Я часто вспоминаю один двор в нашем старом городе. Он был одним из немногих, возможно даже единственным, который закрылся от дорог и машин. Внутрь можно было попасть только через узкий проход между двумя домами, которые выстроились буквой «п», соединили рукава-пристройки, будто танцевали вальс, но стояли крепко, защищая громадой, как античные великаны. Их стены выцвели пятнами и напоминали черепаший панцирь, а верхушки оборачивали небо в прямоугольную рамочку из крыш.

Мы нашли это место с Деном и Егором случайно. Блуждали по городу, искали незаплеванные лавочки, зашли в проход и остались.

Двор был большой, словно парк, и здесь до конца сентября бурно росли цветы. Кажется, их никто не пытался приструнить, запрятать в покрышку или обложить кирпичами. Они были прирученными, но с диким нравом: разрастались кустами, крепкими стеблями подбирались к домам, крошили корнями асфальтовые дорожки и, кажется, хотели весь двор превратить в сад.

Самыми мятежными были разноцветные мальвы. Они сбились в заросли, вымахали до окон первых этажей и подпирали стены, чтобы те не выпячивались пристройками и балконами. Вторыми по силе были пурпурные астры. Башковитые, собранные из объемных зубчиков, они пылали ярко и росли вдоль дорожек охапками, вспучивая корнями асфальтные корочки. Петуньи с белыми каемками и густой фиолетовой сердцевиной, подбирали под себя землю и сплачивались в объемный цветистый шар. Иногда их прорежали дельфиниумы: синими башенками они протыкали холмик и возвышались над ползучими цветами.

Особой наградой нам, путникам, искавшим всего лишь чистую лавочку, стали жильцы. Как будто кто-то обошел полземли, стоптал дюжину ботинок, нашел самых добрых и заселил их в вальсирующие дома, оставив всех говнюков снаружи. Здесь жила врач, которая читала романы про ведьм, преподаватель истории в прямоугольных очках и с серебристой бородой, кошатница, увлеченная космосом, слегка сумасшедший пенсионер в велосипедном трико, со взъерошенными седыми кудряшками, муж с женой лет пятидесяти, которые разговаривали с голубями, молчаливый парень в кепке, вечно склоненный под капотом старенького «фольксвагена», и белая кошка Маруся – уличная, но с многочисленными привилегиями. Был еще кто-то, тоже прекрасный, но слишком тихий, чтобы я запомнила.

В самом центре двора, как главная достопримечательность, росла ива: огромная, с тяжелыми вислыми косами. Обычно ивы живут лет сорок, но этой было не меньше ста. Она стояла мудро и спокойно, молчаливая, с волосами до земли. Под ней дети строили себе шалаши из картонок, палок и кусков ткани и раз в неделю проводили экскурсии взрослым по билетам из листочков.

Даже бедность здесь была достойная – трещины в фундаменте, сношенные пиджаки, обмен кабачками и банками, – но без отчаяния и нищеты.

Мы околачивались здесь после школы и в выходные, до самых холодов. Никто из местных не спрашивал, почему мы бездельничаем, почему не беремся за учебу, за будущее, за ум. Никто не наставлял, что нам делать и как жить, и не пугал, что из нас не выйдет ничего путного. Этот двор мы объявили безъядерной зоной, всех людей в округе – родней. Мы писали здесь свои законы: не важно, кого ты любишь, сколько живешь, в кого ты веришь, чего добился; в этом месте ты будешь равен всем остальным. Ты можешь быть смешным и хорошим, любимым и добрым, сумасшедшим и помешанным, дураком и бездельником. Если на свете и был где-то компромисс между нашим утопизмом и действительностью, то он был внутри вальсирующих домов в старом городе.

В один из майских праздников, которые мы провели там, Ден сколотил простенький стол из кусков фанеры. Кто-то из местных, уже не помню кто, вынес бежевую скатерть, кто-то пузатый чайник с чашками из тонкой керамики, кто-то стулья. Пока наши сверстники травились паленым пойлом, мы по вечерам пили чай. Сначала мы перестали ходить на вечеринки, затем нас перестали туда звать. Прокуренным однушкам мы предпочитали тихую болтовню, разговоры с цветами, читки пьес и звезды в телескопе. Мы жили по-своему, не смешиваясь и не заимствуя.

Все произошло в пятницу, хотя, может, и четверг. Весна была уже такая теплая, что можно было лежать на земле. Мы с Егором валялись под ивой, черкали свои манифесты в тетрадях. Иногда приходила Маруся и терлась боком о плечи. Из перешейка между вальсирующими домами и улицей появился Ден. Он волочил что-то тяжелое: шел медленно, запинаясь ногами. Мы подорвались к нему, облепили, разделили ношу. Ей оказалось старое кресло. Оно пахло одинокой старостью и грязным прогорклым телом. Мы стонали, отфыркивались, боролись с тошнотой, но помогали тащить.

Его поставили недалеко от фанерного стола, тем самым намечая конечный пункт, но пока не забегая вперед: сначала нужно счистить грязь, выбить вонь, уподобить всему чудесному вокруг, а потом присоединить к столу. Не знаю, зачем нам понадобилось это злополучное кресло, за столом места хватало всем, но Ден уже упоролся, притащил его из какой-то дали, чуть не сломал себе хребет, поэтому нести обратно, как нам тогда казалось, было не меньшей глупостью, чем оставить.

Мы мыли кресло водой из садового шланга, терли его тряпками, сушили, перекрашивали и лакировали. И вот, когда оно стало «нашим» – светлым, красивым, приятно пахнущим, – объявился его прежний хозяин.

Наверное, его дом не вальсировал, а стоял трухлявой кучей под снос. Наверное, у него не было ни цветов, ни ивы, ни стола с чаепитием. Наверное, у него не было родных и любимых, или они были чудовищами. Мы не знали, откуда он взялся, как он узнал, где это кресло, с чего он вообще решил, что оно его, зачем оно ему было так нужно, и вообще, кто он такой. Какой-то черт в коричневой куртке с серым лицом, гнилыми зубами и облысевшей головой.

Когда он вошел во двор, вокруг потемнело и воздух моментально остыл. У него была с собой нагайка с шайбой на веревке. Он замахнулся, выпустил хриплый рык, стегнул по Марусе, и мы подскочили от кошачьего стона.

Он пошел на нас, и мы поняли, что договориться словами не удастся.

– Это мое!

Новый рык долетел до верхних этажей, оттолкнулся от крыши и вернулся скрежетом металла по стеклу. От таких звуков хочется бить себя по ушам, от таких звуков каменеет живот. Зло в том человеке было абсолютным, дистиллированным, очищенным от других примесей. Кресло даже, может, и не его было, но такими поводами устроить расправу не разбрасываются.

Мои реакции барахлили, я вкопалась в землю и считала: раз, два, три. На седьмой меня повалили, на девятый я услышала хруст, на одиннадцатый – крик, на тринадцатый – стон, на пятнадцатый – все потухло.

В больнице я узнала, что Ден закрыл меня собой. Мужик с нагайкой сломал ему зуб, вывихнул челюсть и раздробил ключицу. Ночью того же дня черт вернулся и поджег двор. Сгорели цветы, ива, детский шалаш и Маруся, которая забралась на дерево, металась по стволу и не давала себя спасти.

Мы больше никогда не возвращались в тот двор.