Я себя не кормила, не мыла, не меняла белье, жила на полпальца, которым шевелила по тачпаду. Я спала, работала, заказывала доставку и почти три недели не выходила на улицу. Самое простое – разогреть еду, встать под душ – стало невыносимым. Я больше не хотела разбираться в смерти Дена, мне стало все равно, убил ли он себя сам, или его убили. Если бы у меня была собака, то она бы умерла от разрыва мочевого или голода.

Я больше не копалась под карандашным портретом, никому не рассказала про секту и человека за сорок минут до пожара. Если бы это была не моя жизнь, а сериал, то на этом месте я бы разогнала всех зрителей. Кому понравится героиня в позавчерашних трусах, которая сама от трупа отличается немногим?

Дни сравнялись с моим темпом, стали вялыми, за окном остановилось движение. Люди замерли на пешеходных переходах с занесенными для шага ногами. Секундные стрелки больше не торопились. Так прошло две недели, а может, полгода.

В этом новом течении времени я ничего не успевала. День мог впустить один мой долгий вдох, затяжное моргание, а потом потемнеть и закончиться. Я засыпала на несколько дней, и мне снилась темнота. Во сне я думала быстрее и иногда впадала в ужас: вдруг я уже умерла и просто становлюсь мерзким трупом? И тогда не лежать мне румяной Белоснежкой под стеклянной крышкой. Даже мои родители будут смотреть на мое тело и брезговать ко мне прикасаться, как к дохлой кошке. Потом я просыпалась и водила теплыми ладонями по теплым рукам и нюхала уже несвежую, но еще не стухшую кожу. Так заканчивался очередной день.

Потом что-то поменялось. Я очнулась третьего августа и пошевелила всей рукой, четвертого – умыла себя и накормила, пятого – разложила в ванне и поводила по телу мочалкой, шестого – одела в свежее, а седьмого – повела в бар.

Я буркнула пароль на входе и села за стол. Охранник был в том же запустении: бульдожьи глаза опали вниз, вскрыв красную паутинку сосудов, вокруг – серо-коричневая окантовка, зрачок замер и не реагировал на входящих. Кажется, он пытался мне что-то сказать, но я не хотела его слушать.

В баре на стенах расцвели большие плесневые цветы. Они медленно покачивались, как водоросли, и слепили синевой. Вентилятор на потолке медленно вращал лопасти и раздувал по залу салфетки. Те комкались, слипались в снежную кучу и таяли. На полу разрослась глубокая лужа, превратилась в глубокое озеро, а потом – глубокое море.

Я черпала морскую воду стаканом прямо с пола и пьянела. Я слышала, как дышит охранник и гоняет по небу слюну, как колышется пух на плесневых цветах, как посетитель почесывает шершавую кожу под волосами. Я чувствовала, как изнутри на глаза напирает горе.

Бармен махнул мне рукой с перепончатыми пальцами и указал на стул рядом. Я помотала головой и приподняла полный стакан с морской водой.

Кто-то подошел ко мне сзади и ткнул острием в спину. Водяной пузырь вокруг меня лопнул, и кипяток с напором рванул из моих глаз, ноздрей и рта. Я стала легкой, как пыль, и свободной, как пыль. Горячая вода пролилась из меня, ринулась на пол и стала теплым течением. Я обернулась. За мной стоял парень-дохлая-рыба.