Я выбрала будничный день и пришла около пяти. Не помню, в чем была, не помню вообще, как одевалась. Хозяин квартиры Дена жил в панельке, на втором этаже, а под ним, на первом, я увидела окно в угольной траурной окантовке. На серой ребристой плите – все оттенки пожара от пепельно-черного до бурого. Вместо стекол – клеенка, которую уже успели порвать; мутный кусок отбился от натянутой глади, метался и зазывал внутрь местных мародеров. Подъезд открыт и из него тянуло гарью. То есть здесь жил и Ден? Пожар был седьмого июля, а сегодня уже двадцатое. Почему до сих пор воняет?

Как выманить хозяина из квартиры, я не придумала. Перепись населения? Проверка счетчиков? Надо быть ушлой теткой, чтобы через дверную скважину объяснить всю безысходность: либо впускаешь, либо нет. Поэтому я просто ждала.

Я протерла рукой пыльный подоконник, подвинула сухой, пожелтевший цветок с бледной землей и села на край, поставив ноги на облезлую батарею. Подъезд был грязный, пропахший сырыми сигаретами и кошачьей мочой.

Думать о секте я не хотела. Вместо этого я представляла улицы города и мысленно искала на них лендлорда Дена. Знала о нем какие-то крохи: ему за сорок, квартира досталась от бабки, а он сам, судя по всему, – унылый тип.

Я скользила по лицам, которые сама сгенерила. Вот набитый людьми автобус. В нем каждый жалеет о чем-то: не та работа, не тот муж, жена, не тот город, не та страна. Полный автобус праведных комментаторов, которые осуждают за ошибки, поступки, за факт существования («Лучше ты бы не родился»). Эксперты в чужой жизни, но бездари в своей. Но хозяина квартиры среди них нет. Где ты прячешься?

Ладно, отложим ясновидение, признаю фиаско. Разглядываю подъездные стены.

Надписей почти нет. Только номер, который выскребли ножом, а рядом – «спайс».

Я достала из кармана ключи, спрыгнула с подоконника, кончиком с насечками превратила «спайс» в «спиритические сеансы» и на всякий случай изменила пару цифр в номере: тройку на пятерку, девятку – на восьмерку.

Я отошла подальше и критически оценила метаморфозы: так лучше, но все еще не хватает полета.

Я опять зажала ключ между указательным и средним и начала царапать стих, который мне когда-то читал Ден на французском. Я тогда ничего не поняла, но на следующей день нашла перевод. Сюжет описывал еще одну мутантскую пару вроде нас с Деном. Я заучила стих на русском и иногда писала его в неподобающих местах: на остановках, заброшках и подъездных стенах.

Дописать я не успела. Мужик возраста моего папы пришел за четыре с половиной строчки до конца стиха и застал меня за мелким хулиганством. На его лбу блестела испарина, волосы, теряющие цвет, налипли на лоб редкой, будто нарочно выщипанной челкой. Он остановился у двери, посмотрел на меня сначала через плечо, а потом обернулся всем телом и зыркнул мне в лицо уже через косматые серые брови, которые сползли на глаза. Это был тяжелый взгляд хозяина квартиры, инспектора порядка, у которого власти не много, но он выжимает из нее все до капли. Казалось, сейчас он оттолкнется копытами от воздуха, побежит на меня в лобовую и насадит мое тело на свои невидимые рога.

Мое тело было тонким, как прутья, а хотелось стать большой, тяжелой и врасти в землю. Я представила себя глыбой, ровесницей земли, твердой и неделимой. Из своей толщи я сказала ему каменным голосом:

– В вашей квартире седьмого числа сгорел Денис Скуратов. За день до этого он отправил вам деньги. Вы про них никому не сказали. Иначе бы следователи усомнились в суициде, а вас заподозрили в убийстве. Когда вы хотели им во всем признаться?

Мужик подошел близко, ворвался в мой воздух кисловатым дыханием. Я не боялась, еще больше твердела, а потом каменным голосом повторила:

– Когда вы хотели во всем признаться?

Голос ударился о стены, оттолкнулся от верхнего пролета, вернулся строгим и устрашающим «ца». С мужика слетела злоба и сила. Он ссутулился, скукожился до старика, вспомнил про гарь в квартире, про допросы следователей. Вместе мы сели на ступеньки, ровно под надписью со стихом.

С виду ему лет пятьдесят. Типичный грустный мужик с безнадегой вместо зрачков, с ребристым носом, неустроенной жизнью, в серой майке с единственной хорошей для него надписью-новостью: «Все умрут, а я изумруд».

Жирный, никчемный и тупой. Лучше бы он сгорел в своей вонючей квартире вместо Дена. Минус один покупатель в «Пятерочке». У него из достижений – один продавленный матрас и трое сношенных штанов. Пока Ден под землей в гробу с красными воланами, этот… Да просто пусть умрет.

Меня трясло от злости, она жгучей лавой текла внутри и подначивала врезать мужику меж глаз. Правая рука, спрятанная в кармане, дернулась, готовая к удару, но в кармане завибрировал звонок.

Я поднесла телефон к уху, поднялась на один пролет, будто этот разговор был для меня очень важен, и немного послушала автоответчик банка. Голос на записи был ровным и уверенным. Я слушала его и шепотом повторяла за ним:

– Чтобы узнать подробности, нажмите «1».

– Чтобы узнать подробности, нажмите «1».

– Если вы не хотите получать такие предложения – нажмите «2».

– Если вы не хотите получать такие предложения – нажмите «2».

– Спасибо, что вы с нами!

– Спасибо, что вы с нами!

Вызов сбросился автоматически.

Я загуглила свои симптомы: неконтролируемая агрессия, недавняя потеря, потливость. Первая же ссылка определила мой диагноз: гнев, третья стадия горя.

Ну а что, надо же кого-то винить, ненавидеть и проклинать. Почему, кстати, не себя?

Возвращаюсь к мужику, не смотрю в глаза, сажусь на ступень и говорю в побеленную стену:

– Этот разговор останется между нами, но при условии: вы мне расскажете больше, чем следователю. Кого вы видели в день пожара?

Мужик поморщил лоб, поскреб его нестрижеными ногтями и спустя два вдоха начал:

– Утром, примерно в восемь тридцать, я шел на работу и столкнулся с парнем: молодой – может, около тридцати, может, чуть младше, высокий, он выходил из квартиры, где жил Денис. Лица не запомнил, потому что не придал значения. Хотя гостей у него я не припомню, девушка одна ходила, и все. Я пошел на работу, а через сорок минут узнал о пожаре. Сейчас жалею, что не рассмотрел. Этого я ментам не рассказал.

Я спрятала лицо в ладони и услышала, как мужик встал на резком вдохе, пару раз шаркнул подошвой и лязгнул напоследок железной дверью. Я осталась сидеть.

Через пару минут я услышала щелчки в дверном замке и жалобный скрип. Мужик вышел с холстом в руках. Он подошел и положил мне его на колени:

– Денис вытащил ее в коридор до пожара, поэтому осталась цела. Не хочу дома держать, нехорошо это, но и выбросить не могу.

Мужик постоял еще несколько секунд, ожидая то ли ответа, то ли благодарности, но я молчала. Он громко шмыгнул носом, сглотнул и ушел.

Я осталась сидеть на ступенях и рассматривала холст.

На заднем плане картины виднелся маленький сиреневый город с небрежными очертаниями зданий. Он был вырисован бегло, плоско, без деталей. Впереди, посреди цветочной поляны крупными густыми мазками – две пятнистые и размашистые многоэтажки. Они сплелись водосточными трубами в лодочку и немного расплывались, будто застыли в движении. Между домами-великанами, у их подножия я узнала зеленую иву с волнистыми, свисающими до земли ветвями. На ней в самом верху кроны сидела белая кошка.

Справа, в самом низу картины я нашла тонкую, почти без наклона подпись: «Вальс домов. Вера С.»