Мне тогда было шестнадцать. Я знала, что все новое принято начинать с понедельника, но убить себя решила в воскресенье. Не хотелось видеть очередную неделю и заново делать в ней все бесполезное и глупое. Я не могла объяснить, почему меня тянет умереть. Будто в моей комплектации просто не хватало жизнелюбия.

Помню историю, когда в девятом классе на какой-то тусовке, куда меня не позвали, изнасиловали знакомую девчонку из параллели. Она была так пьяна, что не сопротивлялась, а лишь неразборчиво и тихо просила ее отпустить. Ее сняли на камеру и выложили в «Двач». Я смотрела это видео, и оно было пыточным, как если бы мне вспороли брюшину и пинцетом отрывали от нее по кусочку.

Ей никто не помог, за нее никто не отомстил, хотя насильника знали в лицо. Вместо этого ее стали бить ногами в школьных коридорах и называть подошвой. В Интернете ее травили, поэтому она удалила все страницы.

После такого жизнь в маленьком городе невозможна. Согласно неистребимой для таких мест логике ты вымарана в грязи до смерти и ничем не отмоешься. Здесь десятки лет ничего не происходит, а когда случается, то мусолится годами, передается от отца к сыну.

Но та девчонка была такая крепкая, что из нее могли бы строить мосты. Она не просто вытерпела все, а еще и засадила уродца. На суде она в подробностях рассказала, как это было. Родственница обвиняемого, то ли тетка, то ли бабка, выглядела она, в общем, плохо, крикнула «шлюха» во время ее показаний. Девчонка замолкла на пару секунд, а затем продолжила нести свою чеканную и бронебойную правду. Судьей на процессе была моя мама, и мы никогда с ней не были так близки: гнобили насильника и желали ему тюрьмы. Поэтому я знала каждое слово, произнесенное в зале суда.

Слова адвоката, комментарии в соцсетях, перешептывания в школе, пересылы видео, травля, оскорбления, «сама виновата, знала, куда шла». На нее обрушились, будто она не жертвой изнасилования стала, а чуму в город принесла. Я не слышала никого, кто встал бы на ее защиту, кроме семьи. Я не могла поверить, что все эти люди такие. С такой злостью я не могла справиться и поэтому раскололась изнутри. Кусок, тот, что отвечал за веру в доброту, отвалился, пока я шла из школы. Это был обычный день, когда жертву насилия пинали грубыми ботинками в спину. Я шла и укладывала этот опыт в голове, а потом кусок отвалился от меня и упал на дорогу. Я переступила через него и огляделась в надежде, что никто не видел, какой я была наивной.

Я раскололась, от меня отвалился кусок, а девчонка осталась целой. На все суды она приходила с родителями: отец держал ее за руку, мама обнимала за плечи. Может, отсюда это бесстрашие и каменная уверенность? Парню дали два года колонии, а девчонка с семьей переехала из нашего «чудесного» городка. Я за ней приглядывала в соцсетях и убеждалась, что с ней все в порядке: там были фото с пляжа и из ресторанов, стеклянный офис и закаты большого города. Я мысленно гладила ее по плечу и говорила «ты моя девочка», хотя в жизни ни разу не подошла, не выжала из себя ни слова.

Тот урод-насильник вышел, заделал ребенка миловидной консультантке из супермаркета с косметическим барахлом, а через год замерз насмерть пьяным.

Эту историю я примеривала на себя и каждый раз думала: я бы не вывезла. Я бы сразу, как только оклемалась и увидела видео с собой, спрыгнула бы с крыши многоэтажки. Я бы не вынесла травли в школе, ни одного суда и ни одного разговора о случившемся. А она справилась.

Я могла бы ухватиться за эту историю как за повод для жизни: Оля, вот видишь, она вырулила из адского пиздеца, давай и ты найдешь в себе силы справиться со своими проблемами. Но на деле я только еще сильнее себя измучивала: у тебя даже причин реальных нет для самоубийства, в отличие от той девчонки, давай ты смиришься с жизнью и нормально ее проживешь? Отличная идея, но как?

Иногда мысль о смерти отступала, а иногда становилась единственным светом. Так было пару раз. В это время минуты превращались в вечность, все вокруг становилось пустотой, тело прирастало к кровати, и я не могла объяснить родителям ни что со мной происходит, ни причин этого.

В один такой раз я наглоталась обезболивающего. В пачке было семь таблеток, в другой – пять. Я выпила все и никого не предупредила. Мне было шестнадцать, нас с Деном недавно избили божьи наместники, я сбежала из дома босиком, всех подвела, застудила мочевой и писала кровью. Неделю моя голова ничего не думала о случившемся, а затем обрушила черноту, и я с ней не справилась.

Крутился то ли потолок, то ли я под ним, кровать стала вязкой и затягивала меня вниз. Я закрыла глаза и плавно двигалась к ядру земли, через все слои. Я слышала голос изнасилованной девчонки, она просила: «Пожалуйста, не надо», а старый голос на это ей отвечал: «Шлюха».

Я очнулась в воде. Ее лили мне в рот, рот ронял воду обратно, ромбики на ковре крутились и крутили мне голову, меня переворачивали, или я переворачивалась, ковер покрывался белой пеной, она бурлила крупными пузырями, и я захлебывалась в ней. Я вырывала из густого месива отчетливые детали: голубая бутылка, мамина лохматая голова, чья-то рука с почерневшим указательным пальцем и красной фенечкой. Потом мне разъело глаза, и я перестала видеть, мы, кажется, куда-то ехали или плыли, я лежала на холодном – возможно, это была льдина, потом стемнело вокруг и в голове, я уснула и проснулась дома.

Папа с мамой заходили по очереди, расспрашивали про самочувствие, приносили еду. Я провалялась несколько дней, а может, недель. Дни были такие одинаковые, что я их не отличала. Я пыталась следить за ними, запомнить хотя бы один, но каждый раз забывала, какой был вчера.

В школу я принесла липовую справку о том, что болела бронхитом. Я отдала ее классной и пошла на урок, подсела к Дену. Рядом с ним оставался пустой стул. Интересно, так было всегда, пока меня не было?..

А потом было странно. Ден смотрел на меня долго, рассматривал, даже когда я не смотрела на него. Я не подавала виду, но замечала его взгляд. Мне хотелось, чтобы он смотрел с любованием, но он смотрел по-другому. Взгляд напоминал мамин: нежный вроде, но обреченный. Как будто ему тоже жаль, что я такая.

Я не выдержала, повернулась к нему и спросила на весь класс: почему ты на меня так смотришь? Его взгляд стал еще нежнее прежнего, и он положил свою руку на мою. На его указательном пальце была зеленца, как от старого ушиба, а на запястье – красная фенечка.