В павильоне торгового центра было душно и пахло то ли ладаном, то ли просто дешевыми благовониями. От этих запахов – грубых, вычурных и приторно-сладких – мой пустой желудок попытался вывернуться наружу, и мне пришлось сглотнуть подступающую горьковатую жижу, смесь слюны и желудочных соков.

Маша прошла вглубь, до людей, сидящих прямо на полу, присела на корточки рядом и потянула меня вниз за собой. Я нагнулась и осмотрелась – одни женщины, слишком разнородные, чтобы обобщать: полные, худые, пожилые и школьницы, человек тридцать, все в обычной одежде, без лохмотьев, халатов и вообще без странностей. Мне хотелось осматривать их прямо и смело, но я боялась их смутить: пялюсь неприкрыто, как на экзотическое племя. Лучше было смешаться, раствориться, не выделяться и замереть. Но я так не умела.

В близком доступе у меня была только Маша. Я задумалась, сколько ей лет. На первой встрече я искала в ней признаки сектантки, а все человеческое пропускала. Детская одутловатость, нежная кожа, рот, сомкнутый немного кривовато и обидчиво, будто она борется со слезами, – ей лет восемнадцать.

Даже в слабом свете на стенах угадывались граффити. Такие, немного в стиле Бэнкси. На них черно-белые люди с капюшонами на голове замерли в прыжке на роликах и скейтах. Сейчас, в полумраке, эти темные силуэты, люди без лиц, сами напоминали сектантов – обезличенных и безвольных.

Пол был холодным, из шлифованного бетона, изрезанный следами от чужих падений и трюков. Снова писать кровью я не хотела, поэтому садиться на него отказывалась. Маша сняла с себя куртку, свернула и опустилась на нее, как на подушку. Я повторила за ней.

Заиграла музыка. Сначала тихо, потом все громче. Это была даже не музыка, а шум с рваными торопливыми ритмами, напоминающими случайные колебания. В шуме прорезался то ли шелест, то ли снежный хруст, добавились высокие звуки пунктиром. Я невольно стала покачиваться, улавливая какой-то порядок в этом мерцающем хаосе. Не знаю, сколько это продолжалось, но головокружение слилось со звуками, и я стала частью невидимого потока. Все материальное вокруг расплылось, превратилось в мутные пятна. Зал потерял очертания, стал темной бездной.

Какие-то древние инстинкты выстрелили в мою кровь адреналином. Гармония внешнего и внутреннего рассыпалась, я рассоединилась с музыкой, сердце разогналось, вырвало меня из вялости и помутнения. Остатками рассудка я приказала себе сопротивляться. Я дернулась, прикусила себе язык: жестоко и нарочно. Привкус крови ударил по рецепторам. Я очнулась.

Хотелось бежать и одновременно остаться. Какой-то уродливый интерес перемешался с пудовым ужасом. Я выбрала ничего не делать.

Поодаль, метрах в пятнадцати, сидели мужчины. И опять никакой специальной одежды и схожестей. Сложно сказать, сколько их там было. Я пыталась пересчитать по головам, но они вставали с мест, заходили куда-то в темноту (видимо, там стояла стенка или ширма, которая что-то прятала), возвращались оттуда и разносили по залу какие-то предметы. В темноте и издали казалось, что они разносят камни.

Проекции звезд блуждали по залу, и если смотреть долго, то начинало казаться, что это мы летим мимо них.

Мужчина лет тридцати пяти в темной водолазке подошел ко мне и протянул раскрытую ладонь. Он держал большой темный камень с крупными черными порами, как у воздушного шоколада или пемзы. Я заглянула мужчине в глаза в поисках безумия, а не найдя (зрачки не мечутся, желваки спокойны), взяла «подарок» – моя ладонь дернулась вниз: камень был тяжелым, словно набит болтами.

Я повернулась к Маше и спросила: «Это зачем?» Маша поднесла палец к губам, шикнула и еле слышно шепнула: «Просто делай, как все».

Мужчины расселись обратно по местам, и начали вставать женщины. Женщины тоже пропадали в темноте и возвращались. Они шли медленно, несли в руках что-то хрупкое. Мне показалось, что это распустившийся цветок с длинными лепестками, которые стелились по коже. Женщины по одной подходили к мужчинам и протягивали сложенную лодочкой ладонь. Одна из них, в мешковатом платье до пола, заметив мою неподвижность, подошла ко мне. Она поднесла сначала сжатый кулак, а потом распрямила ладонь: в углублении лежал кусочек чего-то засушенного, оно напоминало какой-то странный сухофрукт: серое, обезвоженное и скрюченное. «Ешь», – сказала женщина. Вроде бы мягко, без нажима, но я сразу поняла: отказываться нельзя.

Я взяла двумя пальцами кусочек и поднесла к ноздрям. Пахло лесом. «Ешь», – еще раз повторила женщина, но в этот раз прибавила: «Это унесет твои печали». Я положила угощение в рот и спрятала за щекой. Женщина кивнула и исчезла в темноте.

Я выждала немного, осмотрелась и выплюнула неизвестное в ладонь. Слюна успела высвободить вкус и стала пряной. Я сглотнула ее, и мозг сбросил на меня резкое удовольствие: то ли оттого, что в меня впервые за сутки поступило что-то съестное, то ли оттого, что оно оказалось наркотическим.

Из темноты появился мужчина. Он тоже сел на пол, в центр зала, перед всеми нами, подогнув под себя ноги. Он был высоким, худым, в черной рубашке, с запущенной стрижкой: из-под волос торчали только мочки ушей, кончики с затылка ожерельем оплетали шею. Слишком молод для мессии, апостола и проповедника. Образом своим он не заигрывал ни с одним из известных мне богов, и я мысленно похвалила его за оригинальность.

Незнакомца встретили тишиной, но несколько человек – кто был в первых рядах – упали на холодный пол, расправились ровной складкой, лицом вниз. Их руки раскинулись по полу, будто корни деревьев, которые тянутся к воде.

Маша не падала лицом в бетон, но смотрела на мужчину пустыми совиными глазами, вытянувшись замертво. Я легонько тронула ее за локоть, но она не дернулась, не повернулась и, кажется, вообще не заметила.

У мужчины в черном была книга в ветхой обложке. Выглядела она так, будто ее намочили, а потом высушили под жгучим солнцем: расслоилась, вздулась, рассохлась в корешке, выцвела до палевого. Мужчина открыл ее и громко зачитал без приветствий:

Блажен читающий и слушающие слова пророчества сего, и соблюдающие написанное в нем; ибо время близко…

Эти строчки я знала.

Его низкий голос напирал со всех сторон, возвышался над «музыкой», вторил своим же словам, как в гулком коридоре, будто весь павильон был отлит из бетона. Только потом я разглядела бежевый микрофон у его лица. А чудеса сегодня будут? Голос мне отвечал:

Иоанн семи церквам, находящимся в Асии: благодать вам и мир от Того, Который есть, и был, и грядет, и от семи духов…

Это тот текст я читала сама, после того, как нашла цитату у Дена в избранном.

Люди вокруг стали кланяться: лицом до пола и обратно. Они делали это так быстро и неистово, будто игрушки на батарейках. Я испугалась, что они смогут насмерть расшибить себе лоб, так и не дождавшись вылета на Сириус. Я не кланялась.

…находящихся перед престолом Его и от Иисуса Христа, который есть свидетель верный, первенец из мертвых и владыка царей земных.

На этом месте раздался гром: примерно шестьдесят пористых камней вдарили по бетону, а сидящие занесли руку для следующего удара. А потом еще и еще, в отрыве от слов и «музыки», по однообразному ритму: раз, раз, раз, раз. Удары были оглушительные и жуткие, вводили вначале в оторопь, а потом в забытье.

Я не трогала камень.

Пол дрожал и хотел нас всех с себя скинуть. Гром заполз мне под одежду, в уши, в мозг, сотряс все внутренности, вибрировал внутри. Голод, запертый страх, горе и ужас, сладкая вонь – все сплелось, накинулось и одолело.

Тело оторвалось от ума, перестало слушаться и начало барабанить вместе с другими. Я смотрела на все из глубины себя, заткнутая в запертый угол, с ужасом: мое тело было словно чужое, оно выгибалось неестественной волной с каждым ударом, и казалось, что сейчас переломится в хребте, как ветка, треснет на части. Я кричала изнутри, просила и плакала, но тело уже не принадлежало мне.

Ум, свободный от тела, напротив, стал ясным и быстрым. Я вдруг выстроила в ряд факты, которые до этого не укладывались в общую логику: меня встретила Маша – невинная, с одиночеством и мечтой «спастись из этого мира»; мы с ней чем-то похожи, никто не удивился мне; никто не говорил со мной, никто меня не боялся, они знают, что я знаю, они ждали меня; я в беде.

Бой камней я стала ощущать кожей. Синхронный толчок впивался в колени и ступни, резонировал с телом, разносился вверх. Звук голоса, музыка и гром превратились в писк. А потом я услышала голос Дена и свой собственный, который напоминал счет:

Один, два, три, четыре. Лучше бы я позвонила маме.

Шесть, семь, восемь, девять. Папа, я опять попала в историю.

Десять, одиннадцать, двенадцать. Это моя самая легендарная переделка.

Тринадцать, четырнадцать, пятнадцать. Если я выберусь отсюда живой, то перестану играть со смертью.

Шестнадцать, семнадцать. Егор, а ты где? Мне опять нужна помощь.

Мужчины продолжали бить камнями по бетону, а женщины встали и начали танцевать. Мое тело подчинилось потоку и задергалось ломаными электрическими движениями, свободно, почти не оглядываясь на музыку, под внутренний ритм.

Я смотрела из своего тела, как из кабины с потерянным управлением, и кричала немым отчаянным воплем. Вокруг десятки женщин, слитых в многорукий морок, прошитых невидимыми нитями, связанных общим безумием, без репетиций и договоров танцевали хаотично и одновременно отточенно своими полыми, как пустые вазы, телами. Космические проекции скользили по ним цветовыми сгустками и звездами, моргали, двигались и вплетались в общую истерию. Помещение тоже двигалось: крутилось и пульсировало. Мы сливались в одну точку, становились горошиной среди бесконечности, а потом разрастались до Земли, до Вселенной, превращались в кометы, летели вперед и покрывали собой космос.

Я отыскала взглядом Машу: она билась в припадке, хрипела, будто кто-то встал ей на грудь, и танцевала на скорости икс-десять, раскидывая руки в стороны так, будто хотела от них избавиться. Те болтались веревками, с захлестом били ее тело. Через ткань ее футболки сочился пот. Маша была мокрая, взмыленная и трясла волосами, от которых разлетались капли. Мужчина в центре встал и направился ко мне, не отрываясь от книги и не прекращая чтения. Его голос – грубый, но пластичный – отражался от стен, затягивал все трещинки, казался монолитным и беспредельным. Он окружал со всех сторон, сцеплял всех нас в круг и сдавливал горло. Мужчины продолжали сотрясать зал раскатами грома.

Он прошел мимо меня, и запахло жженым сахаром. Он встал рядом с Машей и начал водить вокруг ее головы свободной рукой: то описывая круги, то рисуя в воздухе зигзаги. Маша повторяла траекторию, словно от его пальцев к ее телу крепились лески. За них сектант дергал все быстрее, мучая и без того выдохшееся, стонущее хрипом тело. Маша рухнула на бетон, подергалась еще немного лежа и окончательно обессилела. К ней подошли двое мужчин. Они подхватили ее за руки и ноги и унесли, как раненого с поля.

Мужчина в водолазке не пошел за ними. Он посмотрел на мое тело, подошел ближе и стал читать мне прямо в ухо.

И как ты сохранил слово терпения моего,

Я разглядела серебряный крестик на его груди.

Шлифованный бетон стал вязким. Меня затянуло по пояс, а я все продолжала бить по трясине. В меня летели серые брызги и липли прямо к глазам. Я хотела позвать на помощь, позвать кого-нибудь, кто мог слышать и помочь. А потом все покрылось черным.

Я оказалась на иве во дворе, где вальсировали дома. Я была в шкуре Маруси, и кошачье тело, в отличие от моего, было послушным. За мной гнался огонь, поднимался по дереву. Я карабкалась выше, запрыгивала на ветки, успевала убегать. Но ствол закончился, я замерла на верхушке. Огонь дотягивался до меня, подпаливал шерсть и жалил хвост. Я прыгнула вниз.

В ушах гудела сирена, и требовательный голос с металлическим хрипом повторял:

Внимание, пожарная тревога! Срочно покиньте помещение!

Я открыла глаза и попробовала приподняться. Повсюду стоял плотный дым, в горле скопилась горечь. Я кашляла ей, плевалась и выдавливала из себя. Глаза слезились. Я посмотрела на свои ладони: они были грязными, но целыми. Я прощупала ими свое тело: в порядке. Я позвала Машу, но губы шевелились без звука. Плечами я касалась других тел, но больше никого не слышала. Я приподнялась и заглянула в лицо лежащим рядом людям: открытые глаза, замершие зрачки – они без сознания. Нас сложили вплотную друг к другу, как склад трупов. К нам подбежали люди в белых масках, человек десять, в основном мужчины. Они грузили людей на носилки и тащили к выходу. Я встала сама и пошла за ними. Они что-то говорили, но я не слышала и просто шла.

На улице стояли три машины «скорой помощи». Я села в открытый кузов ближайшей «буханки» вместе с врачами. Они что-то говорили, но я не слышала и по губам не понимала. Из джинсов я вытащила телефон, включила и прочла два сообщения. Первое от Егора:

Ты дура. Я вызвал пожарку, ментов и «скорую».

Второе от мамы:

Оля, я волнуюсь за тебя. Позвони мне, пожалуйста.

Люди, которых вынесли на носилках из роллердрома, теперь лежали на металлических кушетках возле меня: мужчина лет пятидесяти и женщина лет тридцати. У последней правая рука была сжата в кулак. Вокруг них суетились два врача. Они друг другу что-то говорили, но я не слышала и почти привыкла к тишине.

Я дотянулась до руки мужчины: теплая.

Женщина в белом халате отвлеклась от лежачего и пощелкала пальцами у меня перед лицом. Щелчка я сначала не слышала, но женщина продолжала, и звук стал появляться, но где-то вдалеке. Где-то вдалеке появились и голоса. Я крутила головой и пыталась соединить их с людьми, но звуки оставались позади. Другой врач протянул мне планшетку с разлинованным листом. Там было написано от руки:

У тебя шок, из-за него ты плохо слышишь и не говоришь. Нам нужно тебя осмотреть.

Я кивнула.

А потом врач дописал:

Напиши номер близкого человека, с кем мы можем связаться.

Я опять кивнула и написала номер Ильи.