Необходимость добывать пропитание настолько глубоко сформировала и привычки, и представления китайцев, что даже получила философское переосмысление у современных авторов. Они, выступая как бы от лица своих соотечественников, пытались показать в положительном свете эту жизненную необходимость, которую некоторые иностранцы склонны были воспринимать как почти навязчивую страсть к еде. Чаще всего это выражалось в шутливом замечании, будто «китайцы все время едят», – словно сама потребность поддерживать жизнь заставляла их ограничивать свои устремления узкими рамками сугубо материального мира.

Так, философ и теоретик эстетики Ли Цзэхоу настаивал на том, что необходимо не только признать, но и прямо объяснить взгляды, которые на Западе часто воспринимают превратно: будто бы китайцы замкнуты в мире утилитарного прагматизма и лишены доступа к высшим материям. Ли Цзэхоу защищал эту особенность китайской культуры, утверждая, что его соотечественники прежде всего стремились к жизни без нужды и лишений. В 1999 году, выступая перед американской академической аудиторией с докладом о возрождении конфуцианства в Китае, он начал с простого и вместе с тем радикального тезиса: «Еда важнее морали. Это прозаическая истина, но она первична». В этих словах легко услышать отголоски рассуждений Мэн-цзы. И чтобы подчеркнуть свою мысль, философ напомнил слушателям:

Материальная жизнь простых людей – это источник всякой цивилизации… о чем слишком легко забывают, особенно интеллектуалы, для которых вопрос выживания никогда не стоял остро[103].

Ли Цзэхоу, родившийся в 1930 году, приобрел огромное влияние в Китае в первые годы экономических реформ начала 1980-х, когда проблема пропитания оставалась острой и требовала немедленных действий. Тогда он, вероятно, считал необходимым напомнить простую истину: невозможно рассуждать о морали и философии, когда люди голодают[104]. Но при этом голод, по его мнению, вовсе не исключает способности мыслить и рассуждать. Обращаясь к слушателям, которых он представлял себе сытыми, обеспеченными, никогда не знавшими нужды и потому не способными в полной мере понять, что значит недоедать, Ли Цзэхоу стремился пробудить их сознание и одновременно выразить поддержку реформаторам, настаивавшим на «развитии науки и технологий» ради улучшения жизни китайцев и прежде всего их питания. И если ему казалось уместным напомнить эту «очевидность» американской аудитории, то делал он это не только ради того, чтобы подчеркнуть собственную приверженность к миру реальных, повседневных забот как основанию всякой философии.

Его слова перекликаются и с древней мудростью, которую часто цитировали еще до объединения Китая: «Страсть и влечение к пище— в самой природе человека» (shi se xing ye). Это высказывание, зафиксированное в текстах IV–III веков до н. э., приписывается Мэн-цзы[105]. Для Ли Цзэхоу это было очевидным напоминанием о неизбежном подчинении человека своим биологическим потребностям, на чем, по его убеждению, и строится конфуцианская «прагматическая рациональность», ставшая частью его собственной философии[106]. Для Ли Цзэхоу материальная жизнь простого народа (и особенно его способность прокормиться) составляла фундамент всякой цивилизации – и именно это, по его мнению, следовало напомнить американской аудитории, далекой от подобных представлений. Как философ, он отказывался отрывать себя от повседневных реалий. А как конфуцианский марксист, если можно так выразиться, он с легкой иронией утверждал, что его кредо вполне можно назвать «философией еды» (ши сэ син е), намекая тем самым на истоки марксизма[107]. Этот интерес к бытовым сторонам жизни и материальному миру китайцев он позже оформил в целостную программу, изложив ее в книге «Прагматическая рациональность и культура оптимизма» (2005)[108].

Если верно понимать Ли Цзэхоу, стремление утолить голод прежде любых иных забот совершенно естественно – и это не должно вызывать ни чувства стыда, ни чувства вины. Более того, это можно рассматривать даже как своего рода метафизический поиск, ведь «человек – не небесный дух, а физическое существо, которое хочет сохранить жизнь и надеется на лучшее в этом худшем из миров»[109]. Для многих китайцев, долгие годы живших в условиях лишений, подобная мысль казалась очевидной. Но именно поэтому Ли Цзэхоу считал необходимым напомнить о ней американской аудитории, давно привыкшей к сытости и изобилию. Через тридцать лет после этих заявлений его «философия еды», сочтенная некоторыми специалистами слишком приземленной, подверглась в китайских академических кругах завуалированной критике[110]. Однако Ли Цзэхоу был не одинок. Так, историк Чжао Жунгуан[111] продолжал его мысль, опираясь на слова из классического «Трактата о ритуалах»: «В начале всякого ритуала – пища и питье» (Фу ли чжи чу ши чжу инь ши). Он утверждал, что сама жизнь и практики питания являются «почвой философии»[112]. Конечно, в контексте «Трактата о ритуалах» речь идет о правильном проведении жертвоприношения, для которого прежде всего нужны еда и питье. Но, если жертва основана на пище и напитках, то ее осуществление предполагает предварительное приготовление. Поэтому для китайских историков именно древние практики и кухни жертвенных обрядов образуют фундамент китайской культуры и позволяют, пусть и в несколько обобщенной форме, видеть в пище и кулинарии истоки как ритуалов, так и философии.

Мы встретим более обыденное воплощение этого заявленного прагматизма у некоторых писателей-гедонистов. Для них жить – значит в первую очередь отвечать на самые конкретные запросы тела, будучи готовым принимать и радости, и невзгоды бытия. При этом ежедневная трапеза оказывается не просто необходимостью, а подчас – источником подлинного чувственного наслаждения.