Любые секреты между двумя обретают голос и видимость. Тебе может казаться, что хорошо его спрятал, все продумал, отрепетировал, сказал без заикания, но на самом деле секрет громко ходит за тобой, гремит ключами, роняет кружки, сбивает с мысли, торчит из карманов, из телефона, из мыслей, из-под диванов, выкатывается из-под задних сидений машины. Рано или поздно секрет дожмет тебя до признания или любыми путями выплывет правдой.

Я сказала Илье, что в четверг иду в бар со знакомыми и буду поздно. Пока я это говорила, секрет вырывался: бил по вискам. Я стояла к нему спиной и одной рукой держалась за столешницу, другой за немытую тарелку. Илья ничего не спросил. Мне показалось, он тоже изменился: стал уходить из квартиры, когда я приходила, стал все меньше говорить, все чаще писать записки.

Маша попросила меня неделю не пить алкоголь, не курить сигарет и не есть сутки до встречи. Сказала, что все это будет мне мешать. Я выполнила условия. Подумала, что могу чего-то не увидеть, чего-то важного себя лишить, если нарушу.

В среду Маша написала мне адрес. Я посмотрела по карте и поняла, что нужно будет ехать на окраину города, в торговый центр со странным названием «Вверх», а встреча пройдет на месте запустелого роллердрома. Туда я ходила на единственное свое свидание с парнем из универа. Может, он пересмотрел мелодрам, где пара, держась за руки, с ветерком катается под романтическую песню, и потащил меня на роллердром. Парень не учел, что стоять на роликах я не умела, а сам роллердром доживал последние дни и напоминал пустую и бесхозную заброшку. Поэтому наше первое свидание провалилось, а на второе не пошла. Правда, к роллердрому я как-то прониклась (не может же такая махина просто исчезнуть?) и следила за новостями о нем. Так я узнала, что он обанкротился и тащил за собой сам торговый центр, который теперь работал лишь на треть. Это объясняло выбор сектантов. Странно проводить собрания деструктивной секты посреди великолепия и благополучия. А вот распад и заброшенность – то, что надо.

В четверг накануне встречи пришло сообщение от Егора.

Не смей ходить.

Егор – мой личный бог из машины. Он проникает сквозь пространство, стены и двухфакторные аутентификации, врывается в самый пик беды и спасает. А моя роль в его жизни – складывать худшие обстоятельства в непоправимую череду, повисать на волоске и мешать ему меня спасти. Пока я отлично справляюсь.

Егор, давай созвонимся завтра? Я просто скучаю, мне от тебя ничего не надо.

А потом я вспомнила повторяющийся сон и добавила:

Задачка для гениев (то есть для тебя): что за цифры двадцать один ноль два двадцать три?

Я отправила оба сообщения, дождалась серых галочек, отключила телефон и пошла на встречу. Не люблю окликов в спину, попыток вернуть, переубедить, экстренных разговоров, когда решение уже принято. Чем бы мне ни грозило это решение – я принимаю на себя все риски и обещаю расхлебывать последствия в одиночку.

Наверно, так думал и Ден. Тоже никому не говорил, ни с кем не советовался, тихо готовился к смерти, тихо умер или был убит. Хотел ли он подкинуть лично мне, например, боли? Точно нет. Но выпилиться из жизни бесследно невозможно. Даже самые одиночные, обособленные и закрытые люди вплетены в жизнь других. Этих других смерть коснется, оборвет их ритуалы и связи, кого-то из них сделает на время несчастным, доведет до болезней и бессонниц. Нам кажется, что наша жизнь принадлежит только нам, но, если дернуть за хвост эту мысль, раскрутить хитросплетения, то оказывается, что мы несем ответственность перед десятками людей, чьих жизней мы касаемся.

Захотелось позвонить маме или папе. В конечном итоге они расплачивались за все мои выходки: выхаживали после попытки самоубийства, платили штраф в книжном, навещали в больнице после избиения. Если сейчас со мной что-то случится, то их найдут по моему паспорту, вызовут на опознание в морг или в качестве свидетелей в суд.

Но я не позвонила.

Я ехала больше часа на автобусе и в этот раз думала не об аварии, а о людях вокруг. Если добираться общественным транспортом до этого района каждый день и возвращаться домой, пять дней в неделю, то за год здесь – в неудобной обуви, среди оценивающих взглядов, иногда стоя, а иногда приткнутый кем-то зловонным – проводишь пятьсот двадцать восемь часов. Как раз останется еще пару раз отстоять очередь на почте, дождаться нескольких заказов с «Алиэкспресса», и вот уже помирать пора, отличная вышла жизнь, нужно повторить.

У окна стояла женщины в синем пальто. Из ее черного пакета за восемь рублей медленно вытекала белая жижа. Она виновато терла ее ногой, смешивая с грязью. Сметана? Каша? Протекший контейнер с обедом? А потом в салон вбежали четверо мальчишек лет одиннадцати и сразу сели. Они были взмыленные, с красной рябью от бега на щеках, с криво надетыми шапками, будто они дрались с воробьями. Один из них достал монетку, положил между указательным и большим пальцем, подцепил ногтем большого и подкинул вверх. Она подлетела сантиметров на десять выше головы мальчика, сделала четыре оборота и упала на его ладонь. Тот продемонстрировал монетку перед лицом троих, как фокусник, и объявил:

– Я не плачу́.

За ним подбросил следующий, но после приземления монеты он цыкнул, и стало понятно, что ему повезло меньше. Мальчик поплелся к терминалу на поручне в центре автобуса и приложил красную карту четыре раза.

Откуда у них монеты? Для них, наверно, они уже сувенир, а не деньги.

Мы с Деном тоже подкидывали монетку в детстве, но только для того, чтобы решить, кто из нас первым понарошку умрет. Если у него выпадал орел – он ложился на лавочку, складывал ладони на груди, закрывал глаза, а я должна была на ходу сочинить прощальную речь о своей невосполнимой утрате. Мне хотелось его насмешить, чтобы «покойник» заржал, а я бы доказала, что смех возвращает с того света. Мы пытались сделать смерть нестрашной, и, наверно, у нас получилось, раз на моем счету одна попытка суицида, а Дена уже два месяца нет в живых.

Я вышла за одну остановку до конечной, было ужасно холодно. Спальный район продувался осенними ветрами. Они не находили сопротивления на таком большом пространстве, разгонялись до вихрей, становилось злыми, проникали под одежду, студили до костей. Я застегнула куртку до подбородка, натянула рукава до кончиков пальцев и ускорила шаг.

Тэцэшка работала вяло, все, кого я в ней увидела, ждали, когда этот день закончится: баристка слегла на стойку, продавец островка с православной атрибутикой залип в телефон, пара девушек из посетителей в похожих, будто сестры, лакированных куртках бродили растерянно, словно просто второй день искали выход, охранник смотрел в пол и, если судить по пустому взгляду, блуждал где-то в собственных мыслях.

На эскалаторе, который вез наверх меня одну, я почувствовала слабость: сначала качнуло вправо, затем что-то сжалось в голове. Я вцепилась в поручни двумя руками и удержала тело от падения. Временами я забывала про еду, но специально никогда от нее не отказывалась. Кажется, на последнем этаже была пекарня. Может, успею быстро перехватить какую-нибудь булку? Сколько у меня осталось времени? Достаю телефон: четыре минуты.

Мысли о еде вытеснили все остальное. Я шла спокойная, как будто собиралась выбрать новые кеды в обувном. Роллердром находился на третьем этаже. Еще со ступеней я увидела, что стеклянная витрина, которую я помню с последнего визита, теперь была завешена тяжелыми шторами из темно-фиолетовой ткани.

Я сошла с эскалатора и направилась к шторам, отыскала место стыка. Я подковырнула ткань и заглянула за нее: под ней было прозрачное стекло, а за ним – огромное темное помещение со световыми проекциями, напоминавшими звездное небо. Они подкрашивали сумрак зала в фиолетовый и пускали по полу, стенам и потолку дорожки созвездий. Кто-то подошел ко мне со спины и тронул за плечо. Я вздрогнула и обернулась: Маша.

– Заходи быстрей, скоро все начнется, – подгоняла она меня.

Я стояла то ли растерянная, то ли завороженная и никуда не шла. Маша заметила мой ступор, взяла за руку и мягко повела вдоль стекла, под занавесом. У нее была теплая сухая ладонь, я сжала ее сильно, и только в этот момент поняла, что все-таки боюсь. Хотя в голове, как и раньше, было пусто и тихо. Маша на ощупь нашла ручку среди стекла, открыла дверь, вошла и потянула меня за собой.

Мы оказались внутри роллердрома, которого я не узнавала.