Страница пользователя «Виолетта Мирская» была создана еще в семнадцатом году, но никогда не велась, или ее подчистили. Можно было узнать, что человек за ней не курил, придерживался консервативных взглядов, а любимой книгой считал «Бесов» Достоевского. Из фоток – только мужская ширинка с горбиком, младенец, заклеенный смайлом, и фотка мужика с мышиными волосами в салоне авто. Не альбом, а общественный срез, не хватало только фото дачных тюльпанов, чтобы свести с ума тех, кто залез в чужие потемки.

Я не хотела больше копаться в аккаунте Дена. Он был открыт в другом браузере, который я случайно открыла. Закладка была в мессенджере, а там это сообщение – как почерневший глаз из потустороннего мира, который влез в мой новый, почти идеальный. Утро хотелось переписать или откатить до вчера, где все хорошо. Но как бы я ни противилась намечающимся бедам, я все сделаю, чтобы в них попасть. Такая неисправимая тяга к разрушению, которую никаким коротеньким облегчением не исправить.

Я открыла чат, и меня затянуло в ту реальность, где у меня мертвый друг, убийство, выданное за суицид, или суицид, который не бьется по датам. Мне стало стыдно, что я сплю с Ильей, ем пиццу, гуляю под ливнем и живу. Точнее, жить-то можно, но желательно как-то убого, в вечной скорби и с единственной целью – найти виновников и наказать.

Что бы написал Ден? Он немногословный, хоть и улыбчивый. Он едкий, как хлорка, но только в шутку или с козлами. Он приставляет к буквам странные, неподходящие смайлы, наверное, чтобы все ломали голову, он говорит о своих увлечениях так восхищенно, будто выбрал их навсегда, а потом находит новое и переобувается. У него сорок рубашек в клеточку, словно он купил их на развес, и все дурацкие.

Как я по нему соскучилась.

Было восемь утра, Илья спал, зарыв нос в подушку. Истерика застала меня в кровати, и я даже не успела отползти подальше, чтобы обойтись без свидетелей. Убиваться по одному парню в постели с другим нельзя, разбудить – тоже, оставалось тихонько корежиться, будто во мне взрывалась пиротехника, и сдерживать взрывы.

Сообщение смотрело на меня из браузера и требовало ответа. Я обняла себя за плечи, немного пораскачивалась. От этого стало легче, спокойнее, я высушила слезы и убаюкала нервы.

На страницу Дена я заходила через приложение, которое делало меня невидимой, а дату последнего посещения – неизменной. Никто не видел страницу в онлайн, и для всех пользователей соцсети Ден не заходил в нее два месяца. То есть эта «Виолетта» писала в пустоту, без расчета на ответ, зная, что Ден мертв.

Я тоже писала ему в первые дни. Письма мертвым – обычное дело, когда не веришь в смерть, скучаешь или нужно высказать, что не успел при жизни. «Виолетта» знает про Сириус, знает про пожар, она с той стороны, но ей мне нельзя отвечать, но надо все выяснить, но не сразу, чтобы себя не выдать. Перебор с «но».

Я вытерпела кое-как день и для верности еще один. Сообщение «Виолетты» поломало мое спокойствие, выцепило из новой и уже привычной реальности. Я ходила задумчивой, раскладывала сценарии, по которым никогда не снимут фильмы, врезалась в открытые двери шкафчиков, забывала про еду, Илью и работу. А потом, через два дня, нашла «Виолетту» со своего аккаунта и написала:

Привет! Я близкая подруга Дена, он просил меня передать тебе одну вещь. Сможешь со мной встретиться?

«Виолетта» отвечала почти два часа, все это время я пыталась отвлечься на другие занятия, но каждый раз возвращалась к ноуту, чтобы проверить страницу.

Третий день мой мир шел прахом, начальник писал на капслоке «ТЫ ГДЕ» с шеренгой вопросительных, Илья волновался и раз тридцать в разных местах квартиры подходил ко мне, всматривался в лицо и, не отыскав ответа, спрашивал, что случилось. Я хотела быть с ним открытой, особенно после потопа и скотча, но Илья не одобрил бы встречу с сектанткой. Я ему ничего не сказала и пошла на встречу с «Виолеттой» одна.

Илье торопливо наплела про бардак дома и деньги, которые я должна отдать моему лендлорду. Он, кажется, не поверил, стоял в коридоре, кивал, но недоумение не сходило с лица. Напрямую он ничего не спросил, может, не хотел меня подставлять или сталкиваться с правдой. Он хороший, ему не повезло со мной.

С собой я взяла картину Веры в качестве той самой вещи, которую Ден просил ей передать. У меня она будет в руках, это опознавательный знак, я знаю предысторию, автор работы тоже им не чужой человек, раз сожгла себя. В общем, будет о чем поболтать.

Мы договорились встретиться в кофейне, посреди торгового центра. Она без стенок – лишь кресла, столы и барная стойка посреди зала, – поэтому проглядывается со всех сторон. Я выбрала людное место на случай, если меня даже уговаривать не будут, а просто потащат жечь. Не знаю, как это бывает, может, два крепких бугая представятся Виолеттой, возьмут меня под руки скажут что-то вроде «пикнешь – вкручу штопор меж ребер».

Но это худший сценарий. Хотя бы в самом начале контакта, если верить моим источникам, сектанты должны прикинуться дружелюбными и внимательными, чтобы на фоне равнодушия и цинизма вокруг казаться семьей. Но может, им некогда заваливать меня любовью, у них рейс до Сириуса, а еще столько людей не завербовано, не убито, поэтому вежливых приглашений не будет, только силовые.

Я не знала, как выглядят сектантки. Воображение металось от старообрядки в льняном сарафане до тетки с мертвыми глазами, с вопросами про бога и брошюрами с сияющим лучом на обложке. На краешке стола появился черный кофе, когда мне его успели принести? Оля, выберись уже из своей головы, покрути ей по сторонам.

В торговом центре странных людей мало, все усредненные, ни одной рясы, юбки колоколом и белых одеяний, только джинсы, куртки, худи. Но я постаралась и отыскала: парень в зеленых трениках, свитере крупной вязки, в шляпе-котелке. Он был похож одновременно на алкоголика и на поэта: волосы до плеч, черты лица тонкие и красивые, как у принца. «Виолетта», это ты?

Смотрю на него пристально, от моего взгляда расступается толпа, наши взгляды соединяются в невидимый луч, как на сектантской брошюре. Сейчас по задумке режиссера должны включить песню с приторным голосом, а ассистент раздует мне вентилятором волосы. Только моя жизнь – трагикомичный триллер, а не ромком, а я чепушила, а не сердцеедка. Тем временем мой партнер по съемкам – чудик и красавец – принял взгляд за призыв и двинулся ко мне.

Я вздрагиваю и судорожно придумываю, что ему ответить. Между нами из ниоткуда вырастает девчонка: глаза почти круглые, серые, а волосы короткие, выглядывают заостренными кончиками из-под желтой шапки с подворотом. Она тянется ко мне и аккуратно касается моего плеча. Я отворачиваюсь от «принца» и смотрю на нее, чуть выше глаз: на верхних веках сиреневые сосуды просвечивают через тонкую кожу. Она нагибается ко мне через стол и протягивает ладонь. На пальцах – мелкие татуировки: точки, палочки, колечки. И говорит: «Привет, я Маша».

Красавец в котелке, тормозит так резко, как будто увидел обрыв за шаг до падения, разворачивается и уходит не оглядываясь.

– Ты уже кого-то успела охмурить? – спрашивает Маша-Виолетта с улыбкой, всматриваясь в спину «принца».

Она ведет себя так, будто мы сто лет дружим, выручали друг друга тампонами и деньгами. Хочется воды и рявкнуть ей: «Мы на „вы“!» Но сама идея, что я соблазнила парня в котелке, мне льстила. «Она – убийца Дена», – привожу я себя в чувства. Ненависть должна меня бодрить, если вдруг Виолетта-Маша и эти все сектанты спланировали применить ко мне свои трюки.

Я пожимаю плечами и протягиваю свою руку без татуировок:

– Оля.

Маша садится напротив. Я вжимаюсь в мягкую спинку. Она молчит. Я вспоминаю, что сама ее пригласила, и начинаю тараторить:

– Не знаю, рассказывал ли обо мне Ден…

– Рассказывал, – говорит Маша с улыбкой, будто знает секрет о нас, и усиливает мою догадку кивками.

Хочется расспросить, что она знает, но нельзя.

– Так вот, вы, наверное, знаете, что он убил себя, – говорю я так буднично, что становится тошно. – Перед этим он послал мне по почте заказным письмом список дел. Одним из пунктов было подарить тебе картину.

Картина Веры все это время лежала у меня на коленях лицевой стороной вниз. Подушечками пальцев я постукивала с боков по холсту, натянутому и затверделому от слоев краски. А после рассказа подняла подарок повыше над столом.

– Можно? – робко спросила Маша и протянула руки.

Мне понравился ее тон, как будто она присмирела и уже не подбиралась близко. Я перевернула картину и переложила на стол.

– Восто-о-орг! – затянула она. – Очень красиво! Узнаю стиль Веры. Она любит рисовать пятнами, а потом уже уточняет тонким контуром. А что за дома?

– Это…

Тут я задумалась, что и зачем мне стоит рассказать. Прикинула, что личная история должна вызвать доверие, и продолжила:

– …вроде укрытия. Городок, где мы жили с Деном, был не приспособлен для благополучия. Мы видели столько несчастных, загубленных и передавленных, что казалось, что и нас ничего хорошего не ждет. А потом мы нашли этот двор. В нем сплелись два дома, будто танцевали, а в центре росла столетняя ива. Там мы спаслись, и так мы выгребли.

Конец истории я недоговариваю. Наверное, я, как и Ден, хочу оставить то воспоминание без катастроф, как на картине: все живы и все цело.

– А у меня похожим местом был сад с прелыми яблоками. – Маша смотрит не на меня, а через весь зал, сквозь людей. – Их никто не убирал, они падали и медленно портились. И этот яблочный запах – мой самый любимый. Чувствуешь мои духи? – Маша подается вперед, вытягивает шею. – Это садовые яблоки, только со спиртом.

Я бездумно наклоняюсь к ней через весь столик, подношу нос к шее и вдыхаю: Маша-Виолетта пахла сухим сидром, как будто капала его она себе на кожу прямо из бутылки.

Еще шесть раз я напоминала себе, что она убийца Дена, и с каждым разом мне все меньше в это верилось. Наивная, слишком жизнерадостная для будущей самоубийцы. Скорее всего, она просто не отличает обычное зло от зла под видом добродетели. Ей сказали, что мир погряз в грехах, что очищение неминуемо, что она не такая, как все, – лучше, светлее, буквально избранная и у нее есть шанс на спасение. Это даже звучит пошло и противно (в уши ссут, глиттером сверху посыпают), но не все, как я, росли в добровольном отречении, в вечном бунте и потому вертели все эти заливания и обещания, все чужие, даже самые выразительные и правдоподобные слова. Видимо, ей подобный бред заходит как родной, клеится к сознанию, крепчает, разрастается и подменяет правду. Почему я вообще ее защищаю? Нельзя сочувствовать ей. Нельзя пытаться понять логику секты, нельзя думать о том, что происходит после «отправки», – это все банальность зла, а они все преступники.

– Как думаешь, как там Ден? – спрашивает она вновь с отрешенным взглядом.

– Не знаю, – выбираю наименьшую из неправд.

– Мы хотели вместе полететь: он, Вера и я. Но нас в разные экипажи распределили, я не была готова, не научилась летать.

Маша мнет в пальцах пакетик одноразового сахара со стола. Бумага истончается в местах сгиба, рвется, и сахар просыпается на стол. Маша берет салфетку, слюнявит подушечку указательного пальца и собирает песчинки.

– А ты когда улетаешь? – спрашиваю я и сразу жалею ее. Она хоть и дура, но смерти я ей не желаю.

– Уже скоро, через неделю. Ужасно жду.

Я продолжаю на нее смотреть, и, наверное, взгляд у меня такой вопросительный, что ей хочется продолжать. Она снимает шапку, на лбу остается отпечаток от резинки, она трет его, и лоб становится красным. Волосы короткие, все перемешались, хочется их пригладить. Возможно, она брилась налысо.

– У меня мама недавно умерла. – Маша осекается. – Точнее, давно, год прошел, но я никак не привыкну. В квартире отчим остался. Она вписала его при жизни, и мне теперь его не выгнать. Он буянит, дружков водит, козлов каких-то из пожарки, они отмечают каждый новый вызов, после которого они живыми остались, а могли сгореть, придумывают новые даты рождения, типа заново родились, им нравится опасность и край перед смертью, а еще отчим пристает. Мне нужно скорее свалить.

На последней фразе Маша смотрит на меня. У нее совиные глаза, до краев заполненные серой водой. Кажется, что сейчас она моргнет и жидкость выльется на меня, как из кувшина. Но Маша улыбается, Маша дурочка.

– А что там, на Сириусе, у тебя будет, знаешь? – спрашиваю осторожно.

– Нам рассказывали, что там любой дом можно себе найти, хочешь – бунгало, хочешь – маленький, одноэтажный, с верандой, а хочешь – огромную резиденцию, как у короля. Вообще, я всегда мечтала о двухъярусной квартире, чтобы на первом этаже устраивать вечеринки и приглашать друзей, а на втором – жить в одиночестве, когда тусоваться надоедает. Я так и не могу определиться: одновременно хочу жить с новой семьей, потому что она у меня наконец появилась, и одна, потому что все время делю с кем-то метры. Надеюсь, на Сириусе есть дома с квартирами.

– На Сириусе все есть, – поддакиваю я каким-то риторическим приемом, завалявшимся в памяти. – А Ден о каком доме мечтал?

Маша поднимает лицо вверх, смотрит через прозрачный потолок торгового центра в ясное небо.

– Кажется, сам дом как место, где есть кровать, шкаф с вещами, холодильник с продуктами, его не интересовал. Его вообще не беспокоили комфорт и уют. Он говорил, что хотел бы жить при обсерватории с минимумом для быта: матрас на полу, запас орехов, чтобы долго не думать о еде. Важны лишь прозрачный купол, куча телескопов и чтоб можно было наблюдать за небом, а все остальное – не важно. Он много об этом говорил, почти столько же, сколько о тебе.

Я глотнула остывший кофе. Между зубами я зажала вопрос: так что он обо мне говорил? Сдержалась. Заглянула в будущее, где Маша рассказала мне что-то очень важное и приятное, я стала лелейной от благодарности и от жалости к ней, и готово – Оля-неофит, забирайте, поджигайте.

– Что еще есть на Сириусе помимо домов всех видов?

– Там есть Бог, это самое главное. Когда мама умерла, я лежала на полу в ее комнате и думала: либо я сейчас тоже умру, потому что моя психика не выдерживает, либо я соединюсь с чем-то бо́льшим. Эта вера в нечто большее – это, наверное, главное, что меня спасло. Поэтому я хочу отправиться из этого темного мира на Сириус, к Богу.

Я плотно сжала губы, чтобы не задать кучу вопросов, которые рвались из горла: почему бог есть там? почему его нет здесь? как самосожжение приближает к богу, если суицид – страшный грех? интересовалась ли она историей секты? не смущают ли ее пули в телах ее предшественников? почему она верит на слово тем, кто сам ни разу себя не сжигал?

Я боялась, что все это недоверие читается у меня на лице, и отвернула его от Маши, оперев на локоть, будто задумалась о собственной жизни и месте бога в ней. Я знала, что перед ней нельзя сомневаться в сектантском учении. Иначе Маша отдалится, схлопнется в себе, я стану чужой, невежественной, не готовой к истине и никогда не узнаю, что произошло с Деном. Паузу смяла Маша:

– А ты, кстати, не хочешь вместе с нами? Сейчас группу готовят, встречи каждый четверг в семь вечера, места пока есть.

– Хочу, – согласилась я слишком быстро и неожиданно для себя самой.