Эта жесткая регламентация питания вписывалась в более широкий комплекс мер, регулировавших повседневную жизнь[133], так что принятие навязанных лишений должно было восприниматься как проявление добродетельного поведения, а не как следствие несправедливости или невыносимой нищеты. По мнению историков Мориса Мейснера и Ци Цзивэя[134], политика китайского правительства после 1950 года вписывается в утопический проект, который должен был постепенно привести к созданию гармоничного общества изобилия. Понимание ключевых решений экономической и социальной политики Китая в десятилетия после 1949 года невозможно без учета этого утопического видения будущего[135]. На практике же эта утопическая риторика служила удобным прикрытием для умалчивания о провалах продовольственной политики, последствия которых тяжело ложились на население в течение тридцати лет после основания Китайской Народной Республики. Мао Цзэдун сумел превратить продовольственный дефицит в проявление добродетельного воздержания, навязываемого канонами идеологической пропаганды, презирающей материальные блага, включая удовольствие от пищи. На деле же идеологическое давление в области питания прежде всего коснулось крестьян – «современных травоедов». Горожане же, получавшие городские пайки, подвергались более мягкому регулированию, а «едоки мяса» из числа номенклатуры – руководители, их семьи и высокопоставленные кадры, обладатели особых привилегий, – могли и вовсе избежать этого давления.

Невольно задаешься вопросом: как долго могла сохраняться такая система ограничений, воздействовавшая на самые базовые потребности, и как население Китая выдерживало ее на протяжении стольких лет? В действительности мало кто знает, какую изобретательность проявляли крестьяне, чтобы выжить, ловко обходя жесткую политическую и экономическую структуру общества[136]. Часто упоминаются так называемое «оружие слабых»[137] – мелкие кражи, тайники с едой и другие ухищрения, позволявшие скрываться от пристального контроля самых строгих партийных работников, особенно в тяжелые годы Большого скачка. Но, возможно, стоит также учитывать укоренившуюся в крестьянской среде способность противостоять жизненным трудностям, включая привычную умеренность и рациональность, характерную для традиционных сельских обществ, привыкших к суровой жизни. К тому же обещанная марксистская утопия оправдывала те жертвы, которые требовала «временная» трудная ситуация. Казалось, наступит день, когда каждый китаец сможет насладиться знаменитым свиным рагу – объектом всеобщих фантазий и, по слухам, любимым кушаньем Мао Цзэдуна, символическим блюдом как крестьянской, так и высокой кухни[138].

Если умеренность и скромность в желаниях раньше рассматривали как элементы этики, принимавшейся и чиновниками имперской эпохи, то после Освобождения в 1949 году эти принципы несколько изменились. Добродетель теперь не только предписывалась обычной моралью, проповедуемой на протяжении всей истории китайскими мыслителями и государственными служащими, но стала инструментом борьбы, инициированной Мао Цзэдуном. Он надеялся таким образом переписать современную историю страны, предложив образ чистой страницы, где можно написать «самые прекрасные стихи». По его мнению, «чем беднее народ, тем революционнее он будет»[139]. Борьба за выживание, готовность к самопожертвованию ради надежды когда-нибудь начать эпикурейскую жизнь и наслаждаться изысканными удовольствиями – таков был маоистский идеал на протяжении трех десятилетий.

Однако вера в харизматичного лидера и надежда на лучшее будущее не способны полностью объяснить поддержку политики, принесшей столь многочисленные жертвы и страдания. Надо признать, что определенные достижения имели место: снижение безграмотности, улучшение санитарных условий, зарождение тяжелой промышленности и даже прогресс в сельском хозяйстве, обеспечивший минимальную продовольственную безопасность (в первую очередь зерновыми продуктами), и так называемая «зеленая революция»[140] (термин, официально не принятый в Китае), фактически реализованная в 1960–1970-е годы[141].

Лишь с ослаблением влияния Мао Цзэдуна и началом Культурной революции с ее хаосом энтузиазм первых лет стал постепенно угасать: ожидаемые плоды жертвенных усилий откладывались все дальше. Вера в создание более справедливого общества, где люди не будут испытывать недостатка в продовольствии, постепенно разрушалась. Уже в 1978 году, через два года после смерти Мао, это вылилось в стихийное движение за возвращение контроля над хозяйствами, начавшееся с одного села на севере Аньхуя. План, тайно разработанный крестьянами, должен был позволить им распоряжаться собственным урожаем, однако он стал известен на первых этапах проведения Экономической реформы[142]. Тогда крестьяне решили взять в руки свою судьбу и кормить семьи за счет зерна, которое они выращивали для всего поселения, но над которым раньше не имели полной власти. Ограничения, навязанные «культурой голода», исчерпали себя: китайский народ, уставший от постоянного недоедания, жаждал воплотить мечту маоистской эпохи о коммунистическом обществе изобилия, несмотря на прежние наставления властей ценить аскетизм и умеренность.

Лишь в XXI веке китайскому народу удалось окончательно вырваться из этой «культуры голода», в которой он рос и жил на протяжении десятилетий. Сегодня лишь те, кто родился до 1980-х, помнят, с каким трудом людям приходилось обеспечивать себя нормальной пищей. Молодое поколение уже не может представить, через что проходили их родители и бабушки с дедушками. Сейчас наесться досыта может большинство, за исключением бедной и маргинализованной части населения, живущей в отдаленных районах. В 2012 году таких людей было менее 100 миллионов – скромная доля на фоне более чем 1,4 миллиарда жителей страны. По мнению экономиста Яо Шуджи из Чунцинского университета, сегодня эта цифра должна быть еще меньше благодаря регулярным программам по ликвидации крайней бедности, проводимым китайским правительством с 1980-х годов[143]. Призрак голода исчез из мыслей китайцев. Девочки, героини документального фильма «Три сестры из Юньнань», в 2012 году забытые в суровых горах и выживавшие на вареном картофеле, теперь должны остаться лишь воспоминанием о темном прошлом[144].