голубой рубашке машет одной из папок, ткань на груди прилипла к коже и промокла насквозь. Он сидит на черном стуле. Когда наклоняется близко к столу, за ним на уровне спины видны глубокие трещины дешевого дерматина. Из них белыми реками торчат извилистые прожилки поролона. Мужчина шумно дышит, вытирает рукой капли со лба, подносит к носу и рассматривает их на пальцах. Одна крупная капля прокатилась непойманной по короткому носу и упала на белый лист, размыла синие чернила. Рубашка цыкнул, смял бумагу и закинул под стол пристрелянным броском.

– Перепишу все заново. Когда вы последний раз общались с Денисом Скуратовым?

Я смотрю на Рубашку, а затем на пол, в основание стула. У него не хватает трех колесиков и только черные куцые клешни торчат. Представляю, как Рубашка, брюхатый и потный, накрывает кого-то собой, тычется и роняет капли с носа.

– Лично – седьмого июня. Переписывались тоже только в этот день.

– А перед этим?

– Седьмого мая. А до этого – седьмого апреля, – отвечаю я на опережение.

Рубашка хмыкает, но не комментирует.

Через стол от него сидит худой мужчина и с нажимом корябает по белому листу. Он ставит две размашистые петли – поменьше и побольше – и передает бумагу Рубашке. Тот пробегает по строчкам, его брови удивленно ползут вверх и переходят в две складки до середины лба. Худощавый поднимает взгляд:

– Могу идти?

– Да, мы вас вызовем, если что-то еще потребуется.

Худощавый кивает, уносит хилое тело и закрывает дверь.

Я рассматриваю лицо Рубашки: нос вдавленный, носопырки вздыблены, как у пекинеса. Убеждаю себя: он скорее потешный, чем мерзкий. И решаюсь на вопрос, на который сама не могу ответить.

– Мне передали родственники Дениса, что на месте смерти нашли следы горючего. Правда?

Лоб Рубашки разрезается на три части продольными бороздами – сигнал натужной умственной работы.

– Да, был бензин. Но это не главное. Мог кто-то и поджечь же.

Рубашка отвечает спокойно, не бьет по рукам в духе «куда лезешь, сопля» или «следствие разберется». Не мудак, получается.

– А что главное? – пользуюсь я его расположением.

Рубашка опускает лицо, смотрит на лист, роняет еще одну каплю с носа и начинает после тяжелого выдоха:

– Записку нашли. Он ее запрятал в металлический футляр из-под губной гармошки, поэтому осталась целой. Запросили у родителей примеры его почерка, отправили графологам на экспертизу.

– А что он там написал? – делаю паузу. – Или не он, – говорю я и поджимаю губы, как будто сейчас случится что-то плохое.

Рубашка смотрит на меня внимательно рентгеновским взглядом. В воздухе между нами замирает горбатой тенью вопрос: «Почему я должен это тебе рассказывать?»

– Ден – мой лучший друг. Мы с ним дружим со школы, – торопливо отвечаю я.

– А я думал, девушка, – признается Рубашка и тоже поджимает губу, как будто ляпнул что-то скверное.

– Ну, я его один раз поцеловала, но мы не продолжили, – зачем-то откровенничаю я, и становится неловко. – Просто иногда дружба дороже, понимаете?

Рубашка кивает. Затем чешет кожу на макушке под потными волосами, вытирает влажную руку о штаны и уже сухой открывает папку, листает до середины, переворачивает вверх тормашками и пододвигает ко мне.

В развороте слева печатный текст, а справа – фотография. На ней коммунальная квитанция со значком «Газпрома» и таблицей платежей. Под ней текст от руки из сплюснутых острых букв: «Я умер, позвоните Оле».