Душевую кабину заполнил кумар. Хотелось не только смыть кладбище, но и прокипятить тело. Кажется, что я пропахла смертью, унесла ее с собой. Я читала роман, где женщины обмениваются кожей: снимают, как комбинезон, через шрамы и надевают чужую. Я бы свою тоже стянула и отдала в химчистку. Она мне в целом нравится: гладкая, мягкая даже на стопах, но этот кладбищенский запах из помета грачей, синтетических цветов, поминальной водки и сырой земли не побороть даже растворителем.

Моя кожа раскраснелась от кипятка и жесткой мочалки, уже горит и чешется, как от комариных укусов, еще немного – и останутся ссадины, хватит кожу мучить. Раздвигаю душевые дверцы, иду к мутному отражению в зеркале, вглядываюсь и вижу трещину посередине, от головы до живота: расхожусь на две части, как дерево после молнии. Ден, ты был моей левой или правой? Если бы я назвала тебя своей половиной, ты бы промыл мне рот с мылом. А сейчас уже ничего не сделаешь.

От двери ванной – пять шагов наискосок, чувствую себя шахматной фигурой, перемещаясь по этим квадратам родительского линолеума, три приставными, поворот, еще четыре размашистых шага – и я на кухне. Подхожу к крану: мыльница справа, губка слева – таков мамин закон. Мир пойдет прахом, сгинет, сгорит в пожаре, перекувырнется на голову и обратно, но мыльница с губкой останутся на месте. Любые перестановки и возражения в духе «а какая разница?» приближают смельчака к кончине.

Открываю холодильник, в отсеке для яиц – разброд: пустые ячейки случайные, без логики. Сначала навожу порядок, а потом беру два крайних – мамина дочка.

Вообще яйца невкусные, в любой интерпретации, – хоть вари, хоть жарь, хоть чистым золотом поливай. Но их все равно все едят. Утром швырнул их на сковороду и пошел чистить зубы – понимаю, удобно. Я тоже научилась их есть, сначала на завтрак, а потом как прижмет: если нет времени, сил или ничего другого съестного. Их можно спасти: посыпать зеленью или залить соусом. Но сегодня не до изысков: поддерживаю жизнедеятельность минимальными усилиями. С утра выпила только жженый кофе на заправке. Кофе – спонсор моей тревожности, но сейчас это даже помогает: придает взвинченности и сил.

Смотрю на часы в коридоре, прикидываю, сколько у меня есть времени до встречи с родителями – минут сорок, – достаю комп из сумки. Захожу на страницу Дена, на аватарке его портрет, нарисованный карандашом, – линии расходятся от центра, тянутся от носогубки до уха и исчезают за границами листа.

Никогда не спрашивала у Дена, кто его так нарисовал. Наверное, тому человеку он нравился. Это было взаимно? Что я вообще знаю о Дене, не считая школьных историй? Как часто он болел? С кем встречался? Мы обсуждали трехмерную математику, «Дачу лунного короля», звезду «полынь» и другие глупости. Но поверить, что Ден, с которым я дружила, это тот же Ден, который убил себя, я не могла. Поэтому отрицала версию с самоубийством. Это бы означало, что я его совсем не знала. Кто я вообще тогда такая? Ему и себе.

Вспоминаю парня с мутными глазами, который на похоронах подставил рубашку для слез тети Лены. А он кто такой? Не похож на местного и не похож на родню. Пишу Егору:

Видел высокого парня-дохлую-рыбу?

Который платок-для-матери?

Да, кто такой, не знаешь? Подозрительный.

Не-а. Проведи спиритический сеанс, Ден уже у праотцов, подскажет, кто чё.

Иди потычь в математичку.

Поговорили.

Лезу читать местные новости: житель города сжег себя в квартире. И фотка Дена из ВК: клетчатая рубашка, прищуренные глаза, будто резко включили свет, губы тесно сомкнуты. Ей пара лет, рассматривала ее много раз, а теперь – листаю вниз скорее. В тексте говорится о следах горючего и самоубийстве как основной версии следствия. Строчки царапают глаза, заполняют меня горечью. В голову через буквы просачивается: он правда мертв. Я опускаю руки, расслабляю тело, смиряюсь, горечь заполняет меня до пояса, но все прерывает дикая нежданная злость, как будто мрачная мелодрама про потерю близкого прерывается низкопробным боевиком с кетчупом вместо крови. Самоубийство?!

Ввожу заголовок в поиск, и выпадают еще четыре текста разных медиа, скопированные слово в слово. Нахожу контакты главреда одного из них, набираю и просто даю рту выплюнуть скопленный яд, в котором я мариновалась два дня:

– Дичь свою убери про Дениса Скуратова! Я его лучше всех знаю! Не мог он сам себя убить! Не мог. Если проверять факты не умеешь, спроси у меня! Я его лучший друг…

Выхожу из тела и смотрю, как быстро растериваю всю решительность, и кривлю рот от подступающего плача. У меня нет ни сил, ни доказательств, только густая боль. Человек по другую сторону слушает до конца, а после спокойно отвечает: «Легче?» Я кидаю трубку и опадаю на пол.

Я как мать на похоронах, потерявшая землю, только некому отвести за оградку и плечо подставить.

Опять пишу Егору:

Дело есть.

(Молчание.)

Взломай мне страницы Дена.

Егор читает и ничего не печатает.

Громыхает входная металлическая дверь, подрагивают стекла в рамах от удара: узнаю папин замах. Успеваю вскочить с пола.

– О, ты чего здесь? Опять натворила чего? – спрашивает он вместо «привет», вешая фуражку на ручку шкафа.

Я подхожу к папе и утыкаюсь глазами в плечо, мочу ему рубашку слезами. Он деревенеет, сжимается, усыхает. Немного стоим под мои всхлипы, потом он вспоминает, что у него есть рука, и накрывает ей мою голову. Его ладонь большая, надежная, как черепичная крыша, и соединяет мои части, которые разъединила трещина. Я накрываю его руку своей, чтобы он вдруг ее не убрал, и впервые говорю вслух:

– Ден умер.

Хочется сплюнуть фразу, чтобы она не осела во рту, не обосновалась в воздухе, в моей видимости, в папиной памяти. Не вижу – значит не существует, не говорю – значит не произошло, не признаю – значит неправда. Сколько я еще так протяну?

Становится стыдно, что я принесла в дом плохие вести. Я то самое «горе луковое» в семье, у которого «все не слава богу»: то в больницу попаду, то подерусь, то из универа вылечу. Где твоя ответственность за семью? Дочь судьи и полицейского, не посрами, не шатайся, учись. А я – все наоборот.

Когда они нашли у меня баллончики с краской, а город уже украшали надписи из взломанных сообщений, папа меня отхлестал проводом от переходника. Мне не было стыдно, плохо или обидно, я просто держала в голове, что меня не убьют, не покалечат, а удары когда-нибудь кончатся. Под отцовской яростью прятался страх: если всплывет, что к надписям причастна я, то они с мамой рухнут с высоких должностей. В маленьком городе другой такой работы не найти, поэтому пришлось бы мельчать и беднеть.

Мне хотелось выпутаться из семейных ожиданий, чтобы каждый раз не взвешивать: это достойно моей фамилии? а это? Поэтому после взбучки я продолжила писать разоблачающие цитаты на асфальте. Но, марая имена родителей, я была не похожа на себя: все, кроме глаз, спрятано под чужой одеждой. Под чужой одеждой никто не вычислит, не опознает. Сойдет за заботу?

Мой отец стоит недвижимо и ждет, пока я освобожу его руку. Телефон вибрирует, дергаюсь, сбиваю с головы конструкцию. На экране сообщение от Егора: номер, который я знаю наизусть, и набор из букв и цифр.

Мне уже не нужно ничье плечо, лишь одиночество. Отец успевает только спросить: «Когда?..» Я торопливо отвечаю: «Седьмого июля!» – и хлопаю дверью в свою комнату.

Закрываюсь изнутри, ввожу пароль, захожу внутрь карандашного портрета. В сообщениях помимо моих висит непрочитанное от седьмого июля. На аватаре женское лицо. Открываю диалог и внизу, сразу же за белой пустотой, читаю: «До встречи на Сириусе».