Я очнулась в чужой кровати, словно в комедии, где любовь началась внезапно, а как именно – никто не помнил. Комната была светлой, от белого до оливы, как в новых квартирах со свежим ремонтом, и только пол елочкой, стертый до серого усохшего дерева, выдавал вторичку. Я помнила, как пошла в бар, но довольно плохо – все, что было в нем и до него.

За двадцать с лишним лет совместной жизни с этим телом, с этой дурью в башке я успела к себе привыкнуть и знала, что могло случиться. Со мной это было всего трижды, но один раз я чуть не убила себя. Это было еще в школе, мне было тогда шестнадцать, а сейчас мне двадцать четыре. Как я выпуталась тогда, я не знала. Не знать – было моим выбором. Расспрашивать про себя – блюющую и мерзкую – я не хотела, да и свидетели наверняка не хотели об этом вспоминать.

Я, возможно, была в опасности, но мозг был еще слишком вялым, чтобы паниковать. Как в комедии, где любовь началась внезапно, я заглянула под одеяло и осмотрела свое тело. На мне была белая футболка – кажется, моя, и трусы – точно мои. На стуле рядом носки в клубочке и свернутые джинсы. Если бы снимала я, то кинула бы их на пол и они валялись бы сплющенными шлепка́ми.

Мои воспоминания обрываются на парне с глазами дохлой рыбы. На нем плакала мама Дена, теперь я встретила его в секретном баре, о котором знают человек пятьдесят во всем городе, а к Дену за сорок минут до смерти приходил высокий парень лет тридцати.

Я вскочила с кровати и стала шарить по шкафам: открывала их рывками, бегло перебирала содержимое. Ровные стопки одежды, ящик с проводками и мелкой техникой, пакет с носками, шарфы и шапки, отложенные до ноября. К двери по ту сторону приближались шаги. Я закрыла дверцу шкафа. Та не собиралась меня прикрывать и поэтому оповестила о моих преступлениях скрипом. Времени хватило только на то, чтобы повернуться ко входу и встретить лицом продолжение истории, каким бы оно ни было.

Глаза у парня в этот раз были ясные. Серость в них стала чистой, без мутной оболочки. Он был в зеленых тапках и рыжих шароварах, расписанных индийскими слонами. Темная майка прохудилась от носки, разошлась мелкими дырочками. Через них торчала светло-желтая кожа, на контрасте с черной тканью это напоминало созвездия. Он молчал, поэтому вступила я:

– Привет, а я как раз подбирала пароль к твоему сейфу. Планировала тебя обчистить.

А он ответил:

– А, прости, я выйду, крикни, как закончишь.

Его звали Илья. Мы пошли пить кофе на кухню. Я сидела со скрещенными ногами, подавшись вперед, как самый заинтересованный собеседник, и задавала десятки вопросов. Я узнала, что он учился с Деном на переводчика. Вчера он пришел в бар, куда ходил с ним в любые дни, кроме седьмых чисел. Почему нельзя седьмого – Илья не знал. Но уже после похорон решил позлить мертвеца. Пришел, а там я, и тогда он все срастил и понял.

Со слов Ильи, выглядела я в тот вечер так себе, вела себя и того хуже: была пьяной еще до первого стакана, задерживала дыхание, называла его дохлой рыбой, опускалась на пол и обхватывала согнутые ноги в коленях.

– Что это была за фигура, кстати? – спросил Илья, доставая дрип-пакет из чашки.

– Поплавок, – буркнула я так, будто ответа было стыдно не знать.

Выпытать у меня адрес дома Илья не смог. Вместо улицы и дома я называла количество шагов до него. Информация была занятной, но бесполезной, поэтому он повез меня к себе. Поначалу я упиралась и требовала морской воды. А потом Илья сказал, что у него есть коллекция обломков астероидов, и я согласилась.

– Тут важно отметить мою бескорыстность. Драгоценности, роскошь и твое богатство меня не интересовали, – выпятила я свое достоинство, будто хотела ему нравиться.

А потом спросила у Ильи:

– Ты, случайно, Дена не убивал?

А он ответил:

– Нет, я даже не знал, что его убили. А ты?

И я честно ответила:

– Нет, хотя пару раз мне хотелось.

Тут я вспомнила, что Илья – мужчина, а я – женщина, к тому же сижу в одной футболке, и не факт, что в своей. Это была не новость, я чувствовала это сразу, но всему свое время: расспросы, кто он такой и что происходило в баре, были важнее.

Стало неловко, но исчезнуть или прикрыться не хотелось, а скорее, наоборот, распахнуть футболку, как халат, и показать себя голой. Илья смотрел на меня не как на мутанта, любителя цифр, морской воды и обломков астероидов, а как на ту, с которой можно целоваться и запираться в родительских спальнях.

Я заметила свое отражение в стеклянном шкафчике и заинтересовалась тем, как я выгляжу. Обычно я рассматривала себя на предмет, что со мной не так: след от засохшей пасты или прыщ. Но сейчас я смотрела и думала: мутант я первоклассный, а какая женщина? Ответа я не знала, поэтому спросила:

– А я красивая?

– Красивая, – буркнул Илья так, будто ответа было стыдно не знать.

– Спасибо. За это расскажу правду про дохлую рыбу. На похоронах у тебя были мутные глаза, как у рыб, которых вынесло на берег и они умерли без воды.

– Слушай, я тогда и правда пересох. Я странно плакал, слезы текли, но как будто были от кого-то другого: воды много, она текла долго, но от нее не становилось ни легче, ни спокойнее. Понимаешь?

Я кивнула, потому что правда понимала, и в этот момент я в него влюбилась. Скрывать с той минуты я от него ничего не могла, поэтому все рассказала: про секту, человека за сорок минут до пожара, про записку, про то, как трижды у меня все становилось пустотой, как когда-то, в один из таких разов я почти умерла и что сейчас я его, кажется, люблю.

Он ответил, что пустота – это, скорее всего, депрессия и что в такие моменты жить может расхотеться, и это нормально. А потом он еще раз сказал, что я красивая и что он хотел бы меня поцеловать.

Ночью мне снился сон, что мы – Ден, Вера, Илья и я – в комнате, куда ходят парами. Мы были все по очереди друг с другом, будто нет никаких предпочтений и вкусов, будто никто ничей и все друг друга. Когда я была с Деном и мы касались лицами, я спросила:

– Почему вы с Егором никогда не говорили, что я красивая?

Ден не отвечал, он был всегда однозадачный, но, когда все закончилось, он сказал мне в ухо: «Двадцать один, ноль два, двадцать три».