В сущности, Ли Цзэхоу был прав. Даже если под «принципом реальности» здесь понимается скорее возвращение к фактам жизни, чем отсылка к фрейдовской теории, то обращение к недавнему прошлому Китая, пережившего в 1958–1961 годах крупнейший голод в истории, выглядит вполне закономерным. Ведь за внешне отлаженным механизмом общества, где каждый имел свое место (пусть для избранных это место было куда более выгодным) и которое умело подвергать критике собственные злоупотребления, проступает иная, более мрачная картина – хронический недостаток продовольствия, время от времени перераставший в катастрофически голодные годы для наименее привилегированных граждан. Разумеется, подобные бедствия не были новшеством XX века. Китайские историки и писатели неоднократно фиксировали их в своих заметках – зачастую снабженных иллюстрациями[113], – снова и снова прибегая к одним и тем же формулировкам.
Однако именно с выходом в 1926 году книги Уолтера Хэмптона Мэллори «Китай: Край голода»[114] в мировом восприятии Китая закрепился этот образ. Несколькими годами позже он был ярко описан в романах Перл Бак, получившей Нобелевскую премию по литературе в 1938 году. Будучи назначенным секретарем Международной комиссии по борьбе с голодом в Китае, Мэллори способствовал распространению этой репутации страны далеко за ее пределами. Впервые тяжелые последствия катастрофических кризисов продовольствия начала 1920-х годов стали достоянием широкой западной публики, и отождествление Китая с голодом обрело международную известность. Тем более что конец XIX и первая половина XX веков действительно отмечены чередой голодовок, унесших миллионы жизней в разных районах страны. Эти бедствия, вызванные, в частности, суровыми засухами, которые сменялись разрушительными наводнениями, никогда не поражали весь Китай: они затрагивали главным образом бедные северные провинции, тогда как южные области благодаря более мягкому климату и относительному изобилию продовольствия в большинстве случаев избегали подобных трагедий.
Тем не менее хронические недоедания и голод, пусть и ограниченные отдельными регионами, сформировали у китайцев своеобразную «культуру голода», знакомую, впрочем, и многим другим аграрным обществам до конца XIX века. Но именно в Китае эти бедствия настолько тяжело давили на императорскую власть, что появилась особая «администрация голода», призванная предотвращать кризисы продовольствия и организовывать помощь, когда они все же случались[115]. Как подчеркивает историк Лилиан Ли, это обстоятельство и делает Китай уникальным[116]. До публикации книги Мэллори подобные тяготы оставались известны только самим китайцам. И более того, справедливее было бы говорить о занавесе умолчания, опущенном властями вокруг самой недавней катастрофы – голода времен Большого скачка[117]. Эта трагедия оставалась почти неизвестной как внутри Китая (за исключением тех, кто лично испытал ее ужасы, но молчал), так и за его пределами, пока в середине 1990-х годов ряд исследователей, и прежде всего журналист Ян Цзишэн, не раскрыли ее истинные масштабы[118]. Его книга, опубликованная в 2008 году в Гонконге и запрещенная на материковом Китае, показала миру чудовищную картину – самый разрушительный и самый масштабный голод в истории человечества. При этом в 1960–1961 годах Китай посещали многие иностранцы, в том числе уважаемый Эдгар Сноу, которые ничего не заметили и, напротив, воспевали успехи Нового Китая[119]. Даже сегодня многие китайские студенты искренне поражаются, впервые узнавая о том, что происходило в их стране всего за тридцать лет до их рождения.
Согласно подсчетам Мэллори, основанным на числе засвидетельствованных случаев голода за всю историю Китая, именно Поднебесная, по его мнению, удерживала в этом отношении первенство[120]. Его расчеты, подвергавшиеся впоследствии критике со стороны западных и китайских историков, показывали, что начиная примерно со II века до н. э. и вплоть до III века н. э. происходил в среднем один голод в год в той или иной части страны. На рубеже XX века, когда Мэллори делал этот вывод, Китай действительно входил в число самых бедных стран мира и удостоился печального прозвища «больной человек Азии» – характеристики, глубоко оскорбительной для китайских властей и интеллектуалов. Именно тогда родилась репутация «слабости» китайского народа, выставленная на всеобщее обозрение и с тех пор ставшая предметом обидно-высокомерных насмешек иностранцев и источником стыда для самих китайцев[121].
Голодом в различных регионах также были отмечены 1940-е годы, завершившиеся провозглашением Китайской Народной Республики 1 октября 1949 года. В этом отношении особенно памятным остался 1942 год[122]. И когда в 1949 году голод вновь угрожал стране, особенно отдельным районам Хэбэя, его удалось смягчить благодаря инициативе Дун Биу (1886–1975), реализованной накануне провозглашения КНР. За эту своевременную меру, как свидетельствует краткая биографическая заметка, выдержанная в духе партийной агиографии, будущий вице-президент Китайской Народной Республики (с 1959 года)[123] получил личную похвалу от Мао Цзэдуна[124]. В официальном повествовании о «завоевании власти» Мао этот эпизод впоследствии приобрел символическое значение – именно из-за близости к дате Освобождения[125]. Голод стал последним проявлением эпохи, которую стремились оставить навсегда в прошлом.
Провозглашение Китайской Народной Республики сулило огромные надежды на улучшение продовольственной ситуации, тем более что сразу же прозвучал новый лозунг: «Никто больше не умрет от голода» (Бу сюй игэ жэнь эсы). Однако масштаб предстоящих задач был колоссальным: требовалась полная реорганизация системы снабжения и значительное увеличение производства зерна. Коммунистическое руководство видело выход в проведении новой аграрной политики, которая должна была обеспечить ресурсы для стремительной индустриализации. Уже в первые годы после Освобождения был развернут масштабный фронт преобразований, а в 1950 году началась аграрная реформа, которая рассматривалась как первый шаг на пути к социализму. Вслед за ней последовала постепенная коллективизация, завершившаяся созданием народных коммун. Последним приписывались все преимущества рациональной и строго организованной коллективной жизни. Кульминацией стало введение обязательных общественных столовых – мера, предпринятая в рамках Большого скачка. Но уже в 1953 году была создана система закупки и распределения зерна, фактически закрепившая государственную монополию на производство, обращение и продажу злаков. Одновременно вводился продуктовый паек для городских жителей и система прописки (хукоу), жестко закрепившая людей за их местом проживания. Эти меры, призванные обеспечить более справедливое распределение продовольствия, на деле не смогли остановить хронический дефицит, сохранявшийся в Китае более полувека и особенно тяжело ударивший по крестьянам[126].
Ситуацию усугубили просчеты и извращенные меры Большого скачка – кампании, обернувшейся на деле катастрофическим откатом назад[127]. Между 1958 и 1961 годами от голода погибли, по разным оценкам, от 30 до 50 миллионов человек, а страна столкнулась с тяжелейшими демографическими потерями[128]. В течение этих трех лет маоистского энтузиазма все китайцы, за редким исключением, в разной степени испытывали голод; некоторые из них едва выживали на скудных пайках, выдаваемых властями. Всем приходилось мириться с повсеместной коллективизацией, доведенной до абсурда, с введением общественных столовых, с необходимостью собственными руками возводить грандиозные гидротехнические сооружения и иные гигантские стройки, которые на многие сезоны отрывали их от собственных полей. Население жило в плену иллюзий, подпитываемых откровенной ложью официальной пропаганды. Особенно показательны «чудесные» статистики урожайности, искусственно раздутые ревностными кадрами, стремившимися снискать благосклонность председателя Мао. Все это происходило в атмосфере непрекращающегося и безжалостного полицейского контроля, который представители КПК осуществляли на каждом уровне иерархии.
Крестьянам, заплатившим за это самую высокую цену, приходилось питаться чем придется, вплоть до соломы из подушек, размолотой в порошок глины, служившей им мукой, не говоря уж о всевозможных насекомых, мелких животных и разнообразных отходах промышленного производства, лишь бы утолить жгучий голод. И слишком часто эта отчаянная борьба за жизнь заканчивалась смертью. Как уже отмечалось, масштабы этой катастрофы стали известны лишь десятилетия спустя и в основном – за пределами материка, в Гонконге и на Тайване.
Важно сразу развеять возможное недопонимание: констатация хронического голода, постигшего китайское население после основания Китайской Народной Республики, вовсе не является проявлением антикитайской или антикоммунистической позиции. Я опираюсь на свидетельства самих китайских авторов, например журналиста и специалиста по аграрным вопросам Чэнь Дабина, автора книги «Реформа, порожденная голодом», опубликованной в 1998 году издательством Коммунистической партии Китая[129]. В ней он описывает нищенскую жизнь крестьян в провинции Аньхой в конце 1970-х и утверждает, что уровень жизни крестьян по стране в целом едва достигал двух третей показателей 1950-х годов; другими словами, 530 миллионов сельских жителей жили хуже, чем в годы основания КНР, и даже хуже, чем в 1930-е, хотя те периоды были крайне тяжелыми для сельского населения. Фактически китайцы были вынуждены мириться с культурой голода, аналогичной той, что знали – вероятно, в куда меньшей степени – народы аграрной Европы до индустриализации.
На самом деле меры по реорганизации аграрной политики, обеспечившие определенный прогресс в ходе первого пятилетнего плана 1953–1957 годов, впоследствии не привели к реальному росту объемов производства зерна, которые колебались год от года, причем иногда значительно. Более того, аграрное планирование строилось в рамках идеологической программы, ориентированной на промышленное развитие страны, финансируемое исключительно за счет имеющихся сельскохозяйственных ресурсов. Несмотря на то что была введена контролируемая система перераспределения зерна между избыточными и дефицитными провинциями, дефицит сохранялся, и больше всех страдали крестьяне, поскольку снабжение городов считалось приоритетным[130].
Уже в 1953 году в рамках нормирования питания в городах были предприняты первые шаги: открывались столовые на предприятиях и в государственных учреждениях. Даже начали издавать кулинарные книги для столовых, так как опыта в приготовлении одновременно питательных, сбалансированных и дешевых блюд было мало. Для этого привлекали диетологов, и первая книга, включавшая 65 рецептов, была опубликована в Пекине осенью 1953 года[131]. В последующие годы подобные издания стали выходить в нескольких провинциях. Согласно официальным указаниям, помимо обычных рецептов, книги включали в себя рекомендации по приготовлению продуктов, содержащих крахмал, в том числе наиболее «грубых» (цулян), а значит, самых дешевых, таких как батат и картофель[132]. Они оставались основной рациона.
К чрезвычайно тяжелым материальным условиям, усугубившимся в ходе Большого скачка и Культурной революции, добавлялось сильное идеологическое давление маоизма: оно повлияло на привычные психологические механизмы, вызываемые хроническим голодом. Дело в том, что обращение к марксистской идеологии, пропагандируемой Мао Цзэдуном, придавало питанию чисто функциональное значение: еда нужна была лишь для восстановления трудоспособности, чтобы граждане могли полностью посвятить себя делу революции. Питание трактовалось как удовлетворение чисто биологической потребности; вкус и удовольствие от еды никого не заботили. Эта система питания была жестко регламентирована: нормы распределения зерна, масла, мяса и сахара строго определялись государством, а местные партийные органы и даже активисты из числа соседей следили за тем, чтобы каждый человек соблюдал официальные инструкции.