Ден умер седьмого июля, а сегодня уже двадцать первое августа. Он постоянно мне снился, но я уже не хотела его видеть и делала все, чтобы не засыпать, как в фильме про Фредди Крюгера. Мертвецы должны уходить, как бы их ни любили, их нельзя оплакивать вечно. После их смерти должна налаживаться отдельная от них жизнь, а не сплошное горевание. Но мой мертвец не хотел уходить.

Я проснулась после очередного кошмара и хорошо его помнила. В нем Ден лежал под ивой, писал что-то в тетради. Я подошла вплотную, присела на корточки и увидела тот же список пунктов «Сделать до восьмого июля», который я нашла у него в избранном, только рукописный. Его почерк – размашистые буквы с длинными соединительными палками. Под строчкой номер семь нашла свое имя: «Встретиться с Олей». Я хотела что-то у него спросить, но услышала крик. Мы оба обернулись и увидели черта, он нес гнутую, израненную вмятинами канистру. Ден сказал мне:

– Беги.

И я побежала. Обернулась только в перешейке между улицей и домами: ива пылала рыжим, огонь забирал Дена, он никуда не бежал.

Я проснулась и сразу встала с кровати. Меня покачивало, плотные занавески пропускали синеву, город спал, ему не снились кошмары.

Какой был почерк у Дена? Я просидела с ним много лет за одной партой, видела сотню раз его буквы, но не могла вспомнить: они были как в записке – острые и сжатые, или как во сне – широкие, с длинными соединениями. Я стала рыться в ящиках, листать универские тетради и искать чужие надписи. Вдруг Ден писал мне что-то в них, хотя бы «хуй» на полях. Чужого почерка я не нашла, но подвернулся чистый разворот. Я взяла ручку и своими торопливыми буквами записала:

Прости, Ден, я больше не хочу думать о тебе. Делать я это продолжаю, но скорее со стыдом: как я могу так спокойно жить, когда тебя нет? Я торчала на тебе, без отдельной жизни, собственных воспоминаний. Я впала в забытье, почти умерла, а потом пришла в бар, потому что всегда приходила, потому что надеялась на встречу с тобой, живым или мертвым. И там все плыло, я сошла с ума. Такое уже со мной было, ты же помнишь, но в этот раз я уже думала, что не вернусь. А потом появился Илья.

Если это ты все подстроил – спасибо. Даже на том свете ты продолжаешь быть мне другом. Но перестань, пожалуйста, мне сниться. Я очень хочу стать нормальной, и у меня немного получается: смотрю сериалы перед сном, перестала считать шаги, начала пить таблетки (ты знал, что у меня депрессия?), записалась в книжный клуб.

Я надеюсь, что ты будешь рад все это обо мне узнать и поэтому отвалишь. А все твои тайны я оставлю тайнами. Ты же не рассказывал мне при жизни о своей подружке, сектантах и планах отбыть на Сириус. Думаю, и после смерти ты бы не хотел никого в это посвящать.

Ты мечтал умереть загадочно, неожиданно, как Курт Кобейн. Я могу написать о тебе в «Битву экстрасенсов». Пускай ряженые чудики расследуют твою смерть. Обещаю, что тебя представят как фронтмена группы «Радиодед», филантропа и красавчика. Я выберу самое эффектное твое фото, то, где ты в черных очках, как Хэнк Муди, только перестань мне сниться.

Я дошла до прихожей, где с весны хранились куртки, а в одной из них – вещдоки моих старых привычек. В кармане плаща я нащупала пластиковый корпус. Он оказался теплым, будто чья-то рука только что выпустила его.

В утреннем сумраке фиолетовая зажигалка сливалась с черной кнопкой. Я дошла до раковины, нажала. Зашумел газ, его сразу подхватило желтое пламя. Двойной тетрадочный листок вспыхнул, по нему побежала копоть, а за ней – оранжевые лепестки. Обожженные кусочки темнели, становились легкими, опадали вниз, перемешивались с влагой, становились грязью.