Я в городе, из которого уехала и не хотела возвращаться. В комнате Егора.

Рядом с его домом, сколько себя помню, не горят фонари. По легенде, их разбил гопник с соседнего района: кидался щебенкой в лампочки, пока не потухли два двора. В одном из домов без уличного света, опять же по слухам, жила его экс-девушка: ушла к другому, разбила сердце хулигану. После этого перед ее домом появилась эпичная надпись, выведенная коричневой краской на асфальте: «Аня Ч. жрет говно». Так художник выразил чувства к обидчице и иносказательно предупредил район о ее неблагонадежности.

Сюжет так приглянулся добрым людям, что они начали надпись беречь, подкрашивали, когда та выцветала и стиралась от дождей. Как и в «Кентервильском привидении» у краски менялись цвета, но неизменной оставалась истина в авторском исполнении: Аня Ч. все еще жрала говно.

Кажется, в нашем маленьком городе эта надпись стала единственной достопримечательностью, если не считать деревянную, вросшую в землю лачугу с ажурными ставнями, где, по рассказам местных старожилов, останавливался Булгаков. Прошло уже лет десять с истории про Аню, фонари не починили, и я находила в этом умысел: разбитые, утратившие свет, они были элементом знаменитой легенды и доказательством ее подлинности. Если бы местные власти решили все поправить – заменить битые лампочки, закрасить надпись, – то лишили бы себя единственной туристической жемчужины.

Мы с Егором не включаем свет, хотя все вокруг стало тусклым и сизым, сумрак высвечивает только настольная лампа. Под нами овальный ковер с белым ворсом, который похож на закрученные макаронины, слишком нежный для мужской комнаты, будто его сперли из детского уголка с игрушечной кухней из розового пластика. Играет «Blowin’ in the Wind», мы подпеваем только куплету и отдельным словам из строчек, хотя знаем эту песню наизусть. Мы снова говорим о будущем, снова в комнате Егора, только нас теперь двое.

Мы строим трехэтажную обсерваторию из лего: круглый купол, телескопы, обзорная площадка. В этот раз не курим. Мама Егора не мутузит нас вонючей тряпкой, а приносит чай и бутерброды с маслом. Егор делает глоток из чашки и выплевывает мне его в лицо мелкой россыпью; я валяю палец в сливочном масле и делаю ему жирного Вилли в ухе. Он кидается на меня и прижимает к ковру, электризует волосы рукавом. Деремся легонько и доигрываемся до шишки на моем лбу. Мы никогда не повзрослеем.

Егор рассказывает, что поступил в Вышку и на следующей неделе уезжает в Москву. Я молчу, потому что знаю, что у него все получится: он умник и задрот, его ждет большое будущее, где мне не будет места. Я выжимаю из себя дежурное: «Отличные новости! Наконец-то ты свалишь из этой мрачнухи». А самой становится стыдно, что не могу издать достаточной радости.

Мне нужно чем-то крыть, но масштаб моих новостей сильно меньше. Я рассказываю про реабилитацию, что учусь не торчать на адреналине, опасности и других людях, не загонять себя в беды и находить поводы для жизни, вроде получается. Егор отламывает кусочек от масляной булки и лепит мне на грудь:

– Твоя медаль за заслуги.

Хлебная частичка – легкая, не успевшая размокнуть и потяжелеть – удерживается на липком масле, не падает, а я выдыхаю и даже немного радуюсь, что Егор в дружеской поддержке тот еще кретин, и на его фоне мои рыхлые фразочки – вершина заботы.

Вместе мы долго, минут тридцать, идем на кладбище. Сентябрьский воздух затаился безветрием и ждал указов от гидрометеоцентра: в какую сторону и как сильно ему дуть. Я дышала им часто и быстро, без пауз между вдохами, как загнанный пес. Мы с Егором могли взять такси, доехать за десять минут, но выбрали побыть вместе подольше и пройтись пешком, перед тем как разъехаться. Тем более у нас был повод потянуть время, важный для обоих: день рождения Дена.

Мы нарочно, чтобы не столкнуться с его родней, пришли поздно, уже на потемневшее кладбище, подсвеченное десятком фонарей и нашими телефонами. Даже в ночи, в короткой минутной дороге между входом и могилой Дена, мы замечаем пару свежих насыпей. Кто-то умер снова, но не мы.

Мы проходим за оградку, на нас с овальных портретов сердито смотрят разбуженные родственники Дена. Мы извиняемся, обходим их, вжав шею, и становимся перед крестом с датой смерти из семерок.

Ден на фото щурится. То ли от света, то ли тоже от недовольства, что мы взбаламутили тишину. Гасим фонарики, молчим, мнемся и стесняемся говорить вслух.

Так делали взрослые, когда мы были детьми, и это выглядело как помешательство и беспомощность. Словно среди живых не осталось слушателей. А теперь мы сами эти взрослые, и разговор с мертвецом стал для нас обычным, но не вслух, не при свидетелях. Мы, как и прежде, складываем новости для Дена в карманы и ждем момента, чтобы вывернуть их. Но наедине и не здесь.

Вначале мы просто ставим пластиковую обсерваторию без слов рядом с крестом, под взгляд портрета, чтобы он точно увидел. А потом я смотрю в овальную фотку и начинаю тихо: «Мы собрали эту штуку для тебя, с днем рождения, Ден». И Егор эхом повторяет: «С днем рождения». Становится странно, грустно и светло, я чувствую, что надо говорить, что он нас слышит.

Я рассказываю Дену, что мы уговорили тетю Лену сделать ему памятник в форме гитары и написать всю правду о нем: «Денис Скуратов, фронтмен группы „Радиодед“, филантроп, красавец, любимец женщин, первоклассный мутант, тоскливый недоделок и член ордена нищенствующих вандалов».

Егор кивает, подхватывает и обещает, что фотку мы тоже поменяем, потому что на этой Ден будто японского хрена объелся.

Наши карманы пустеют. Мы еще немного стоим молча, уже не зная, что добавить. А потом, махнув одновременно головой в сторону ворот, уходим с кладбища. За оградой Егор меня обнимает, и мы идем вместе, сросшись плечами. Наши ноги не стыкуются, идут вразнобой, мы косолапим, заплетаемся, как пьяницы, и расцепляемся от неудобства.

Вместе мы доходим до развилки: мне прямо, а Егору налево. Мы ничего друг другу не обещаем: что будем звонить, приезжать друг к другу и писать. Я лишь прошу выменять мой долг перед ним в две спасенные жизни на два кабачка с родительского огорода. Егор торгуется, добавляет к ним еще клятву, что я ни с кем больше не буду слушать «Blowin’ in the Wind». Я соглашаюсь.

Мы бьем по рукам и расходимся, но я только делаю вид, что ухожу: шагаю пару раз и разворачиваюсь в его сторону. Он отдаляется, смешивается с чернотой и пропадает. Я немного вглядываюсь в однообразный мрак и гадаю: обернулся не обернулся. Но слишком темно для любых предположений.

Я поворачиваюсь к нему спиной и иду к своему дому. Он уже виднеется. Вижу кирпичные стены и окна. В них горит свет.