Седьмого июня Ден впервые и единожды опоздал на встречу. Он зашел в бар кривой походкой, сел мимо стула, свалился на пол, утянул за собой стол, бутылку с пивом и картонную коробку с салфетками. Я много раз видела его пьяным: он всегда оставался веселым и с обезглавливающей улыбкой рассказывал про кратеры Луны или кольца Сатурна или порол псевдонаучную чушь с заумным лицом, не всегда держался на ногах, но всегда мог в остальном сойти за трезвого.

Но в тот день я увидела другого человека: чужого, пустого, с вынутой душой. Он двигался беспорядочно, шел, шатаясь по сторонам, смотрел куда угодно, но не на меня. Я не вмешивалась, только наблюдала, не грохнется ли он по дороге. Но он дошел. За несколько секунд до падения Ден перевел на меня взгляд, бездумный и тупой. Его словно проели изнутри черви, как солитерную рыбу, и теперь он бродит одной вялой оболочкой – ни жив ни мертв.

Я дернулась к нему, но меня опередили. Охранник выпрыгнул из ниоткуда, вытянул Дена с пола, приподнял за грудки и усадил на стул, как тряпичную куклу. Глаза Дена все это время были прикрытыми и неразумными, такие я видела однажды у человека с деменцией. Ден оперся локтями о поверхность стола, стараясь выпрямиться, а потом, обессилев, уронил голову на нее, будто столешница – железная, голова – магнитная и столкновение неминуемо.

Четверо редких посетителей и бармен смотрели на Дена так, что мне хотелось накрыть его чем-то непроницаемым. «Ему бы домой. Его кто-то привел и втолкнул в бар», – кинул в воздух охранник, будто это всех касалось, и вернулся к двери. Я хотела бросить в уходящую спину: «А что с ним? И кто его втолкнул?» Но не смогла. Так и осталась сидеть растерянная.

Ден сидел напротив, подперев голову, и смотрел сквозь меня. Я позвала его по имени, спросила что-то простое, положила ладонь на щеку. Он вертел головой, отвлекался то на меня, то на шумы вокруг, но не задерживался глазами ни на чем долго и продолжал смотреть вперед и как-то сквозь.

Мы посидели немного молча, Ден не очухался, а я так и не придумала, как ему помочь. Он выискивал на столе крошки и клал их в рот. Я заказала ему салат, и он ел его руками, испачкался в масле, и мне пришлось оттирать его пальцы салфетками, как ребенку, чтобы он не засалил себе одежду. Я испугалась, что он навсегда останется таким. Я загуглила его симптомы и наткнулась в основном на побочки от наркотиков и побоялась везти в больницу. Я вызвала такси и попросила охранника мне помочь. Ден на все соглашался, шел к машине смирно, был безвольным тюфяком.

«Добровольно таким не станешь, кто так с ним?» – сказал охранник, усадив нас на заднее сиденье. Вопрос был философским, ответа охранник решил не дожидаться. Я пожала плечами, машина тронулось, и вопрос остался навсегда подвешенным.

Я отвезла Дена к себе. Так было нельзя, но выбора не было. Еще в машине я учуяла от него церковный душок, а в квартире, без вытяжки, запаха кофе и пива, я ощутила его еще острее. Я разула его, довела до кровати, раздела до трусов (он не сопротивлялся).

Я смотала его вещи в ком, затолкала в стиралку и хорошенько вымыла руки. Я не знаю, кто подкинул Дена в бар, кто мог знать о наших встречах и виноват ли этот кто-то в таком состоянии Дена. Не знаю, кто и что с ним сделал, но я была ему даже благодарна: Дена привели ко мне, а я хотя бы могу о нем позаботиться. В таком состоянии он мог попасть в любые неприятности: ограбление, авария, драка с летальным исходом; ограбление приравнивалось бы к легкому испугу.

Я попробовала дать ему еще еды: протянула кусочек оставшегося с завтрака пирога из пекарни. Ден вырвал его из рук по-дикарски, полностью запихнул в рот и проглотил, почти не жуя. Хоть что-то в нем работало. А потом он задрожал крупными судорогами, сжался, свел плечи к ушам, скорчился в туловище, опустился на пол на четвереньки и выблевал хлебное месиво с желтой жижей. Я сдавленно зарыдала от беспомощности, прикрывая лицо.

Полночи я носилась по квартире, занимала руки: убирала рвоту, умывала Дена, развешивала его вещи, следила за ним и его состоянием, пока не захотела спать. Последние полчаса Ден пялился в стену с фотками, где были и наши общие: до переезда и после, еще с Егором и уже без него. Ум к Дену не вернулся, но впервые за вечер его зрачки успокоились, не мельтешили.

Я расправила кровать, уложила его, накрыла одеялом и легла сама рядом, сняв джинсы. Его нога коснулась моей, и в голову выстрелили стыдные мысли. Тепло Дена передавалось через кожу, поднималось по мне, как на лифте, затопляя внутренности.

Рядом лежал человек, к которому меня давно тянуло. В этот раз он бы не отпрянул, не посмотрел бы на меня ошалело, не спросил бы, что я наделала. Теперь он бы не стал ничему противиться, а может, даже наоборот: его тело откликнулось бы на прикосновения, рефлексы подсказали бы дальнейший ход и все бы было почти добровольно, возможно, бурно.

Тепло, затопляющее тело, дошло до горла, потом до головы, мысли стали пьяными и такими сильными, что побеждали здравомыслие. Под их натиском я подвинулась к Дену так близко, что мой подбородок уткнулся в его грудь, моя рука легла на его живот, а моя согнутая нога прикрыла сверху его ногу. Я легонько прошлась пальцами по его животу, и он немного дернулся, как от щекотки. Моя рука спустилась вниз: его мышцы на животе стали твердыми, напряглись. Я дошла до места, где начиналась ткань, перехваченная резинкой. Здесь его живот немного расслабился, подался вперед, как от легкой конвульсии.

Я замерла за секунду от ошибки, которую не смогла бы себе простить, испугалась и задуманного, и уже содеянного и вскочила с кровати. В горле застрял ком, который не проходил и не сглатывался. Я впилась ногтями в свое плечо, а хотелось отдавить руку чем-то из мебели. Ден вряд ли будет что-то помнить, никто не узнает, но у меня появится страшный секрет и мучительная вина.

После я не могла уснуть. Во мне скопилась вязкая слабость, она напирала изнутри, ныла и тянула. В ней роилось стыдное. Я пыталась себя успокоить: зажала ладонь между ног, думала о старых и сморщенных грибах, а потом сдалась: пошла в ванную и, представляя нас с Деном в чужой родительской спальне, выпустила слабость наружу.

Утром Ден очнулся собой обычным и дико злился на все: что я привела его домой и нарушила все правила, что он в трусах, что я в трусах, что его вещи так и не высохли и ему не в чем уйти сейчас. Ему отшибло память, он не помнил, как оказался здесь, что было в баре, кто его привел, а на вопросы, что было до, не отвечал.

Мои попытки объясниться, каким он был немощным, как я испугалась и что его нужно было спасать, лишь злили его еще сильнее. Он все отрицал, обвинял меня, называл насильницей, что я специально его споила и затащила в постель, пыталась заполучить его молодое тело и что он напишет на меня заявление. Грань между шуткой, раздражением и провидением я уже не отсекала, и мне оставалось выслушивать весь этот бред, жалеть, что я от паники не сняла его на камеру, и рассчитывать, что в следующую встречу мои слова подтвердит охранник. Но следующей встречи не было.