На следующий день я уехала первым автобусом. С мамой поговорила дежурно, через три заслонки: да, умер, в новостях пишут, что сам себя убил, да, мне будет его не хватать.

Мама – мой стыд, мое уязвимое нутро. Она смотрела на меня с какой-то нежной жалостью, как на вроде любимую, но неудавшуюся дочь. Будто она лепила вазу на гончарном круге, а потом механизм сошел с ума, глину закрутило вихрем, и вышла уродливая коса вместо ровненького сосуда.

Под материнским взглядом я чувствовала себя бракованной. Поэтому каждый раз, когда я ее подводила, я будто отвоевывала право не совпадать с ее личным образцом. У меня даже немного получалось: я коллекционировала провалы, ломала ожидания, отрывалась от семьи, а потом стыдилась себя и бежала обратно, соответствовать. И так по кругу, до блевоты.

Если по правде, то я и впрямь была с браком: с детства слабо чувствовала боль. Могла откусить кончик языка или вырвать качающийся зуб и почти ничего не испытать, кроме пощипывания. Ушибы и порезы я ощущала лишь легкой теплотой, а переломы становились просто неудобством из-за несгибаемого гипса. Как-то раз я осталась одна дома и грохнулась с лестницы между этажами. Мне тогда было пять или шесть. Столкновение с порожками ступеней я помню: ворсистая грубоватая дорожка царапала кожу. А боли – нет.

Вниз я скатилась кубарем, отбивая бока, голову, спину, живот, и так повеселилась с этого, что после приземления забралась наверх и снова рухнула с лестницы. Мама застала меня после третьего круга, уже в крови, как в фильмах ужасов. В больнице помимо многочисленных ушибов и ран у меня нашли сотрясение.

В жизни без боли не нашлось ничего хорошего. Я вредила телу и все время ранила его. Сначала ненароком: просто узнавала мир через грубое столкновение. А потом специально нарывалась на боль, чтобы испытать, что это значит. Мою мутацию признали болезнью. Люди с такой штукой мало жили и хотели поскорее умереть. Это многое объясняло во мне.

Родители строили планы, где я врач, детский или хирург, спасала жизни, выходила замуж, рожала им внуков. Тогда я бы уверенно возвращалась домой, не пряталась бы в комнате, а сидела бы подолгу на кухне, правильной и нормальной, рассказывала бы маме истории из моей эффектной жизни: ипотека в зеркальном небоскребе, окна в пол, выходные за городом. Она бы смотрела на меня так, будто я оббежала вокруг земли и только что финишировала: ждала с объятиями, цветами, поздравляла и гордилась. А я живу абы как: в чужой однушке, без успехов в работе, без планов на жизнь, с единственным другом, теперь уже мертвым.

К родителям я всегда приезжала дежурно и возвращалась пустой и разбитой. А после собирала себя по кусочкам и волевым усилием выписывала причины для существования. Хотя зачастую хочется сдаться, мол, о’кей, Бог, не вижу ни малейшего смысла продолжать, я даже на что-то элементарное, с чем справляются уличные кошки, не гожусь, верни меня обратно, ок? Раньше я цеплялась за Дена, раз есть он, то буду и я. А теперь?

Девушка, которая написала Дену в день его смерти, была в Сети седьмого июля, а сегодня уже одиннадцатое. Ее зовут Вера Салимова, у нее в ленте я нашла попугаечные скетчи: пары на лавочках и фактурные старички, модники в кафешках, люди на рынках. Меня раздражала эта пестрота, будто она жила в изолированном цветочном городе и не всматривалась в темноту последних лет. А потом вспомнила свои пределы правды – с этой я готова сжиться, а эту уже не вывезу – и обнулила все претензии.

В профиле было много фотографий и самой Веры: вот она дурачится в льняном сарафане на фоне арочной двери, вот танцует в синей сорочке под дождем, есть крупные портреты – глаза закрыты, пальцы утонули в черных волосах, вот она в контрастном свете на фоне окна растягивается в ласточке.

Я отмотала ленту вниз на два года, нашла карандашные рисунки и те самые линии-струнки, тянущие лицо к углам листа и за пределы. На них – сердечко от Дена. Почувствовала себя глупой и преданной, хотя на самом деле предпочла бы не знать. Нам было по двадцать четыре, логично, что любовные эпизоды случались. Но я их старательно игнорировала.

На наш идейный ковчег мы с Деном отношения не брали. Помню, как в старших классах на вечеринке, на которые нас еще тогда звали, увидела его выходящим из двери чужой родительской спальни. В нее ходили парочками, а одиночки, как я, даже не знали, как она выглядит изнутри. Представляла ее пошлой, похожей на комнаты отдыха в дешевых саунах: с красными стенами, пушистой накидкой на кровати и репродукциями картин в пластиковых рамках. Из этой же комнаты вышла девчонка из параллели: перепуганная, встревоженная, постоянно поправляла челку, которая прилипла ко лбу.

Она немного пошаталась призраком по квартире, а потом слилась с темнотой балкона, хотя не курила. Ден ни разу не подошел к ней, даже когда она долго обувалась, долго со всеми прощалась, долго мялась на пороге, рылась в сумке, вспоминала, где ее ключи, и когда выходила наконец из квартиры, озираясь. У меня не было к ней ни сострадания, ни солидарности и никаких мыслей в духе «подруга, он тебя не достоин». Тогда конструкция нашей дружбы с Деном держалась на нас троих – он, я и Егор, любые новые люди могли ее скособочить или вовсе опрокинуть. Интересно, уже тогда была Вера?

Что означало «До встречи на Сириусе»? У Дена с Верой были свои приколы? Специальные места? Они должны были встретиться, а значит, она могла быть последней, кто видел Дена живым. Со своего аккаунта я написала ей:

Привет, Вера. Мы не знакомы, я близкая подруга Дена. Он погиб седьмого числа. Мы могли бы встретиться? У меня кое-что не срастается, возможно, ты могла бы помочь.

Палец завис над «отправить». Если Ден ее по-настоящему, не по-мутантски любил, то сталкиваться мне с ней не хотелось. С другой стороны, что я теряю? Да и что мне осталось терять? Сейчас нужно отложить все гнусное во мне и во всем разобраться.

Рассчитывать больше не на кого, следователь со мной так и не связался. Да и было ли следствие? Подумаешь, Ден, какой-то очередной жмур, не выдержал жизнь и сам откинулся. Что тут расследовать. Это мой шаткий мир потерял опору, качался и норовил рухнуть. Он и без того напоминал безумную дженгу: в основании башни – Ден, дальше – слои из наших безумных идей, а сверху я. Это что-то вроде трех черепах и китов, такое авторское мироустройство с признаками зависимости, безумия и скрытой надеждой рухнуть уже когда-нибудь наконец. Я хреновый архитектор, но как есть. Сейчас, когда Ден становится мерцающим в этой конструкции, мне нужны новые смыслы, новые причины открывать глаза. Например, доказать, что он не убивал себя.

Кликаю отправку. Вера не была в Сети с седьмого, а сегодня уже одиннадцатое. Возможно, у нее просто интересная жизнь. Опубликует пару пятнистых скетчей, подпишет легко и бездумно и побежит в сорочке по улицам, со смехом и акробатикой. А совпадение дат – просто совпадение. Логика для меня неестественная, но хоронить второго человека за неделю, пусть и неприятного, перебор.

Я загуглила строчку «до встречи на Сириусе» на случай, если это зацепка запутанной истории. В выдаче со схожим названием нашлась только программа по изучению звезд и тематическая встреча в библиотеке. Все остальное – про космос и университет. Я долистала до третьей страницы поиска и забила. Фраза ровно ничего не значила, кроме того, что имела в виду Вера. Но что?

Я зашла на новостной сайт редактора, на которого сорвалась. Наверное, надеялась, что за минуту телефонной истерики он во мне разобрался, отделил ярость от боли, расчувствовался и убрал эту несчастную строчку про самоубийство. Но новость осталась без изменений.

Я пошла в комменты. Несколько человек спрашивали, откуда информация, просили ссылки на официальные пресс-релизы и требовали зачем-то подтверждений. Чувств к покойнику они наверняка не питали, да и разобраться вряд ли хотели. Зачем тогда писали? Разгоняли панику, умничали или выливали тревожность. Один из юзеров рассказал, как наркоман в доме его матери сгорел из-за непотушенной сигареты, как бы намекая, что и такой вариант в случае Дена возможен. Следующий «криминалист» уже не выдвигал версий, а авторитетно заявлял: все это из-за наркотиков – и пожары и самоубийства. По его мнению, нормальные люди и жить хотят, и с огнем не играют. Подтверждений этой гипотезы никто из посетителей не просил, видимо, обвинять во всем наркоманов было делом приятным, не зря же мы перевидали десятки плакатов с ряженым в черный халат скелетом с косой и подписью: «Наркотики – смерть». Люди просто на слово верили и соглашались: семью лайками и двумя комментами в духе «да сто пудов обдолбался».

Остальные комментарии никакого отношения к новости не имели, будто оказались тут случайно: «В совке такого не было», «Пролилась кровь!», «Выпучат глаза и несутся как угорелые». Спустя четыре страницы комментариев у меня появился любимчик. Юзер, помеченный как «Господин Никто», писал: «Он мог бы спастись, но струсил». Туман, бессмыслица, загадка – все как я люблю. Как же легко разочароваться в людях, когда у них все злое, глупое и пустое. На пятой странице нашла сообщение от комментатора Лизы: «У меня подруга умерла на следующий день, тоже сгорела».

Я проверяю догадку, которая пришла на ум первой. Она очевидная, на поверхности, но требует мужества. Ввожу в поисковике «Вера Салимова». На втором месте в выдаче новость от восьмого числа – «Молодая девушка сгорела в съемной квартире». Пишу Егору:

Можешь пожить у меня какое-то время?

Опять жить расхотелось?

Не как тогда, а прям по-настоящему. Думаю о смерти как о чем-то приятном, освобождающем. Мне страшно.

Егор ничего не отвечает. Выхожу на балкон и, чтобы не смотреть вниз, считаю непотушенные окна в доме напротив – сорок два. Пиликает уведомление, а там абзацы, заранее написанные и обдуманные, приходят с такой плотностью, что между ними ни слова, зубочистку не просунуть.

Оля, мы с тобой не виделись год. А сейчас ты не даешь мне выбора и нагружаешь собой.

Если я не приеду, а ты себя убьешь, то это будет означать, что я мог спасти, но не спас. Это почти убил.

Нельзя ворваться заново в жизнь только потому, что тебе невыносимо плохо.

Единственная ценность во мне для тебя – вовремя тебя потрясти, чтобы подумать или постоять рядом.

Поэтому Ден и отдалился от тебя до раза в месяц. Ему тоже надоело, что ты вся на нем завязана.

Но хватит за людей цепляться как за поводы жить. Что-нибудь уже сделай со своей пустотой без нас.

Нельзя так всю себя складывать другим людям на голову и дергать своим патологическим отчаянием: если рыпнешься, то окажешься виноватым в смерти.

Я уже находился по этому кругу. Я больше не согласен. Я хочу, чтобы ты не за других цеплялась, а в себе нашла все эти поводы зачем и почему.

Прохладный воздух студит горячее лицо, синева отражается в потушенных окнах. Я смотрю вниз: как же привлекательно. И я так честна в этом с собой, ни капли не рисуюсь, даже ищу людей, чтобы себя уберечь, и повод, чтобы остаться. Я правда стараюсь и сейчас могу только эту правду вытерпеть, хотя и в сообщениях Егора ее полно.

Егор затих, и я отвечаю:

Ты вроде дело говоришь, но от этого только хуже.

Лимит на спасения от других переполнен. Придется как-то самой.

Во сне я вновь на школьной вечеринке и ищу по комнатам Дена. Я знаю, что уже так делала, и уже не нашла, и, возможно, это мой последний шанс, чтобы отыскать и все исправить. Дохожу до той самой спальни, куда ходят парочками. Берусь за золотистую ручку, открываю дверь и шагаю внутрь темноты. Свет из коридора ярким лучом залезает в комнату следом, а потом рассеивается по ней мягким сиянием, тьма расступается, рассекречивая пару. Вижу на большой кровати Дена, на нем – Веру. Они переплелись телами, как два сросшихся дерева, громко дышат в рассинхрон. Задираю голову и вижу блядский зеркальный потолок. В нем я с Вериным лицом. А мое – у Веры. Из глубины нутра поднимается теплый, густой мед. Он заполняет живот, легкие, грудь, греет изнутри замершие органы, доходит до горла, подслащивает горечь, остывает, сцепляет все тело, обездвиживает и проводит по нему две сладковатые волны.

Я приседаю на пол, ноги становятся вялыми, не выдерживают веса тела и складываются на пол. Я падаю. Перед глазами вижу спину Веры. Она расходится во всю ширь, собирается в смятую ткань. По ее позвоночнику тянутся цифры. Они подпрыгивают, сжимаются, расправляются, работают вместе с мышцами, и я не могу разобрать значений. Вижу сначала двойку, за ней единицу, через рябь от тряски рассматриваю ноль и снова два. На конце – двадцать три.

Ден и Вера громко дышат, сталкиваются животами, разъединяются, отбивают тело о тело ровный ритм, сотрясают комнату. Я, все еще желейная, бескостная, без сил на движения, лежу на полу и осматриваюсь: светлые стены, белая двухспалка, тумбочки по обе стороны, на одной – стопка книг. Подползаю к ним червем: все о Боге.

На стенах вспыхивает красноватое свечение. Перевожу взгляд на Дена с Верой и застаю их горящими. Громкое дыхание переходит в стон, их ноги уже в огне. Он поднимается по спинам, ярко, как будто плеснули бензина, поджигает волосы Веры и мое лицо. Тела трепыхаются, становятся черными на рыжем. Огонь забирает кровать, ползет по полу и подбирается ко мне.

Я боюсь огня. Я кричу Дену, будто он может мне помочь. Сама не бегу и не спасаюсь. Огонь охватывает мои ступни, мне не больно, не горячо. Снаружи, из-за двери слышу птичью трель, которая будит меня по утрам. Открываю глаза в своей комнате.

Хватаюсь за телефон, мое спасение от кошмаров. Прохожу внутрь карандашного портрета, захожу в диалоги, открываю сообщения от меня – обе галочки синеют. И снова засыпаю, в этот раз без снов.