Насколько мужчины искусней всех в умении

вести по волнам стремительный корабль,

настолько же женщины превосходят всех

   в ткацком искусстве:

ведь Афина даровала им, больше, чем прочим,

знание прекрасного ремесла и благородный разум.

По меньшей мере в одном уголке Средиземноморья – на Крите – традиционный садово-огородный уклад жизни просуществовал практически без изменений вплоть до конца бронзового века. Унаследовав тысячелетия текстильных новшеств из помешанной на тканях Европы и получив в свое распоряжение новое, гораздо более богатое сырье для окрашивания нитей – а именно, шерсть, – искусство ткачества расцвело на минойском Крите как никогда прежде. Эта эпоха, длившаяся с примерно 3000 до 1400 года до н. э., достаточно близка к нам по времени, чтобы до нас дошло значительно больше артефактов, и потому у нас есть куда более подробное представление о жизни того времени. Как обычно, в тех редких случаях, когда мы видим самих мастериц, создававших ткани, это неизменно женщины.

Крит – это остров, и, разумеется, первые поселенцы прибыли туда по морю: сначала поодиночке, уже имея при себе зерно и домашних животных, а затем в самом конце неолита, около 3000 года до н. э., на остров хлынула большая волна переселенцев. Многие приплыли из юго-западной части Малой Азии, но, возможно, были и те, кто пришел с африканского берега – из Ливии и дельты Нила. Технологии стремительно развивались, и вскоре после начала бронзового века в Эгейском море появляются все более сложные суда – сначала с рядами весел, затем и с парусами, экономящими человеческую силу. Другие народы могли оставаться сухопутными, но островитянам, окруженным морем, жизненно важно было овладеть искусством управления ветром.

«Островная лихорадка» – так археологи иногда называют поразительное усердие, с которым изолированные культуры посвящают себя необычным занятиям. Именно ее порождениями считаются Стоунхендж в Англии, каменные аллеи с лицами на острове Пасхи, залы с многокомнатными постройками из гигантских валунов на крошечной Мальте и, конечно, египетские пирамиды, появившиеся, заметим, на настоящем «острове» посреди почти непроходимого песчаного моря. Механизм, по-видимому, таков: подобные общества, оказавшись на пике технологических новшеств, но еще до того, как путь к ним стал легким и доступным, могли позволить себе направлять все силы на масштабные коллективные проекты – те силы, что другим культурам приходилось тратить на оборону от соседей. Быстрый рост и бурное расцветание в новых, надежно защищенных условиях хорошо знакомы и в биологии – стоит вспомнить, например, Гавайские острова, где горстка видов, сумевших выжить при переселении (вроде нектарниц и гусениц), с удивительной скоростью эволюционировала, заполняя самые разные экологические ниши.

Так и огромные, неукрепленные дворцы Крита – настолько запутанные и обширные, что от них, благодаря греческому языку, мы унаследовали слово «лабиринт», – и в целом все потрясающее минойское общество, включая его текстильную культуру, были в какой-то мере порождением той самой островной лихорадки. На Крите нет ни укрепленных городов, ни военных гарнизонов; виллы разбросаны по окрестностям без всякой защиты, а цепочки башен, похоже, служили для передачи сигнала огнем, а не для обороны. Уверенные в своей безопасности женщины могли спокойно растить овощи в саду и работать за ткацкими станками, пока мужчины уходили в опасные морские походы – на рыбную ловлю, в торговые путешествия или на поиски тех ресурсов, которых не было на острове.

Это, разумеется, не значит, что мужчины вовсе не участвовали в обеспечении семьи едой. На Крите, как известно, водились быки (включая устрашающих и диких), а со временем появились и плуги, однако, несмотря на тысячи изображений, которые минойцы оставили нам на фресках и резных геммах, ни сцены пахоты, ни работающие в упряжке животные там не встречаются. Видимо, все это не играло ключевой роли в их укладе. Обрабатываемой земли, и при этом одновременно плодородной и ровной, на Крите немного. Зато крутые, обжигаемые солнцем склоны прекрасно подходят для садовых культур – олив, винограда, орехов и гранатов, – а они дают больше еды при меньших затратах, чем зерновые. Самые же обрывистые склоны подходят для выпаса овец и коз, от которых получали молоко для сыров, шерсть для ткачества и, в конце концов, мясо для рагу. Все эти продукты, наряду с насыщенным по вкусу диким медом и местными травами вроде тимьяна и кориандра, составляют основу эгейской кухни вот уже несколько тысячелетий. Мужчины могли помогать, но обрабатывать землю и получать урожай женщины вполне могли сами – неделями и даже месяцами.

В таких благоприятных условиях неудивительно, что у женщин находилось время и силы для того, чтобы вкладывать невиданное прежде мастерство и страсть в создание красивейших тканей. К тому же в их распоряжении появился новый материал для творчества – шерсть.

Лен использовался в Средиземноморье с палеолита, тогда как шерсть в том виде, в каком мы ее знаем – с шерстяных, а не остевых овец, – проникла на Балканы с Ближнего Востока лишь около 3500 года до н. э., то есть в конце неолита. В отличие от льна белую шерсть легко окрашивать, а кроме того, сама шерсть естественным образом растет в различных оттенках – от черного, серого и коричневого до рыжеватого, золотистого, кремового и почти белого – в зависимости от пигментации конкретной овцы[14]. Ткани с узорами в значительной мере опираются на использование цвета. Орнаменты «белое по белому» могут быть изысканными, но они крайне тонкие и незаметные; контрастные же цвета придают рисунку настоящую живость и выразительность. Таким образом, появление шерсти ознаменовало собой начало новой эпохи в развитии текстиля.

К 2300 году до н. э. разведение новых, шерстяных, овец превратилось для жителей Крита в важную часть хозяйства. Культура минойцев, питаемая все более оживленной торговлей, стояла на пороге своего расцвета, как, можно предположить, и искусство ткачества. Первые свидетельства этого мы находим в доисторической деревне неподалеку от Миртоса – практически единственном минойском поселении столь раннего периода, которое было полностью раскопано археологами. Расположенное на южном побережье Крита, на вершине крутого и продуваемого всеми ветрами холма, с видом на темно-синее Средиземное море, устремленным в сторону Египта (впрочем, скрытого за горизонтом), это место удобно для того, чтобы выглядывать возвращающихся рыбаков и морских торговцев, но вряд ли удобно для ежедневной носки воды вверх по склону. Дома здесь стоят близко друг к другу, образуя плотный пчелиный улей. Между ними петляют узкие переулки, кое-где прорезанные крутыми ступеньками, чтобы хоть как-то справиться с резким перепадом высоты [1].

Жилища в Миртосе оказались до краев наполнены свидетельствами текстильного производства. Простые глиняные пряслица попадались во многих комнатах, словно женщины пряли, где придется, всюду и в любое время (впрочем, в деревенской Греции и по сей день делают так же). В одной из комнат археологи обнаружили неглубокую глиняную чашу с «ручкой» внутри, а также фрагменты еще одной такой же – особые миски, предназначенные для смачивания льняной нити во время работы. Новый лен настолько жесткий и полон микроскопических щепок, что работать с ним гораздо легче, если он влажный. Эти миски были устроены так, чтобы моток нити опускался прямо в лужицу воды на дне. Конец нити проходил под внутренней петлей-«ручкой», благодаря чему сухой и капризный лен вынужденно пропитывался влагой, а сам моток не выпрыгивал наружу, пока пряха тянула за нить, скручивая ее или добавляя крутку для прочности. Эта своеобразная технология – более известная по настенным росписям и сохранившимся в Египте аналогичным чашам с петлями, а также по архаичной традиции прядения в Японии – подходит исключительно для работы с лубяными волокнами, то есть с волокнами, добытыми из стеблей растений. А поскольку лен – коренное растение Средиземноморья и главный источник лубяного волокна в этом регионе, наличие такой миски, сделанной на месте и явно изношенной там, где нить постоянно терлась о петлю, не оставляет сомнений: женщины Миртоса действительно работали со льном.

Чаша для смачивания волокон и принцип ее использования. Чтобы прясть волокна из стеблей растений, таких как лен и конопля, которые гораздо легче поддаются обработке во влажном состоянии, в разных культурах независимо друг от друга изобретались специальные миски, ускоряющие процесс. Эти сосуды формировались с внутренней петлей у самого дна. В миску наливалась вода, а частично скрученная нить пропускалась под петлей так, чтобы она принудительно проходила сквозь воду по пути к веретену. Подобные чаши делались в Древнем Египте и на минойском Крите, а их аналоги используются в Японии и по сей день.

Они также обрабатывали шерсть. При раскопках в Миртосе было найдено множество овечьих костей, причем преимущественно от взрослых особей обоих полов – распределение, ясно указывающее на то, что стада держали ради шерсти. В двух или трех домах археологи обнаружили большие ванны с носиками, устроенные над водоотводами, а в одном случае – даже канал, вырезанный в мягкой скале, по которому вода стекала вниз по склону. (Следует заметить: если вы давите виноград или оливки для вина и масла, вы, наоборот, стремитесь сохранить сок, а не дать ему утечь, так что подобное устройство предназначалось явно для других целей.) Анализ содержимого одной из ванн показал наличие остатков животных жиров – скорее всего, от стирки шерсти. Разумеется, овец и ели, но это было не место для готовки: ни очага, ни жаровни здесь не было, как и возможности нагреть эти емкости. Рядом лежали небольшие керамические миски и большой каменный жернов. Использовались ли они для приготовления еды или, возможно, для измельчения и извлечения красителей?

Глиняные грузики для ткацкого станка тоже были найдены, но, в отличие от веретенных пряслиц, не разбросанными по разным помещениям, а сконцентрированными в двух местах – как раз там, где располагались ванны. Но, по крайней мере в одном случае, грузики лежали в верхнем культурном слое. Британский археолог Питер Уоррен выдвинул вполне обоснованное предположение: ткацкий станок, скорее всего, был установлен на плоской крыше, а его балки были дубовыми – об этом свидетельствуют обугленные фрагменты дуба в том же слое. Один из комплектов грузиков представляет собой небольшие диски, типичные для ткачества по узору из шерсти. Некоторые из них имеют поперечные бороздки на верхней стороне – возможно, для установки перекладины, которая стабилизировала грузики и не давала им так громко стучать при каждой смене зева во время ткачества (см. главу 1) [2].

Крутая деревенская улочка на острове Миконос в Эгейском море – побеленные дома, мощеная грубыми каменными плитами дорога. На снимке – 1962 год, но, судя по остаткам поселений бронзового века, сцена вполне могла бы относиться и к 1500, и даже к 2200 году до н. э.

Деревни на греческих островах и по сей день мало отличаются от того, что археологи обнаружили в Миртосе. Узкие и крутые улочки петляют между тесно сбитыми домами с общими стенами, все побелено, чтобы уменьшить жару. Наверху, в тени от солнца, выше пыли, которую поднимает дорога, женщины работают вместе: готовят еду и одежду, болтая между делом, пока ждут возвращения мужчин с рыбалки или ловли морских губок.

В целом на территории Миртоса можно выделить две или три зоны, которые были, по всей видимости, полностью оборудованы для полного цикла изготовления ткани. Если собрать все данные воедино, становится ясно: здесь обрабатывали как лен, так и шерсть, пряли и ткали в немалых количествах, а шерсть, по-видимому, также окрашивали. В окрестностях деревни росли и обитали растения и животные, пригодные для получения красителей, а мелкие каменные грузики с отверстиями – такие, как позже использовались для окрашивания, – встречаются на всей территории раскопок. Ветреность холма, возможно, тоже играла роль: красильные мастерские всегда ищут стабильный ветер, чтобы сушить ткани и уносить жутковатые временами запахи от красителей. Все это в совокупности позволяет назвать Миртос идеальным местом для производства цветной ткани. Однако археолог Питер Уоррен все же не решился выдвинуть столь радикальное предположение, как существование тканей с узором [2].

Питер Уоррен опубликовал свое впечатляюще подробное описание раскопок в 1972 году. Тогда он еще не мог знать – соответствующих исследований просто не существовало, – что европейцы изготавливали изысканные узорчатые ткани уже на протяжении тысячелетий и что вскоре после того, как прибрежная деревушка Миртос сгорела дотла, минойцы уже экспортировали свои изделия с узорами в долину Нила. Эти ткани были столь сложны по рисунку, что их изготовление явно требовало длительного периода обучения и опыта, то есть традиция их ткачества наверняка восходит как минимум ко временам самого Миртоса [3].

Какие же узоры так любили ткать минойцы?

Первым по популярности среди экспортных образцов в Египет, судя по их копиям на фресках, начиная примерно с 2000 года до н. э., был орнамент из синих «сердец-спиралей», расположенных острием к острию (напоминает знакомый нам по кованым заборам рисунок), а между каждой парой двойных «сердец» помещался красный ромб, все это – на белом фоне [4]. Должно быть, зрелище было потрясающим. Как бы то ни было, критские женщины продолжали ткать этот узор еще не менее тысячи лет: мы встречаем его следы и в Египте, и на Крите, вплоть до железного века, много лет после падения минойской цивилизации. Позднее египетскому рынку особенно полюбились ряды желтых или белых спиралей, часто размещенных по диагонали, с чередующимися в промежутках красными и синими розочками.

Минойские мужчины, доставлявшие эти роскошные ткани в Египет, возвращались домой не с пустыми руками – и уж точно не с пустыми головами – после своих долгих торговых плаваний. (Путь от Крита до Египта составлял около 800 км, а на обратный нередко уходило больше 1500 км из-за господствующих ветров.) Одним из открытий, привезенных из Египта, стала идея расписывать стены сценами из жизни. С этого момента минойцы начинают изображать самих себя, в том числе и в том, как они были одеты. На протяжении веков критские мужчины носили простые набедренные повязки, иногда с декоративными краями, но всегда затянутые тугими поясами. Женщины же щеголяли в нарядах все более роскошных – еще один намек на то, что именно они управляли производством тканей.

Даже самые простые костюмы поражают изяществом. Первые из сохранившихся изображений – глиняные статуэтки, датируемые около 1900 годом до н. э. (за два-три столетия до появления фресок), – уже показывают женщин в широких колоколоподобных юбках и с открытыми спереди лифами. Эти расклешенные юбки и открытые корсажи стали классическими чертами минойской моды: они настолько органичны культуре, что, по-видимому, являлись для минойских женщин естественным и повседневным образом одежды. Одна из таких статуэток дошла до нас в целости и сохранила окраску. Ее наряд напоминает об экстравагантных дамах при дворе Георга III в 1780 году. На голове у женщины большая эффектная шляпа, украшенная чередующимися черными и белыми полосами; лиф ее платья поднимается к высокому воротнику с острым вырезом сзади, а сама юбка покрыта крупным светлым орнаментом на темном фоне – в точности как на элегантной керамике того времени, известной как посуда в стиле камарес.

Два варианта одного из любимых минойских текстильных узоров – двойной спирали в форме сердца, – запечатленные египетскими художниками. Слева: потолок гробницы знатного вельможи Среднего царства Вахки II (Кау (Qau), ок. 1900 до н. э.). Справа: сильно поврежденный рисунок на одеянии эгейского посланника при египетском дворе в Фивах, ок. 1450 до н. э. (гробница Менхеперра Сенеба). Во всех известных изображениях цветовая гамма весьма схожа: синие спирали, красные пальметты и частично красные ромбовидные фигуры.

Через два-три столетия оборки прочно вошли в моду у знатных дам. Фрески изображают их в подобных ярких нарядах, танцующими в садах и во внутренних дворах, в то время как оживленные толпы сограждан наблюдают за действием с окружающих трибун. (Подобные ступенчатые конструкции, напоминающие амфитеатры, были найдены при раскопках всех известных минойских дворцов.) На фресках мужчины сидят вместе, жестикулируя руками, а женщины – отдельной группой, преимущественно перед ними, погруженные в оживленные беседы, быть может, обсуждая представление, свои великолепные украшения, изящные прически с высоко уложенными волосами и, конечно, элегантные платья.

Глиняная статуэтка минойской женщины, датируемая началом II тысячелетия до н. э., найдена в Петсофас, Крит [5].

Самые простые из платьев украшены лишь полосками, тогда как наряды поизысканнее поражают глаз обилием узоров: сетками из крошечных ромбов с причудливыми завитушками, сложными фигурами из переплетенных трех- и четырехконечных элементов (лепестков, звезд, крестов и проч.), а также спиралями, «йо-йо», розочками. Яркие кисти и узорчатая кайма – с зигзагами, волнистыми линиями, розочками, спиралями и простыми штрихами – завершали образ наряду с широкими поясами, фигурными фартуками и разноцветными повязками для волос.

Мы также достаточно хорошо представляем себе, как минойцы получали свои яркие контрастные цвета – красный, синий, желтый и белый, – те самые, которые делали ткачество узоров таким увлекательным.

Природные красители делятся на две основные группы. Простейшие из них, называемые прямыми, дают примерно тот цвет, который виден изначально. Так, если нарезать и прокипятить корень марены – растения, которое до сих пор растет на Крите в диком виде, – получится темно-красный отвар, способный окрасить шерсть в оранжево-красный оттенок. Если прокипятить рыльца шафрана, который растет на многих островах Эгейского моря, получится оранжевый настой и ярко-желтый краситель. Красные и желтые тона в минойском текстиле, скорее всего, получались именно из марены и шафрана, хотя красный могли добывать и из кермеса – насекомого, в теле самки которого содержится роскошный красный пигмент (наше слово «кармин» происходит от “kermes”). Уоррен отмечает, что в окрестностях Миртоса растут виды дуба, на которых водится это насекомое.

Красители второй группы называются кубовыми и требуют гораздо более сложной обработки. Один из самых популярных кубовых красителей по сей день – индиго, тот самый природный пигмент, которым окрашивают джинсы. Минойцы, скорее всего, добывали его из европейского растения вайда; слово это настолько древнее, что известно, что даже праиндоевропейцы были с ним знакомы. Само же растение индиго, давшее название пигменту, было завезено в Европу из Индии лишь спустя две тысячи лет.

Минойцы также добывали «царский пурпур» (“royal purple”) (название закрепилось позже, когда римские императоры постановили, что только они имеют право носить этот цвет) из нескольких видов морских моллюсков, таких как мурекс. На побережьях Крита и других островов найдены целые кучи раковин, оставшихся с начала II тысячелетия до н. э. Каждый такой моллюск давал лишь каплю драгоценного пигмента, поэтому, чтобы окрасить хотя бы один кусок ткани, нужно было поймать и уничтожить сотни особей. В зависимости от воды, в которой жил моллюск, цвет варьировался от синевато-фиолетового и насыщенного пурпура до вишнево-красного. Главное достоинство кубовых красителей – их стойкость: они не вымываются водой. Чтобы сделать более простые растительные красители, такие как марена, стойкими, необходим протравитель – вещество, фиксирующее пигмент на волокне. Уже вскоре после расцвета минойской цивилизации мы находим доказательства импорта в Эгейский регион квасцов – лучшего природного протравителя – с Кипра. Возможно, минойцы уже знали о его применении. Так или иначе, вплоть до изобретения синтетических красителей в 1856 году наиболее стойкими к выцветанию и стирке оставались именно красный и синий цвета. (Вот почему большинство государственных флагов стран, оформившихся до этого времени, окрашены в красный, синий и/или белый.) Вряд ли случайно и то, что именно в этих цветах египтяне изображали эгейских гостей.

Поскольку красители, за исключением морского пурпура, не оставляют столь долговечных следов, как раковины, а состав красителя по сохранившимся следам на тканях зачастую невозможно определить однозначно (даже когда нам везет и окрашенные изделия сохраняются), мы редко можем доказать, что тот или иной пигмент действительно применялся. Но иногда нам все же улыбается удача, и в одном таком случае нам, помимо прочего, достался очаровательный фрагмент повседневной жизни женщин за работой.

На фресках, недавно обнаруженных и все еще находящихся в процессе реставрации, изображен сюжет из минойского дома на вулканическом острове Тира (современный Санторини): женщины собирают шафран [6]. Молоденькая девушка нарядилась в изящный желтый лиф с синей отделкой и красными кисточками, в пышную юбку с синими, желтыми и белыми воланами, с серьгами-кольцами из золота и браслетами из золота и серебра. Ее голова частично выбрита (в древней и современной Греции так поступали и с мальчиками, чтобы избавиться от лишая или предотвратить его появление): оставлены лишь челка и один хвостик. Срывая тычинки с лилий, растущих на лавовых камнях, она поднимает взгляд на другую девушку, у которой волосы только начали отрастать, но еще не стали длинными. Та, продолжая собирать шафран одной рукой, другой бережно придерживает глиняное ведерко и, обернувшись через плечо, бросает взгляд на свою спутницу. Еще одна женщина – молодая матрона с длинными черными локонами, украшенная ожерельями и венком из цветов поверх роскошного платья с узорами – протягивает нитку с бусинами, а четвертая девушка, воткнув в волосы веточки цветов и зелени, присела на землю, чтобы потереть босую ступню: она явно ударилась об острые камни. Ее рот вытянулся в «ой» – легкая, но узнаваемая гримаса боли.

Еще одна девушка опорожняет свою корзинку в месте сбора, тогда как шестая оборачивается назад – на ее голове и плечах легкий полупрозрачный платок в горошек. Волосы у нее так же частично выбриты, но уже отросло несколько длинных прядей. Исследователи выдвинули предположение, что именно она – центральная фигура всей сцены: сбор шафрана, возможно, является частью ее обряда посвящения во взрослую жизнь, ведь шафран с древности на греческих островах считался не только красителем, но и специфическим средством от менструальных болей. С его применением как с красителем для одежды связано многое: в классической Греции желтые наряды считались подобающими исключительно женщинам, включая даже богинь, таких как Афина [7]. Комедиограф Аристофан умело обыгрывал этот нюанс, изображая в своих пьесах особенно женоподобных афинских политиков в желтой одежде [8].

Таким образом, археологические находки на Крите и Эгейских островах вновь дают нам веские доказательства существования текстильной индустрии, основанной на технической зрелости и многовековых традициях, тесно связанной с женскими культурными, экономическими и даже медицинскими заботами. Однако тем, кто любит «одевать» сухие кости археологии и воскрешать давно ушедшие образы жизни, стоит сделать еще несколько шагов – с помощью Гомера.

Классическая минойская цивилизация пала между 1500 и 1400 годами до н. э., ослабленная, в частности, разрушительными извержениями вулканов и землетрясениями в Эгейском море. Бронзовый век завершился около 1200 года до н. э., спустя два поколения после Троянской войны. Таким образом, Гомер, творивший около 800 года до н. э., жил уже в совершенно иную эпоху, когда складывались его устные эпосы – о сражениях под Троей и о трудном возвращении греков на родину после победы. Несомненно, Гомер работал с устным материалом, передававшимся из поколения в поколение: некоторые предметы, которые он описывает – например, шлем из кабаньих клыков, – уже давно исчезли из обихода в Эгейском регионе, но теперь известны археологам. Классики до сих пор спорят, сколько из этого он выдумал. Некоторые даже предполагают, что все – вымысел. Но этнографы, работающие с устной историей, знают: удивительно мало в подобных рассказах придумывается с нуля. Смысл устной передачи памяти – в сохранении сведений, которые рассказчики считают важными. Выдумка же сводит этот смысл на нет, хотя приукрашивание за счет известных деталей может сделать повествование увлекательнее и легче для запоминания.

Юные девушки в нарядных платьях минойского стиля собирают шафран – тычинки лилии, используемые как желтый краситель, как пряность и как лекарство от менструальных спазмов. Фреска со стены дома середины II тысячелетия до н. э. на эгейском острове Тира.

Взглянем теперь на знаменитый эпизод, в котором Гомер рассказывает о кораблекрушении Одиссея у берегов страны феаков. Это идиллическое подобие сказочной страны, но в то же время – точнейшее отражение того самого мира садоводов и ткачих, по которому мы только что путешествовали. Крито-минойская цивилизация, последняя в своем роде в Европе, к тому времени давно исчезла, и все же Гомер помнил о таком укладе жизни с поразительной точностью. Либо через долговечную устную традицию, либо благодаря существованию небольших общин переселенцев, до сих пор хранивших древние садово-земледельческие обычаи где-то поблизости. Как бы там ни было, мы можем извлечь пользу из гомеровского рассказа, совершив короткую прогулку по тому миру, в котором жили женщины, пожалуй, счастливейшие из всех, кому довелось жить в Эгейском регионе времен бронзового века[15].

Земля феаков

Полумертвый от усталости, потерпевший кораблекрушение Одиссей ночью с трудом выбирается на берег неизвестного острова – устье песчаной реки. Он зарывается в теплую сухую листву заросшего кустарником берега и засыпает. Просыпается он лишь на следующий день, под крики молодых девушек, стирающих белье в реке.

И по сей день на Балканах, в сельской местности, можно увидеть, как девушки работают и играют на речных отмелях, совсем как у Гомера.[16]

Раздавшийся вопль – кто-то промахнулся, и мяч улетел в реку – пробуждает Одиссея. Прикрывая наготу подходящей веткой, он осторожно выходит из кустов и приближается к их предводительнице – юной царевне Навсикае. Та не пугается, сдержанно встречает его, дает ему еду, тунику и масло для умащения, а затем указывает путь в город, что расположен между двумя гаванями. Она объясняет ему, что

Греки, напротив, обожали охоту, и потому Одиссей сразу понимает, что попал в общество, заметно отличающееся от его родного.

Навсикая велит ему, добравшись до города, разузнать, где находится дом ее родителей, а затем дает ему подробные наставления:

Совсем иное дело. В классической Греции ни одна замужняя женщина не управляла домом и не принимала в нем главных решений[18]. Но эти поразительно «непо-греческие» наставления Навсикаи полностью соответствуют укладу матрилинейного общества, в котором мужчины проводят значительную часть времени вдали от дома. Поскольку именно женщина владеет домом и распоряжается всем в нем, она же решает, кто может быть в нем гостем [9].

И вот, у городских ворот Одиссея встречает старая подруга – богиня мудрости Афина, принявшая облик молодой женщины.

Во всех остальных эпизодах «Илиады» и «Одиссеи» Афина всякий раз принимает облик мужчины. Но на этом острове все иначе: здесь все ключевые фигуры – женщины, и кажется, что Гомер намеренно подчеркивает это обстоятельство.

Афина прежде всего предостерегает Одиссея: местные жители с большой подозрительностью относятся к чужакам, ступившим на их берега, ведь защита их земли полностью зависит от флота. Затем, по пути в город, она рассказывает ему о родословной родителей Навсикаи – Ареты и Алкиноя. Бог морей Посейдон, по ее словам, некогда соединился с дочерью одного из великанов, и у них родился сын Навсифой. У Навсифоя было двое сыновей – Рексенор и Алкиной. Рексенор умер молодым…

Переведем это на понятный язык. Посейдон – бог землетрясений, а затем уже приливов и моря – соединяется с дочерью великана, что, скорее всего, является эвфемизмом для вулкана. Значит, Одиссей оказался среди людей, для которых сейсмическая активность – важнейшая из всех «сверхъестественных» сил. Об этом свидетельствуют и другие эпизоды в рассказе. Арета, осиротевшая наследница, выходит замуж за своего родного дядю по отцу – союз, который во многих культурах считался бы инцестом, но именно так и предписывает поступать древний кодекс из Гортины (Крит) в случае одинокой наследницы [10]. Этот монументальный свод законов, высеченный на камне около 450 года до н. э. на греческом языке, содержит множество норм, резко отличающихся от прочих греческих законов, особенно в отношении брака, прав наследниц и – нередко весьма значительного – женского имущества. Отличия, включая разрешение на развод по инициативе любого из супругов и узаконенные браки между двоюродными братьями и сестрами по материнской линии (так называемые кросс-браки в антропологии), объясняются устойчивым влиянием минойских обычаев. Возможно, Гомер и выдумал имена своих героев (например, Арета (Arētē) – буквально «та, к кому взывают в молитве»), но точно не придумал сами брачные правила, столь чуждые классическим грекам.

Афина продолжает:

У женщин обществ со схожим укладом – например, у индейцев пуэбло – также было право разбирать распри и решать, можно ли впустить незнакомца в дом [11]. В тех же обществах существовала и система браков между двоюродными братом и сестрой по перекрестной линии (т. е. дети брата и сестры). Таким образом, детали, описанные Гомером, вполне соответствуют данным современной этнологии.

Одиссей поражен роскошью дома. Первым делом его взору открывается вымощенный позолоченной и фаянсовой плиткой двор, украшенный статуями. Далее следуют сам дом и окружающие его сады:

Одной из характерных черт минойских дворцов (в отличие от греческих) является огромное помещение рядом с кухнями, по-видимому, предназначенное для массовых трапез. Кроме того, археологи только начинают находить свидетельства существования полноразмерной, реалистичной минойской скульптуры, выполненной из слоновой кости и золота.

Перед нами воплощение сути женского труда в подобном обществе, как мы и ожидали, исходя из предыдущих описаний. В то же время мужская сфера деятельности явно удалена от дома и земли: она сосредоточена в гавани и уходит в открытое море.

Настоящая сказка на почве садоводческого хозяйства, доведенная до совершенства. И все же каждый из упомянутых плодов играл важную роль в экономике Эгейского региона.

Минойские поселения знамениты своими выдающимися инженерными решениями в области водоснабжения. Строители дворца в Кноссе провели свежую воду по каменным каналам, проложенным под полами зданий, с удобным доступом в определенных местах, и оборудовали сложную систему канализации. В других частях дворца вода текла по глиняным трубам, умело сужающимся по ходу, чтобы обеспечивать постоянное движение потока. На окончании дороги ко дворцу, в расписном портике, были устроены открытые бассейны с широким каменным бортиком – путники могли сесть, омыть ноги и освежиться перед входом во владения царской семьи. А на крутом восточном склоне, сразу за покоями правителей, минойцы разбили, по-видимому, сад для удовольствий с прудами, каналами и журчащим водопадом.[19] Воистину, сады были их страстью.

Войдя в дом, Одиссей, как и было велено, бросается к ногам царицы и с этого момента принимается как гость – его кормят, предоставляют приют и развлекают, прежде чем обеспечить безопасное возвращение домой. Среди угощений и почестей – спортивные состязания, пение барда и танцы. Наблюдая за танцорами, Одиссей восклицает, обращаясь к Алкиною:

У нас имеется удивительное количество минойских изображений танца: не только фрески из Кносса, о которых уже шла речь, с женщинами, танцующими на огромном дворе, окруженном трибунами, полными оживленных зрителей, и другие – как из Кносса, так и из Агия-Триады, – но и, например, небольшие глиняные статуэтки женщин, взявшихся за руки в хороводе.

Наконец феаки одаривают Одиссея щедрыми дарами, выслушивают долгую повесть о его странствиях и, пока он спит, доставляют домой – на Итаку. Но как только моряки возвращаются, Посейдон, изливающий гнев на своего врага Одиссея, уничтожает корабль на глазах у людей, стоящих у гавани. Горожане в ужасе вспоминают пророчество: однажды бог разрушит корабль, возвращающийся из плавания, и обрушит гору на их город в гневе за то, что они дают приют всем путникам. Видя, как первая часть пророчества сбылась, они спешат принести жертвы, надеясь тем самым отвести надвигающееся бедствие. И это – последнее, что мы слышим о феаках.

Подобная катастрофа действительно произошла в Эгейском море около 1600 года до н. э., когда вулканический остров Тира, в шестидесяти милях к северу от Крита, взорвался с ужасающей силой, похоронив минойские поселения на своих склонах под стометровым слоем пепла, а затем частично обрушившись в море.

Спустя столетия жители Танагры (в шести километрах от эгейского побережья и 40 км к северу от Афин) все еще хоронили своих мертвых в глиняных саркофагах критского образца, украшенных бегущими спиралями и сценами женского плача, где женщины изображены в юбках с воланами – по-минойски [12], – в то время как остальная Греция уже давно обходилась без гробов, а люди носили мешковатые рубахи и туники. Так что по крайней мере кое-кто еще долго сохранял старые обычаи, возможно, даже до времен Гомера. И даже если, подобно амишам в Пенсильвании, они уже не пользовались архаичными способами обработки земли, то, без сомнения, придерживались старинного стиля в одежде, как и современные амиши в чепцах и длинных платьях.

Именно по одежде мы безошибочно узнаем их – как особую породу, как изолированный отголосок образа жизни, который веками расцветал и развивался, но теперь угас, оказавшись в стороне от течения перемен. И именно к центральной роли одежды как социального маркера мы теперь обратим свое внимание.