В затишье между рабочими задачами, в автобусе, перед сном, в очереди, во время еды и в перерывах на чай я искала информацию о Секте воскрешения.

Я читала урывками, а мое представление о религиозном учении собиралось из интернетных обломков. Так я дожила до субботы и сразу после торопливого завтрака стала соединять все факты о секте в общий гугл-док, который назвала «СВ».

Я лежала в кровати с ноутом на животе и добавляла скопированные и переведенные тексты из уже знакомых мне ссылок или мои интерпретации их, если текст мне казался полезным, но слишком чопорным.

Под каждый абзац я подбирала подзаголовок и делала структуру документа для быстрого поиска. Мой лонгрид начинался с кусочка текста под названием «Происхождение секты». Дальше – вольный пересказ на основе трех источников:

Секту воскрешения организовали врач-гомеопат и бизнесмен-махинатор из Швейцарии, которые верили в собственную избранность. В своем учении они намешали алхимию, астрологию, йогу, кабалистику, христианство и приплели тамплиеров. Последние, по их мнению, не умерли в костре инквизиции, а отправились на Сириус. Туда же основатели Воскрешения «отправились» сами и туда же «забрали» своих последователей.

Под этим абзацем была ссылка, выделенная желтым, и три вопросительных знака. Это был архив газеты 1985 года. Файл не открывался, не скачивался и выдавал ошибку на любые попытки. Я еще раз попробовала подобрать к нему отмычку: установила пару программ, попробовала открыть через них, но в итоге выбесилась от своей немощности и написала Егору.

Я помню, что я всегда к тебе прихожу за чем-то. И сейчас тоже (да-да, опятьсновадасколькоможно). Мне нужно доковырять одну штуку. Найдешь мне этот (гиперссылка) файл?

Егор не читал, молчал, и я уже смирилась, что мне он больше не поможет. Дружба – это все-таки взаимовыгодная сделка, где один ресурс меняют на другой, а мне давно ему за услуги платить было нечем: ни связей, ни ума, ни суперспособностей, ни заботы. Последние годы я «брала» у Егора в кредит, поэтому накопила долгов и нахватала раздражения, поэтому теперь буду справляться сама и как-нибудь.

Я выглянула в окно: люди ходили по жидкому солнцу, которое не успело подсохнуть на асфальте, а машины разбрызгивали желтые капли черными шинами, перемешивая солнце с грязью. Так бывает, когда ночью поливает дождь, а с рассвета прошло всего ничего. Сколько я не была на улице?

Я перечитала все, что хранилось в документе «СВ», и нашла абзацы, которые спорили между собой. В тексте с англоязычного новостного сайта я прочла, что основатель всадил в своего трехмесячного сына деревянный колышек, потому что верил, что он Антихрист. Через одну страницу, как бы в опровержение предыдущего источника, я приводила цитату из другой новости, где женщина, которая убиралась в доме основателя, утверждала, что сектант считал своего ребенка мессией и даже, по ее словам, соорудил ритуальный алтарь из его фотографий.

Помимо несостыковок в логике учения секты были еще и здоровенные дыры. Например, ни один из всех материалов, которые я прочитала, не объяснял, как происходит «переправка» на Сириус. Можно было напустить квантовой физики и трансгрессии, но, видимо, основатели не парились. Все сводилось к простому: верьте, и будет вам чудо, и будет вам спасение. А критические вопросы – от лукавого.

Нелепиц в учении тоже хватало, они топорщились и возмущали. Например, я не могла поверить, что фолловеры секты приняли казнь через сожжение за благо и рабочий рецепт от конца света. Я смотрела видео с горящими, и это худшая пытка. Не зря же грешников в аду истязали огнем.

А что остается от такой казни? Изуродованное, обугленное тело со следами агонии. Тогда что попадает на Сириус? Душа?

Я покопалась в «Гугле» еще, нашла кучу случаев самосожжения у старообрядцев и тоже добавила в гугл-док под заголовком «Сжигание как акт сопротивления».

Старообрядцы отрицали церковную реформу, отъединялись и создавали свои молельные дома. Их как раскольников жгли в срубах за еретические взгляды. Старообрядцы же верили, что с новыми правилами в вере к власти пришел Антихрист, и, чтобы соблюсти веру и не погубить душу, они отрекались от жизни.

Поначалу они морили себя голодом: запирали себя в избы или норы, чтобы избежать соблазна спасти свою жизнь, и там держались полного поста до последнего издыхания.

Самосожжения появились позже, но по количеству жертв стали гораздо более угрожающими. Такой способ самоубийства на религиозной почве называли «гари», а проповедь, которая мотивировала на этот шаг, – «огненное спасение». Благодаря убедительности последней умереть в костре был готов целый город. Погибли не все, некоторым противникам сожжения удалось спасти «заблудших». Но тогда, в семнадцатом веке, добровольно приняли смерть за свои убеждения около четырех тысяч горожан.

Егор прервал мой ресерч сообщением. Я не открыла сразу и еще минуту тупила в стену возле кровати, чтобы отделаться от образов, где по пылающему городу бегут горящие люди и кричат так истошно, что хочется проткнуть себе перепонки. На обоях – фотки, приклеенные на двухсторонний скотч, там Егор, Ден и я, корчим рожи в темных комнатах, щуримся от света на лавках, мутнеем в облаках сигаретного дыма. Я нашла ту, где Егор один, и спросила вслух:

– Зачем ты вечно мне помогаешь? А потом говоришь, что больше никогда не будешь этого делать.

Возможно, он едет на нашей прежней дружбе, как на дохлой лошади, и просто возвращает долг бородатым дням, когда мы были лучшими друзьями. Нам невозможно остаться прежними, мы больше боимся и меньше рискуем, почти не встречаемся и мало разговариваем. Но кое-что навсегда останется со мной.

Например, как мы втроем, Егор, я и Ден, накуренные и заторможенные, лежим на ковре из белых макаронин, на телефоне играет Blowin’ in the Wind Боба Дилана, а на натяжном потолке показывают наше будущее. Там мы музыканты, художники и писатели, великие, большие и знаменитые, мир становится для нас послушным, пластичным, и мы делаем его справедливым, а людей в нем богатыми и добрыми. Больше нет нужды, войн, разделения на наших и чужих. Люди заботятся о каждом, делятся искусством и наукой.

Мы видим все это на потолке так натурально, что плачем от радости, жмемся друг к другу сырыми щеками. Торжествует абсолютное счастье, мы клянемся, что будем всегда вместе, сделаем из планеты лучшее место во Вселенной, станем самыми знаменитыми покойниками после долгой жизни и легкой смерти.

Мечты прерывает мама Егора. Мы все трое называем ее Мариной. Она учуяла едкий запах травы и пришла хлестать нас стухшей кухонной тряпкой. От ругани и ударов становится смешно, мы не боимся наказаний и гнева и даже не уворачиваемся от ударов, ржем до икоты и подставляем жопы.

Хозяйка дома вскидывает руки к потолку, шепчет себе под нос ругательства, которые мы читаем по губам, и снова закатываемся от них новым приходом смеха, а потом она отводит руку и щелкает Дена по носу вонючей тряпкой. Он картинно стонет, держась обеими руками за ширинку (он давно терпит, но трава пригвоздила к ковру), а Марина нарочито громкими шагами уходит из комнаты и, видимо, смиряется с нами как с упущенными возможностями: не засунуть обратно, не обменять на нормальных, не исправить. Перед тем как хлопнуть дверью, она бросает фразу, которая приводит нас в очередной восторг и которой мы с того момента будем всюду представляться: тоскливые недоделки.

Такое я больше ни с кем не переживу, никогда не забуду, ни на что не променяю. Я открываю диалог с Егором и хочу все это написать, но в глаза впивается длинный столбец текста, это журналистская статья о массовой смерти в частном загородном доме. В ней подробно, со всеми физиологическими деталями и даже с каким-то извращенным удовольствием описаны трупы, но самым страшным становится другое: «Из семидесяти семи погибших в пожаре сорок девять, включая четырех детей, были убиты. Экспертиза нашла на их телах следы от огнестрельных ранений».

Значит, отправиться на Сириус хотели не все. И тогда им «помогли уйти».

Рассуждения унесли меня от ковра и музыки. В моей голове закручивалась воронка мыслей. Как они могли на все это согласиться? Секта состояла из интеллектуальной элиты, сплошная профессура. Как эти умники могли поверить в дырявую теорию?

Я выглянула в окно: все подсохло до матовости и солнце блестело только на небе, и то на самом краю, закатываясь за многоэтажки. Скоро начнет темнеть, и день закончится. Я сегодня ела?

Поворачиваюсь к ноуту и снимаю мысли с паузы. В них все тот же вопрос: как можно было купиться на весь этот бред про звезду и переправу?

Хорошо, сделаем скидку на трудные времена, представим, что какой-нибудь декан перечитал новостей, загнался, разглядел всех всадников апокалипсиса, страдал депрессией, не видел выходов, не ждал спасения, пророчил за черным черное. И тут он встречает пару улыбчивых богачей. Они добродушные, говорят о спасении и предлагают надежду – оказаться на звезде, жить в бессмертии, в райском саду. Цена вопроса – самосожжение.

По идее, я их идеальная жертва, собрала бы все галочки у вербовщика: в глубоком кризисе, одинока, склонна к самоубийству. Но даже я, со всеми патологиями, засыпала бы их вопросами ради любопытства, может, сходила бы на пару встреч, но точно бы не отправилась на закрытую вечеринку с поджогами.

Ден тоже не мог. Наши границы реальности плыли и мерцали, но рассудок оставался недвижим.

Я еще раз перечитала список «успеть до восьмого июля». Мысли загудели, набрали скорость, а потом заглохли, будто впечатались в тупик. Мне нужно было с кем-то поговорить.

Я опять зашла в диалог с Егором. Хотела написать про тот день с нашим будущим на потолке, похвалиться, как много узнала, но не смогла: Егор добавил меня в черный список.

Если бы он не пускал меня в настоящую дверь, то я бы скреблась в нее, шаталась вокруг дома, кидала камушки в окна или канючила в замочную скважину. А что делать с черным списком?

Я написала в поддержку:

Ув. модераторы!

У меня седьмого июля умер друг, а теперь еще один запретил мне ему писать. Последний, конечно, имеет на это право, я довольно докучливая. Но мне нужно с ним поговорить, передайте, чтобы он послушал Blowin’ in the Wind, он поймет.

ПС. Простите, что вас в это впутываю, но мне плоховато, а я здесь ничего не могу без помощи.

Я перечитала сообщение, промотала в голове до худших последствий, согласилась на них и отправила.

Сразу после этого я написала брату Дена:

Эдик, привет! Можешь дать мне телефон хозяина квартиры, где жил Ден, и его адрес? У меня есть немного денег, хочу отдать ему на ремонт квартиры после пожара. Сумма мелочная, но на карнизы хватит.

Эдик читает, пишет, мне приходит номер и адрес, без лишних букв и приветствий.

За окном включили фонари.