Однако некоторые авторы не ограничиваются простым утверждением превосходства палочек как несомненного символа утонченности китайской цивилизации. Для них важно доказать безусловность этого превосходства. Их рассуждения вписываются в более широкий контекст – в представление об универсальном процессе эволюции в мировых цивилизациях, отраженном, в частности, в способах потребления пищи. Чтобы быть действительно объективным, к исследованию столовых приборов следовало бы добавить анализ развития и других элементов, например мебели – столов и стульев, которые могли отсутствовать или быть разной высоты в разные эпохи; или особенностей «использования» тела во время еды.

Но наши авторы упорно сосредотачиваются на одном-единственном предмете, имеющем, по их мнению, решающее значение, – на палочках. Согласно классификации, приведенной Чжао Жунгуан в главе «Культура палочек» в одном из его трудов по истории китайской гастрономии[191], способы приема пищи делятся на три основных типа. Люди никогда не едят, лакая пищу прямо из блюда, но всегда прибегают к «посреднику» и едят либо руками, либо при помощи вилки или пары палочек. Каждому из этих способов соответствует своя культурно-историческая зона. Американский историк Линн Уайт, по-видимому, первым в 1983 году указал на подобное трехчастное деление мира, хотя и признал, что не знает, каким образом оно сложилось исторически[192]. Эта своеобразная карта также подчеркивает: использование палочек отнюдь не ограничивается Китаем. Оно распространилось и на соседние страны Восточной Азии, чьи отношения с Поднебесной в разные времена были то мирными, то конфликтными. Как мы уже видели на примере Кореи и Японии, эти государства наряду с некоторыми другими составляют то, что один японский исследователь (цитируемый Эдвардом Ваном в книге Chopsticks. A Cultural and Culinary History) называет «культурной сферой палочек». Это выражение можно рассматривать и как синоним так называемого «китаизированного мира»[193].

Если для Линна Уайта три культурные зоны не предполагали никакой иерархии, то многие китайские авторы трактуют эту схему как отражение универсального процесса цивилизации: от руки – к ножу и вилке, от них – наконец, к палочкам. В их глазах именно палочки как инструмент для приема пищи символизируют высшую ступень изысканности в человеческой культуре. Дело здесь не только в том, что они позволяют не пачкать руки. Использование палочек воспринимается как выражение утонченности и внутренней гармонии, как жест, соответствующий состоянию «умиротворенности» (по выражению Норберта Элиаса). В противоположность этому опасные острые приборы или, еще хуже, жирные пальцы выглядят с китайской точки зрения грубо и недопустимо. Именно поэтому за столом в Китае крайне неприлично брать еду руками: единственным достойным инструментом остаются палочки.

Чтобы не быть голословными, скажем, что, хотя мысль о цивилизационном превосходстве палочек не всегда выражается прямо, современные авторы всячески дают это понять. Уже в 1950 году писатель Чжоу Цзожэнь (1885–1967), младший брат знаменитого Лу Синя, упоминавшегося в начале этой книги, писал, что палочки и вилка – это своего рода родственники, ведь оба прибора представляют собой «преобразование пальцев»: палочки – это продолжение двух пальцев, а вилка – трех. И, по его мнению, нет сомнений в том, что пользоваться «двумя пальцами» куда изящнее, чем «тремя»! Развивая эту мысль, Чжоу отмечал: хотя китайский прибор и требует большего умения, он обладает неоспоримыми преимуществами. Металлическая вилка никогда не сравнится с палочками, которые изготавливаются из природных материалов – дерева, бамбука или нефрита, – и в случае необходимости легко заменяются двумя веточками. Далее он обращался к метафоре, столь любимой китайскими мыслителями, противопоставлявшими мягкость китайской культуры грубой «варварской» силе Запада: палочки он сравнивал с кистью, а вилку – с ручкой. Как и палочки, кисть – это гибкий и тонкий инструмент, незаменимый для начертания иероглифов, тогда как металлическая ручка, подобно вилке и ножу, требует скорее силы, чем изящества. Заключая свои рассуждения, Чжоу Цзожэнь подчеркивал: даже если китайцам в будущем предстоит столкнуться с переменами в своем питании и заимствовать кулинарные практики Запада, Африки или других регионов, одно останется неизменным – они будут есть палочками. Отсюда, заключал Чжоу Цзожэнь, и вытекает бессмысленность вилки и ножа, а тем более – подражания индийцам, которые одной рукой едят, а другой, простите, подтираются (sic!)[194].

В более позднее время, но в том же духе, профессор Цай Дэгуй[195] – специалист по сравнительному изучению религий и директор китайского исследовательского центра по вере бахаи[196] – обращается к наблюдению Ролана Барта об использовании палочек в Японии. Дэгуй подчеркивает утонченность жестов, сопоставляя их с движением каллиграфа, который ведет кисть по бумаге. Ведь игра палочек, уточняет Цай, вовсе не требует особой силы, не выражает стремления к агрессии – в отличие от ножа и вилки, обращение с которыми предполагает принудительное действие: разрезать или протыкать[197].

Восхваление палочек для еды – почти обязательный жанр у китайских авторов XX века, что подтверждает и замечание Чжоу Цзоужэня, упомянутое выше. Не менее восторженно отзывался о них и Лян Шицю – ученый и писатель, эмигрировавший на Тайвань после 1949 года:

Палочки – это наше изобретение. Доисторический человек ел руками, и это уже было шагом вперед по сравнению с дикими животными. Но две палочки, являющиеся продолжением пальцев, несравненно совершеннее веточек, которыми большие обезьяны достают себе пищу. Палочки исключительно удобны: ими можно щипать, протыкать, подбирать, переносить что-либо, очищать, разделять, разрывать на части – словом, выполнять все то, что умеют делать руки[198].

Все авторы, которых мы только что процитировали, – уроженцы юга Китая, и, по-видимому, они не знают о существовании абсолютно оригинального столового китайского набора. Он состоит из ножа и пары костяных палочек, которые продаются в изящном футляре с двумя отделениями и кольцом, позволяющим носить его на поясе[199]. Это приспособление, по всей видимости, имеет монгольское, тибетское или маньчжурское происхождение; оно было особенно полезно путешественникам, пересекавшим степи Северного Китая. Привыкшие к крупным кускам мяса и другим продуктам, они нуждались в режущем инструменте. Поэтому форма длинного клинка в данном случае была далека от традиционных китайских ножей и скорее напоминала кинжал: хорошо заточенный, он мог послужить не только для разделки мяса, но и для самообороны или нападения. Подобные комплекты довольно часто встречались на пекинских антикварных и блошиных рынках в 1990-е годы. Именно тогда один южанин – хранитель музея палочек для еды в Шанхае – впервые столкнулся с таким предметом и был искренне удивлен: ведь его существование явно шло вразрез с расхваленным превосходством палочек над ножом и вилкой. Сначала он даже засомневался в их подлинности, но, найдя убедительные, хотя и немногочисленные письменные свидетельства, все же решил пополнить музейную коллекцию этими необычными экспонатами[200].