У меня появилось тело. Оно было и раньше, но до этого я использовала его сугубо функционально: оно носило меня, я шевелила им. Когда сильно нервничала, тело было громоотводом. Я впивалась в него ногтями и расковыривала до крови. Между использованиями я его мыла, но не заботилась. Мне было плевать, пересохло ли оно, одрябли ли мышцы, нужен ли ему массаж.

Теперь у меня появилось тело, и я стала его рассматривать. Оно было угловатым, с тонкой кожей, рисунком по бокам из-за выпирающих ребер, с острыми коленями и маленькой грудью. Раньше мне оно казалось неполноценным, подростковым, будто до женского ему не хватало объема. Я гуляла по городу, мысленно раздевая прохожих и доказывая себе, что они могут быть какими угодно. Так я полюбила все тела, кроме своего. А потом появился Илья.

Он не пришел, не стал, не наступил, а появился. Собрался из тумана, из черноты подвала, из морской воды, из бумажного снега. Сначала он показался мне частью моего безумия, но со временем убедил в своей реальности.

Илья часто касался моего тела. Прокатывался по нему одним и тем же маршрутом: старт на щеке, тыльной стороной ладони, крутой спуск вниз до шеи подушечками пальцев, округлый поворот направо, обводя плечо, и вниз по руке, как с накатанной горки, до самого указательного пальца.

Илья говорил, что у меня красивое тело, особенно спина. Я выгибала ее по-кошачьи, рисунок ребер углублялся, и так ему нравилось еще больше. Он целовал веснушки на спине. Раньше мне они казались брызгами грязи, следами от размоченной глины. Их хотелось оттереть и смыть. Веснушки остались теми же, но появился Илья, и появилось тело. И тогда я разглядела в них хлебные крошки, раскиданные по спине узором. Илья их соединял пальцем в созвездия и говорил, что они указывают путь морякам.

В тот день на город обрушился штормовой циклон с ливнями. Его назвали женским именем «Мартина», наверное, чтобы сгладить бедствие. «Мартина» была в гневе: затапливала улицы и превращала машины в судна. От ливня стонали стекла, трещали деревья, падали дорожные знаки. МЧС слал эсэмэски про грозы, снег и усиление ветра. Заканчивался всего лишь август, а погода уже разыгрывала худший сценарий, напоминающий фильм о катастрофе. Мы с Ильей заперлись в его квартире, как в бункере, и наблюдали за всем из окна.

– Не хватает только летающих коров и Брюса Уиллиса, – обобщила я происходящий за стеклом пиздец. – Пошли погуляем?

Илья выдал мне резиновые сапоги, а сам надел кроксы с супергероями. Мы нацепили несколько слоев пестрой одежды – футболки, рубашки, свитера, толстовки, шапки, сверху напялили дождевики. Многослойностью мы делали себя тяжелее, чтобы нас не унесло в Канзас от порывистого ветра. А он, если верить МЧС, разгонялся до двадцати шести метров в секунду.

Мы вышли из подъезда. Перед ним плавали в глубоких лужах выломанные ветки, как будто останки кораблей после крушения, а мелкие палочки с плавными изгибами напоминали водяных змей. Вдали жалостливо и пискляво орала чужая машина. Возможно, на беднягу свалилось дерево и она так умоляла спасти ей жизнь. Ветер мотал меня по асфальту, как пустой пакет, и Илья держал меня за капюшон. Меня не спасал даже пуд одежды. Я растопырила руки, как белка-летяга, и спросила:

– Куда мы идем?

Илья облизал указательный палец, вытянул его вверх, задумчиво постоял, а потом ответил:

– Туда!

И мы пошли туда. Дождь хлестал с силой и яростью. Струи обрушивались хищными птицами, клевали в голову, вбивали в асфальт. В этом было что-то жуткое и ветхозаветное, как будто Бог напоминал о нашей слабости, о грядущей расплате, если мы не подобреем, а «Мартина» была его последним предупреждением. В следующий раз, если мы Его окончательно доконаем, Он раздавит нас потоками с неба и смоет с земли вместе с грехами. Мы станем праведными и мертвыми, отделимся от тела и рванем, надеюсь, в рай. Там я увижусь с Деном, он будет в своем белом вафельном халате, который спер из сочинского отеля. И мы встретимся там, чтобы не расставаться уже никогда.

Мы брели с Ильей под дождевыми пулями, как два последних уцелевших в этом городе. В профиль он напоминал мне Дена так сильно, что, чтобы не назвать его именем мертвеца, я проговаривала «И-и-илья» так вдумчиво, что напрягались виски. Он будто чувствовал, за кого я его принимаю, и еще больше становился похож: походкой, разговорами, жестами.

По дороге мы встречали обычное – панельки, «Пятерочки», забегаловки с шаурмой. Но ливень размывал силуэты, обесцвечивал яркие вывески и превращал улицы в павильоны со съемок кино про опустевший город.

Илья встал на бордюр и, перекрикивая ливень, объявил:

– Стих!

А потом начал горланить, перекрикивая дождь:

(Фонарь подкрасил косые струи в желтый, и дождь стал напоминать метеоритный. Лицо Ильи замерло, превратилось в восковое и двухмерное. Он смотрел на меня этим плоским лицом и ждал восторга, а мне хотелось сделать что-то свинское, чтобы смахнуть пафос выступления. К тому же моя кожа чесалась под слоями одежды, и уже невыносимо хотелось в туалет.)

(Ден тоже читал мне стихи, и они даже были похожи, но делал это так буднично, протискивая звук между зубов, лениво шевеля языком, без грома и поэтики, как будто рассказывал про осадки. А Илья так шумно, помпезно, как в старомодном театре.)

Я дотерпела кое-как до сникающей интонации, а после объявила:

– Мне позарез нужно в кусты!

Наверно, нужно было хоть что-то сказать про стих, условное «вау!». Он все-таки старался, скорее всего – сорвал горло, поел гвоздей. Но когда тебе хочется ссать, изящные мысли не приходят в голову.

Я отошла в темноту, под шапки деревьев. По ним лупил дождь и вколачивал в землю. Не знаю, связано ли это с их стойкостью и как вообще в мою голову забрела эта мысль, но я не стала садиться и прятаться, а вернулась и крикнула:

– Давай обоссымся вместе!

Не уверена, что это сказала именно Илье, скорее – его буйному духу, который в нем наверняка жил, раз они дружили с Деном. Илья мешкал с ответом, а я лопалась от излишков воды. Я перегородила ему дорогу и, собрав в кучу всю твердость, закричала:

– Все вокруг мокрое, мы станем мокрыми, пока дойдем до дома, «Мартина» нас сполоснет, одежду постираем, но зато произойдет нечто мощное и оголтелое! – кричала я так вдохновенно, будто продавала идею гениального стартапа, который изменит жизнь человечества.

– Обоссаться вместе? – уточнил Илья с тремя хмурыми рубцами на лбу, вдев обидчиво руки в карманы дождевика.

Я залезла в один из них, нащупала холодную руку и переплела с ней свои пальцы. Он вытащил свою в связке с моей, посмотрел на меня немного жалостливо, а потом кивнул легонько. Мы сняли дождевики, а я скомандовала:

– На счет «три» – открываем сфинктеры! Ра-а-аз, два-а-а, ТРИ!

Я отпустила жидкость, которая уже давно мешалась и давила на мочевой. Стало так хорошо, легко, что я подставила лицо ливню. Хлестал он с такой силой, что стало страшно за тонкие лицевые кости. На Илью же, напротив, снизошла благодать: он истерично хохотал, перекрикивал вихрь и смахивал на безумца. Он посмотрел на меня: мокрый насквозь, усыпанный каплями, в его глазах дрожали блестки от фонаря. Я испугалась, что свела его с ума, и поцеловала его: то ли в качестве противоядия от сумасшествия, то ли в качестве извинений.

Он стал целовать меня в ответ. Пока мы целовались, сменился режим, победил гуманизм, восторжествовала справедливость, пропала нужда. Это было счастьем и длилось вечность. А потом мы разомкнули губы, но не открыли глаза. По крайней мере я: стояла с опущенными веками в полном блэкауте. Когда я поцеловала Дена в баре, он отпрянул, засуетился зрачками по кругу. А сейчас смотрел ровно, спокойно и нежно.

Я открыла глаза и увидела Илью. Он смотрел на меня не отрываясь, с любовью, открыто и в полуулыбке. Я захотела вонзить себе в кожу ногти за то, что ищу в нем другого.

Мы брели домой, как тысячелетние души: ничему не удивлялись, ничему не противились. Мы разрешали стихии все: лить воду ведрами, греметь раскатами, бить молниями. Наши тела сначала продрогли и заледенели, а потом обернулись камнями и перестали чувствовать. Наши руки стали стальными крюками. Ими мы уже дома снимали одежду, и казалось, что порвать ее негнущимися пальцами проще, чем снять. Мокрую кучу мы разделили на две и отправили первую партию вращаться в иллюминаторе. А сами дубовыми скрипучими телами пошли отогреваться в душ. Горячая вода сначала размягчила наш каменный панцирь, затем растопила лед под ним.

Вечер казался нереальным и расходился по швам от количества и величины событий. Мой ум разогнался до бешеной скорости, гремел, сиял фейерверком, зачем-то просчитывал десятки вероятностей будущего наперед и выуживал случайные воспоминания из прошлого.

Меня распирало поделиться с Ильей одной историей, которую я не могла забыть. После пережитого за сегодня казалось, что мы теперь могли говорить о любых вещах. По крайней мере в теории, на практике я села на подоконник, закрыла себя занавеской и из засады начала рассказывать.

– История давняя, еще со школы, о девчонке из параллельного класса, которую изнасиловал один мудак, а потом другие мудаки, не такие плохие, конечно, но все же мудаки, били ее ногами и обзывали подошвой.

Я выглянула из-за ткани и зыркнула на Илью. Нужно было свериться с его лицом: брови опали, округлились глаза – он в ожидании худших новостей.

– Не бойся, я в этот раз без треша, – успокоила я его, – просто странная история. Так вот, после насилия и травли, которые пережил другой человек, произошло кое-что со мной. Это будет звучать бредово, но от меня отвалился кусок. Он был невидимым, но ощутимым. Это произошло в момент, когда я пыталась смириться с произошедшим, которое никак не билось с моим пониманием всего. Понимаешь?

Илья быстро угукнул из-за шторки.

– Я шла домой, а он грохнулся на асфальт. Был только звук, но сам кусок остался невидимым. Я почувствовала это рассоединение, но без него стало лучше, если честно: нигде не болело, не жгло, ни за что не хотелось бороться, ничего не хотелось менять. Ну изнасиловал и изнасиловал, мне-то что? Ну травили и травили, чем я могу помочь? Я выбрала стать хуже, потому что так проще, понимаешь?

Илья не ответил, я затихла – молчание. Выглянула из-за укрытия – никого.

Я спрыгнула с подоконника и с громким топотом пошла искать Илью. Его нигде не было, а из открытой входной двери тянуло прошлогодним табачным душком из подъезда.

Илья вернулся минут через двадцать. Зашел обутый, с протянутыми руками, словно с подносом. В ладонях не было ничего, но лицо сияло.

– Я нашел!

Я молчала. Не любила додумывать и договаривать за других.

– Твою отвалившуюся часть! – прояснил он. – Ее, видимо, принесло ветром или ливнем, на улице шторм и летает всякое, даже такое. – Илья приподнял вытянутые руки и еще раз показал мне что-то несуществующее. – Мне, конечно, повезло, большая удача, давай тебе примерим.

Он перевернул воздушную массу в руках и приложил мне ее с левого бока, я покачала головой. Он обошел меня сзади и приложил мне «кусок» к спине. Я повернулась к нему и кивнула.

– Подержи так, плиз.

Илья потянул мою руку, приложил к воздуху, а сам торопливо ушел. Вернулся он из соседней комнаты со скотчем и в несколько обмоток приладил мне «кусок».

В скотче я легла спать. Илья настоял, что так нужно, чтобы обратно прижилось. Было неудобно, под липучкой чесалось, но я была согласна потерпеть.

Утром я проснулась целая, вновь захотелось менять мир, прямо в восемь утра. Я открыла компьютер, чтобы посмотреть, кому прямо сейчас нужна помощь. Спросонья я кликнула на другой браузер; пока я искала крестик, открылся аккаунт Дена и я увидела сообщение: «Как там на Сириусе?»