На стене возле моей кровати вздулась побелка. Я подцепила ее ногтем, отодрала пластинку и положила в рот. Кусочек был слишком сухим, скрипел на зубах и царапал нёбо. Я разломила его зубами, размочила слюной и проглотила. Все же лучше, чем больничная еда, тут хотя бы кальций есть. Рубашка скривил рот, но воздержался от комментариев.

Я не удивилась, что пришел именно он, я уже ничему не удивлялась. Увидела его в дверях и ничего не почувствовала, будто он старая тумбочка и всегда там стоял. Я оперлась на локоть, заглянула в окно и стала изучать больничный дворик под фонарями: облезлая деревянная веранда, два ржавых бака, две лавочки, калитка на улицу, заезд со шлагбаумом, лысеющие деревья, листья на земле, пара одиночных гуляк, один из них – на костылях. Рубашка вошел, сел на подоконник и начал без вступлений:

– Зачем вы шестого числа пришли в роллердром?

Он ведет следствие по делу Дена, и сейчас, после пожара в ТЦ, его прислали ко мне. В обоих случаях пожар, а еще я, которая маячит то там, то тут. Ну а вдруг случайные совпадения? Что они знают про секту?

– Статья пятьдесят первая, – ответила я, не отрывая взгляда от дворика, вид на который частично загородил Рубашка.

Он достал из кармана толстую связку ключей и перебрасывал их по кольцу, словно четки. Ради этого я отвлеклась от вида за окном: первый – желтый и длинный – встал на дыбы и звонко лег на обратную сторону, второй – медный, с квадратными зазубринами – пошел следом и рухнул со стеклянным звуком, третий – маленький серебристый – застыл на пальце.

– Связан ли ваш визит в роллердром и смерть Дениса Скуратова?

– Статья пятьдесят первая.

Рубашка накрыл связку пальцами и сильно сжал.

Ко мне вернулась речь, а желание разговаривать – нет. Рубашка торопливо и часто выдыхал воздух через нос. В этот раз на нем был синий китель с погонами и тремя звездами. Потливости стало меньше, но лицо все блестело испариной и оплывало вниз.

– У вас есть новая информация по делу Дениса Скуратова?

– Статья пятьдесят первая.

Кисть с ключами сделала круг, как будто разминалась перед ударом. Рубашка опустил взгляд, сдерживая гнев.

– Зачем вы приходили к Рыжову?

Я закрыла глаза, надеясь, что этот неизвестный мне Рыжов возникнет в памяти и я пойму, что знает Рубашка и насколько плохи мои дела. Но в мыслях было пусто. Я вернулась из темноты и ровным, глухим голосом сказала:

– Извините, у меня посттравматический синдром, ожог, я плохо себя чувствую и мало помню. Можете дать мне свой номер? Я наберу вас, когда мне станет лучше.

Рубашка громко выдохнул, потер брови пальцами и тихим, осторожным голосом, на остатках терпения выдавил:

– Оля, так уж вышло, что вы единственная, кто способен отвечать на вопросы. Во время пожара сгорели пять человек. Остальные тридцать два второй день блюют и срут под себя, отравленные какой-то дрянью. Они в бреду и бесполезны для следствия. По крайней мере сейчас. Меня донимают десятки оголтелых родственников, воют в трубку, угрожают, требуют, а у меня нет для них ответов. Я не сплю вторые сутки, и у меня не остается сил на любезности. Я, кажется, был с вами вежлив в прошлую встречу. Могли бы и вы быть в эту?

– Да, и я вам сочувствую, – соврала я, – и очень благодарна, – опять ложь, – но я не знаю, как мне еще вам сказать, что не готова к разговору. Может, мне тоже обосраться? Я могу.

Рубашка наклонился ко мне и посмотрел в упор: взгляд его был уставшим, а в зрачках пылали огоньки от лампочки. В моих глазах он, видимо, ничего не прочел, или это было устрашающим трюком, но я слишком тормозная, чтобы отшатнуться. Я просто подождала, пока ему надоест. Рубашка сдался первым: резко встал, громкими шагами вышел из палаты и хлопнул дверью.

После его ухода вошли две соседки: обе взрослые, у одной свалялись седые волосы на затылке от лежки, она давно здесь; у второй – забинтованная рука: облилась кипящим бульоном из мультиварки, ожог первой степени. У меня с ногой дела еще хуже: вторая степень, под белыми тряпками на ноге подожженная кожа в пузырях и желтой липкой сукровице, перемешанной с густой кровью. Это обнаружили только в «скорой». Кажется, мне повезло и мой личный бог из машины сработал четко. Спасибо, Егор.

Седовласая с колтунами протянула мне листок:

– Мужчина в форме велел передать, – пояснила она.

Я развернула записку. Там был номер: в нем две двойки, две шестерки, на конце – два нуля, остальные цифры – некрасивые, вразброд. Козырный, ментовской. Я смяла листок и швырнула уже в спину соседки. Легкий комочек отрикошетил от ее цветастого халата на уровне копчика, упал на пол и закатился под ближайшую кровать. Теперь черт – это я. Женщина ничего не заметила. Она этого не заслужила. Что дальше? Подожгу чужую иву?

Егору я только сегодня написала, что жива, что теперь торчу ему жизнь, может, даже две, а маме – что со мной все в порядке и что я ее люблю. Она отправила мне сердечко с трещинкой в ответ. Надеюсь, это значит «и я», а не то, что я опять разбиваю ей сердце долгими ответами и участием в сектантских сходках. Надеюсь, она ничего не знает, и я ей ничего не скажу. Родительские сердца надо беречь.

В новостях заметке о случившемся в торговом центре:

Пожар произошел в павильоне, где проходило занятие по йоге. Причиной возгорания стали неисправности в проводке. Количество жертв уточняется. В торговом центре началась проверка пожарной безопасности. Против собственника помещения возбуждено уголовное дело.

Занятие по йоге?

Количество жертв неизвестно?

Неисправность проводки?

Во всем виноват собственник?

Я вытащила свои вещи из тумбочки, оделась, втиснула больную ногу в кроссовку и перетерпела покалывания.

– Ты куда? – спросила соседка с перебинтованной рукой.

– К ебырю, – вбросила я, даже не обманув, и вышла из палаты.

Коридор был пустой, выход к лестнице свободный. Я захромала в больничный дворик, нашла калитку и сбежала из больницы безо всяких сложностей, будто невидимка.

Я не собиралась домой, хотя мне туда было нужно. Я пошла к Илье.

Я уткнусь в него лбом, расскажу, как все было, извинюсь, что скрывала. Он знает правильные слова, он найдет объяснение моим путаным поступкам, назовет их все каким-то специальным словом, которое возьмет на себя всю вину и оправдает меня, он скажет, что все позади, что все будет хорошо, что мы справимся, что вообще есть эти «мы».

Хорошо, что я попала в больницу, а не в тюрьму, что я была в палате, а не в камере, что была под присмотром, а не под стражей, что я все еще пока могу убежать, почти не привлекая внимания санитаров, что за мной не будут бегать менты, хотя наверняка я устроила переполох. В общем, у меня пока есть выбор.

Обожженная кожа терлась о колодку кроссовки и отдавала толчком в спину. Идти было невозможно. Я вызвала такси.

По дороге я писала сообщение Илье, хотела его предупредить, чтобы он был готов к моему возвращению. Но предложения с точками пугали, со смайлами – упрощали, а любые фразы о разговоре уводили мысли в другую сторону и запутывали дело. Поэтому я просто пришла, без предупреждения.

Я слышала звонок, но к двери никто не подходил. Достала ключ, открыла сама. Сложнее всего оказалось снять кроссовку с обожженной ноги: нога слиплась с бинтами, носком и кроссовкой. Верхний слой засох, а под ним все продолжало сочиться. Боль проявлялась слабым отзвуком, напоминая, что я все-таки смертная, хоть и нечувствительная.

На кухонном столе черствый тост, в холодильнике – одинокий сыр, лимон и два яйца. Меня не было сутки, а тут уже все съедено и разграблено. Я пошла в спальню: кровать не заправлена, одеяло скомкано, подушка на полу. Я автоматически наклонилась за ней и увидела ноут, который серебристым уголком торчал из-под кровати. Я выудила его и поставила на простыню, а сама села на пол, выпрямив обожженную ногу. Экран засветился ярким с лиловыми разводами, маленькая квадратная иконка с киношным Тором и под ней строчка для пароля.

Мой внутренний черт сказал: «Давай взломаем?» И я кивнула. Егор, как ты это делаешь?

Я полезла за телефоном и в чат с Егором: ничего не ответил. А как же: «Слава богу, что ты жива» – и смайлик с руками в молитве? Пролистываю переписку с ним и нахожу цифры из сна, которые отправила перед ТЦ. Я ввожу их наобум, хотя не верю в мудрость мертвых и записки с того света. Но пароль подходит.

Я в ахуе смотрю на экран рабочего стола. Я будто в компьютерной игре и сейчас пройду на новый уровень за разгадку. Это какой-то сюр.

Я лезу в переписки и среди чужих иконок ищу знакомые. Нахожу «Виолетту Мирскую», палец дрожит на тачпаде. Последнее сообщение в чате с ней от Ильи, шестого сентября: «Набери мне со звезды, как долетишь», и смущенный смайлик. Минуту разглядываю клавиатуру, выковыриваю пыль между кнопками.

Мотаю чат в начало. В глаза лезут красные сердца без трещинок. Меня знобит.

Первое сообщение Илья отправил шестого апреля:

Привет! Видел тебя на лекции. А в следующий четверг увижу?

Маша отвечает скупо:

привет! у меня завал в универе, пока не знаю.

Спустя пару месяцев Маша пишет уже тепло:

погуляем после занятия?

А Илья совсем горячо:

только этого и жду.

Еще через пару недель Маша отправляет свои фотки: она в зеркале в черных трусах и прозрачном лифчике, а Илья пишет ей инструкции:

спусти трусы, засунь руку, запиши голосовое, как стонешь.

Маша все исполняет. Маша дура.

Это было три месяца назад, мотаю до наших дней. Маша пишет, что ей страшно лететь, что ненавидит огонь из-за отчима и что он опять приходил к ней ночью. А Илья ей отвечает:

Это надо перетерпеть, чтобы все поменять. Мы улетим, спасемся и будем счастливы.

В недавних сообщения нахожу новые инструкции, в этот раз без дрочки:

Тебе нужно просто быть собой и пригласить ее на занятие.

И добавляет:

она может нам всем помешать. Если ты хочешь улететь, то сделай это. для всех нас.

Маша возражает, говорит, что это будет за несколько дней до вылета, что ей страшно, что не хочет больше никаких заданий, и спрашивает, почему это не сделает он сам. Илья явно ссыт ей в уши:

Я в этот раз не полечу, мне нужно доделать работу. Дождись меня, пожалуйста. Я тебя люблю.

Маша молчит восемь минут, а потом пишет:

Как я ее узнаю?

И Илья отправляет фотку.

МОЮ ФОТКУ.

Я закрываю лицо руками, но они не лежат ровно, дергаются, впиваются ногтями в щеки.

В день встречи в роллердроме Илья написал Маше два сообщения:

Оля вышла к тебе.

Через одиннадцать минут:

Набери мне со звезды, как долетишь

Сука.

Я захожу к Маше-Виолетте на страницу: «была в сети шестого сентября», а сегодня уже восьмое.

Маша умерла. Машу убили. Машу убил Илья.

Я фоткаю переписку на телефон и отправляю Егору безо всяких пояснений.

Кручу чаты до начала июня и нахожу имя, которое больше всего боялась найти, с карандашным рисунком на аватарке. Последнее сообщение от шестого июля, меньше чем за день до смерти. Ден пишет:

Я обо всем подумал.

Перед этим – восемь сообщений от Ильи:

Ты отказываешься от своих же слов

Все уже готово

Ты всех подводишь

Из-за тебя все может сорваться

Десятки людей останутся в разрухе, будут страдать, потому что ты струсил

Если тебе все равно на других, подумай о Вере

Как она полетит без тебя

Ты ее бросаешь

А перед этим столбиком из строчек Ден отправляет:

Илья, я не полечу на звезду и не приду больше на собрания.

Я фоткаю, но уже не вижу, что именно, в глазах стоит вода, картинка мутнеет, я просто жму, чтобы все это было не зря, и отправляю Егору. Он не читает.

Я закрываю ноут, прижимаю его к себе, как драгоценность, и ввожу номер на телефоне по памяти: восемь, четыреста двадцать два, шестьсот шестьдесят один, пятьдесят восемь, два нуля. Руку крупно потряхивает, я кладу на нее вторую и прижимаю.

– Алло.

– Алло, это Оля из больницы. Вы сейчас где?

Рубашка тупит.

– Быстрее, пожалуйста, я Оля: Денис Скуратов, пожар в роллердроме. Мне очень срочно нужно знать, где вы, – прошу я уже жалостливо, сникающим голосом.

– Э-э-э, центр, сейчас. – (Шелест в динамике.) – Декабристов, восемнадцать.

– Выйдите на улицу. Ждите курьера.

Я вызываю такси и с ноутом выхожу в подъезд: кроссовка на одной ноге, на второй – только носок. Подъезжает желтый «рено», отдаю компьютер водителю и пишу Рубашке пароль от него сообщением. Сама возвращаюсь в квартиру.

Девятнадцать процентов заряда на телефоне. Подключаюсь к колонке, ищу музыку в приложении долго и вдумчиво, будто у меня вся жизнь впереди и полная батарея, и злюсь, что в песнях такие долгие вступления. А потом просто прошу Алису включить что-то старое, про разбитые мечты. На шестую попытку Алиса включает «Sweet Dreams» в оригинале. Я смиряюсь, что лучше не будет, ставлю ее на повтор, врубаю на всю громкость. Звучат бодрые ритмы и оптимистичный женский голос.

Все это настолько несовместимо с творящимся пиздецом, что становится смешно. Смешно быть такой несуразной, как эта песня: жить с убийцей друга и не уходить из его квартиры, когда он может вернуться.

Я достаю из ящика под раковиной молоток и бью окна, бью стеклянные дверцы шкафчиков, экран телевизора, стул, стол, посуду в шкафу.

Меня осыпает колючими брызгами, крупные стекляшки и мелкий бисер летят в меня и на пол, я хожу по осколкам из комнаты в комнату, из разбитых окон врывается ветер. Он поднимает в воздух стеклянную крошку, кружит ее смерчем. Я зажмуриваюсь и бью на ощупь, как конвейерный механизм.

Ветер успокаивает, мне становится легко и весело.

Everybody's looking for something

Посреди катастрофы, в самом ее эпицентре, я превращаю свои неудачи и беды в катастрофу, лечу прямиком в тотальный беспросветный пиздец, умножаю риски до максимума, пробиваю дно худшего, все как мы с Деном представляли.

Это даже круче, чем автоавария или китчевые похороны с веселушкой-тамадой, я смеюсь сквозь всхлипы, топчусь по стеклам, бью по всему подряд, до сколов, до дыр, до трухи, до осколков, желаю раскрошить все останки жизни до мелкого мусора на полу, перетоптать их в пыль.

Я обещала, что больше не буду играть со смертью, и вот я здесь. Я неисправимая, конченая, принцесса в беде, не выношу это все и не могу закончить.

Я бью по колбе от кальяна: толстое стекло не бьется и не портится. Я впадаю в ярость и продолжаю долбить, но ритм ударов становится медленным и непривычным.

Музыка смолкла, я поднимаю голову. Выглядываю в коридор и вижу на пороге Илью.

Он взъерошенный, волосы вздыблены. У него в руке гнутая, израненная вмятинами канистра, он в куртке и обут. Только что вошел.

Мы молчим под вибрации телефона. Рубашка, это ты названиваешь?

У Ильи взгляд дохлой рыбы: застывший, в мутной оболочке. Я не могу от него оторваться, смотрю завороженно и выдавливаю из себя:

– Прости за беспорядок.

Он отвечает:

– Полетишь вместе со мной?

Тишина.

Илья добавляет:

– Ден там тоже будет.

Я, не отрывая взгляда от его лица, очень медленно проговариваю:

– Там никого не будет. И ты просто умрешь.

Илья улыбается, качает головой и протягивает ко мне руки.

Я вспоминаю того Илью, который вернул мне кусок, называл красивой и соединял веснушки в созвездия. Он не мог во всем этом врать. Я подхожу и обнимаю его. Мы стоим в коридоре, как столетние души, без прошлого и земного.

Он отпускает меня первым. Я отхожу, не расцепляя с ним взгляда. Илья крутит вентиль канистры и льет на себя мутноватую воду. Она делает серую куртку темнее, стекает медленными струйками на пол. Илья шагает вперед до ванной с туалетом и щедро заливает жидкостью весь коридор по периметру, не оставляя сухих мест на старом паркете.

Ветер доносит до меня запах бензина, я столбенею, закрываю глаза и слышу только голос: «Возьми мое тело, сохрани мой дух». А дальше шипение, хруст и жар.

Открываю глаза. Передо мной пламя. Илья напоминает чучело, которое жгут на Масленицу. Он не кричит и не убегает. Огонь забирает его с головой, тело покрывается волдырями и красными струпьями, изворачивается, неестественно выламывается, будто разрядами электричества, а потом рушится на пол, растягивается в коридоре среди остального огня и ползет змеей к ванной. Пахнет паленой проводкой, жженой синтетикой и костром. Илья тянется до двери горящей мясистой рукой, хрипит, я вижу оранжевые угли среди горящей плоти. Он будто пытается добраться до крана, будто передумал, понял, что нет никакого полета и нет звезды после сожжения, но замирает, сникает, мертвеет и скоро станет прахом, по которому его даже мать с трудом узнает.

Коридор пылает, отрезая путь в подъезд, все вокруг в дыму. Я закрываюсь на кухне, обливаю дверь водой из кастрюли и из нее же – пол. Подхожу к окну: деревянная рама выломана, из нее остроконечными вершинами торчат стекла. Внизу люди сбились в толпу: у всех лица задраны вверх и однообразные темные куртки. Они что-то кричат, но шум огня перебивает голоса.

Дверь разгорается, дым заполняет небольшую кухню, щиплет глаза, и я все ближе подхожу к окну. Красная машина подъезжает к подъезду, внизу бегает Рубашка, размахивает руками в своем синем кителе. Из кузова пожарки растет лестница. Она вырастает, тянется до моего пятого этажа и с пятой попытки выравнивается по моему окну. По ней карабкается пожарный в каске, у него за спиной баллон, за ними ползет шланг.

Меня не тянет прыгнуть с высоты. Мысль о смерти мне больше не кажется светом.

Мы с Деном не будем вместе, не поедем на свадебном автозаке и не состаримся в одном доме, но у меня останется моя жизнь, лет сорок впереди как минимум, и надо хотя бы их не проебать.

Кричу в окно, перебивая сирену:

– Дальше буду я!

Пожарный в каске добирается до меня, хватает за руки и кричит, одновременно сбивая серой перчаткой остатки острых стекол на деревянной балке.

– Обопрись на меня и вылазь!

Я киваю и кричу:

– Сейчас!

И ныряю обратно в дым, по мокрому и хрустящему полу, к столешнице, где лежит телефон, кладу в карман и в два прыжка на одной ноге оказываюсь у разломанного окна. Пожарный достает меня и ставит на жердочку лестницы. Нога очухивается от шока и начинает пульсировать. Я медленно ковыляю по лестнице спиной вперед, еле перебирая уже обеими ногами. Всю дорогу вниз играет музыка из кармана, но ее сносит ветер. Я ее не слышу и пою невпопад:

Внизу меня на руки берет Рубашка. Он принимает меня на руки и уносит от пожарной машины. Откуда-то появляется одеяло, мельтешат руки и лица, голоса сливаются в грязный гул, я не выхватываю из него отдельных слов, на все киваю. Рубашка заносит меня в «скорую». Второй раз за неделю тут. Утыкаюсь взглядом в свои ноги: на правой через бинты пробилась кровь и успела засохнуть, а на второй свежая – грязно-красный носок с дырками и кусочками стекла.

Рубашка хлопает дверями-створками и пропадает. Теперь, когда суета из звуков осталась снаружи, за слоем металла, наконец слышу из кармана бодрые музыкальные ритмы и голос, который поет про сладкие мечты. Ко мне подходит врач, садится на корточки, одной рукой берется за мою кроссовку, а второй изображает ножницы из пальцев. Я, кажется, понимаю, что будет дальше (освободит ногу с присохшей тканью), и киваю. Выключаю музыку и пишу маме на последние три процента:

Мам, а разбитое сердце что значит?

Мама отвечает через минуту:

Что я тебя люблю

Даже меня ТАКУЮ?

ЛЮБУЮ

Улыбаюсь и пишу:

Передай папе, что я его тоже люблю. Он моя крыша. Я скоро приеду к вам

Мама:

Давай береги себя. Храни тебя Бог

Я смотрю на свои ноги после двух пожаров – искалеченные, но целые, в свежих бинтах – и думаю: а ведь правда хранит. Может, он правда Бог?