Мужчины трудятся от зари до зари,

А у женщин работа – без конца и края.

Уэльский кролик – это не кролик вовсе, а объедки сыра, растопленные с остатками эля и поданные на тосте к ужину – на случай, если охотники вернулись ни с чем.

Под конец палеолита, примерно 10 тысяч лет назад, образ жизни, в особенности женщин, начал стремительно меняться под влиянием идеи, на первый взгляд незначительной, но совершенно новой. До того времени семьи вели кочевой образ жизни, перебираясь с места на место вслед за сезонными источниками пропитания. Но когда гигантские ледники начали отступать, а стада тундровых животных откочевали на север Европы, часть людей, живших на стремительно теплеющем юге, перестала кочевать и начала оседать, добывая пищу на месте. Эпоха, за которой последовало множество культурных сдвигов, получила название неолита, или нового каменного века.

Поселенцы тогда, конечно, и понятия не имели – такого представления у них еще не было, – но именно с их оседлого образа жизни началась самая грандиозная «финансовая пирамида» всех времен. Пирамида начинается с малого, но разрастается все шире и шире, оставляя последним участникам платить по счетам за всех. («Письма счастья» – один из ее наивных вариантов.) Переходя к оседлости, человек начинает обзаводиться вещами, которые облегчают выживание ему самому и его детям; вскоре, однако, ему требуются новые орудия, помощники, потомство, чтобы справляться со все возрастающим числом вещей и выживающих отпрысков. К концу палеолита, примерно в 8000 году до н. э., на всем европейском континенте жило не больше полумиллиона человек – это приблизительно нынешнее население Флоренции или Денвера [1]. По оценкам демографов, общее население Земли тогда составляло около пяти миллионов человек – меньше, чем сегодня проживает в одном только большом Лос-Анджелесе. Понадобилось 1500 лет, чтобы это число удвоилось до десяти миллионов. Сегодня же, напротив, мы удваиваем миллиарды населения всего за 25 лет и вплотную приблизились к вершине этой пирамиды – так или иначе – в условиях исчерпывающихся запасов пресной воды и кислорода, не говоря уже о дереве и металлах. Мы расплачиваемся по счетам за пятьсот поколений неумеренного накопления и деторождения, начавшегося еще в неолите.

В итоге переход к оседлому образу жизни коренным образом изменил отношения людей друг с другом и с окружающей средой, а вместе с ними – и поведение самого человека. Чтобы понять, как изменилась роль женщин и их работа в новом, оседлом мире, необходимо прежде всего разобраться, чем был столь необычен сам проект постоянного поселения.

Почему люди перестали кочевать? Археологи долго обсуждали этот вопрос в духе «что первично – курица или яйцо»: сначала ли человек научился одомашнивать растения и животных, а затем обосновался, чтобы ухаживать за посевами и стадом? Или же он сначала осел, а уже потом начал приручать то, что находил поблизости? В какой-то момент даже выдвигалась гипотеза, будто люди прекратили кочевать потому, что изобрели керамику – слишком тяжелую и хрупкую, чтобы носить с собой. Однако теперь мы точно знаем: настоящая глиняная посуда появилась на несколько тысяч лет позже первых постоянных поселений.

Данные недавних раскопок в Турции, Сирии и Израиле показывают, что, по крайней мере в некоторых случаях, люди сначала оседали, а уже затем приручали источники пропитания. Примерно с 10 000 года до н. э., благодаря потеплению климата после окончания ледникового периода, в этом регионе стали буйно разрастаться дикие злаки, и люди, по-видимому, начали жить за счет этих злаков и животных, которых те привлекали. Так, на ранних поселениях вроде Айн-Маллахи в Сирии и Суберде в Турции археологи находят следы постоянных жилищ и зернохранилищ, но там присутствуют исключительно дикорастущие продукты питания [2]. Более того, первым признаком одомашнивания, обнаруженным в ряде ранних поселений, оказалась вовсе не еда: это была собака. Кажется, именно это животное – единственное, что по своей воле признает вожаком человека, – стало не только первым другом человечества, но и его лучшим товарищем.

Сам по себе акт запасания созревшего зерна на зиму в новой деревне вполне мог натолкнуть людей на мысль помочь природе, посеяв семена самостоятельно. Женщина, заглянувшая весной в семейный амбар во время первых дождей, могла обнаружить, что остатки зимнего запаса уже прорастают. Или, быть может, немного зерна, оброненного по дороге с жатвы, пустило всходы прямо у порога. Немного воды в засуху, немного прополки в сырость – и вот уже урожай готов, да еще и в самом удобном месте.

Но вскоре между человеком и его излюбленными растениями устанавливается любопытная симбиотическая связь. Зрелые злаки в дикой природе очень легко осыпаются со стебля (об этом знает любой, кто хоть раз вынимал из носков семена, набившиеся туда после прогулки по сухому летнему полю). Именно так растение распространяет свои семена. В дикой среде семя, которое не отрывается легко от стебля, с меньшей вероятностью попадет в благоприятную почву и прорастет. Но, с другой стороны, оно с большей вероятностью окажется на месте, когда мимо пройдет человек-собиратель. И вот уже сами злаки начинают эволюционировать в сторону разновидностей, которые крепче держатся за стебель, как только в игру вступают люди, собирающие и высевающие семена. В какой-то момент растение начинает зависеть от человека: только он сможет вырвать его зерно и заново посеять. Именно подобные изменения в форме семян служат для нас ключевыми признаками того, что осознанное земледелие началось где-то между 10 000 и 7000 годами до н. э.

Животные тоже начинают меняться в условиях одомашнивания. При старом палеолитическом способе добычи – в те времена, когда единственной альтернативой ежедневному собирательству являлась крупная охота, – жизнь шла по принципу «пир или голод»: вся община собиралась, загоняла стадо какой-нибудь вкусной живности, забивала все подчистую, объедалась, а затем снова наступал голод. Заготовки вяленого мяса могли бы сгладить перепады, но тогда все это нужно было еще и таскать с собой, а мясо, даже сушеное, – штука увесистая. Но, как только человек оседает на одном месте, возникают уже совсем другие трудности и способы их решения. Если ты убиваешь крупное животное далеко от дома, то мясо нужно как-то доставить обратно. Теперь уже не приведешь дом к добыче. (Останки животных, найденные в раннем поселении Суберде, показывают, как охотники решили эту проблему. Вместо того чтобы тащить домой самые тяжелые части туши, они вырезали крупные кости прямо на месте, а шкуру использовали как мешок: в него складывали остальное и волокли за ноги, как заметно облегченный груз. Это дает археологам характерно неравномерное распределение костей на стоянке – феномен, который они в шутку прозвали «эффектом волока» (“the schlepp effect”) [3].)

А что, если вместо того, чтобы убивать, скажем, стадо средненьких по размеру животных – не слишком больших, чтобы справиться, и не слишком мелких, чтобы тратить силы зря, – просто отогнать их домой, на своих же четырех ногах, и держать их живыми, в загоне с кормом, до нужного момента? Живой холодильник, так сказать. Конечно, самые пугливые, скорее всего, первыми сбегут или попадут под нож из-за хлопот, но более спокойные, смирные особи могут дотянуть и до весны – и, как зерно, начать тихонько размножаться. Так в условиях неволи начинается отбор: выживают более покладистые, с укороченной мордой, менее выраженными резцами, ослабленными шейными мышцами – и с меньшими шансами скрыться от хищника. Но зато теперь охраняет их человек – и уже не одно поколение. А значит, возможны изменения в шерсти и окрасе, которые на воле сделали бы животное нежизнеспособным. Эти черты, кстати, тоже появляются в археологических находках начиная с раннего неолита.

Когда вспыльчивого «удерживают», это означает эксплуатацию, но для покладистого – симбиоз. Все зависит от того, как посмотреть. Особь, которая не смогла бы выжить в дикой природе, под защитой может прожить целую жизнь. (Муравьи, например, разводят огромные «стада» тлей, оберегая их, а затем «доят» ради сладкого сока. Что это – эксплуатация или симбиоз?) Сами люди, если сравнивать их с другими приматами, тоже демонстрируют признаки одомашнивания: уменьшенные челюсти, когти, шейные мышцы и волосяной покров, особенно это заметно у женщин. Можно сказать, мы сначала частично одомашнили самих себя. Как бы то ни было, под опекой человека процветало множество других видов, а сами люди изменили свой образ жизни, чтобы заботиться о растениях и животных, которые теперь стали от них зависеть.

Новая система труда при этом складывалась по-разному в разных регионах, в зависимости от того, какие именно домашние животные (если вообще какие-либо) становились ключевыми в местной пище. Растения сами по себе вполне совместимы с уходом за детьми, а вот некоторые животные – особенно крупные вьючные, которых используют для пахоты, – совсем нет. Так земледельческие общества и начали делиться на два типа: те, что обрабатывали поля с помощью плуга (“agriculture” – «полевое хозяйство»), и те, что обходились ручным уходом за растениями (“horticulture” – «садовое хозяйство»).

Но прошло еще около 4000 лет с начала одомашнивания животных, прежде чем людям пришло в голову запрячь их в плуг. Так что следующая наша история – о садоводческих поселениях, где именно женщины, как правило, отвечали за огороды, а значит, и за основную часть продовольствия. На их попечении также были малые дети и стремительно развивавшиеся ремесла, связанные с волокнами.

Переход к оседлой жизни коренным образом изменил положение женщин. В частности, он наконец позволил им не носить детей все время на себе. Современные женщины из охотничье-собирательских сообществ – например, из народа кунг на юго-западе Африки – рожают детей с интервалом в три – четыре года. Физически они просто не способны справиться с большим количеством малышей, а столь редкие роды (с учетом того, что выживают не все дети) вполне достаточны для поддержания численности населения, не исчерпывая при этом ресурсы – пищу и воду. Но как только семья оседает на одном месте, постоянная необходимость брать ребенка с собой исчезает и дети начинают рождаться чаще. А в хозяйстве всегда нужны лишние руки, и потому дети появляются не только чаще, но и сами они становятся желаннее. К тому же, когда множество людей живет скученно и среди собственных отходов, резко возрастает риск болезней и эпидемий. Холера, тиф, чума, дифтерия – все это болезни, рожденные такими условиями, стремительные, смертоносные и лишь недавно обузданные современной санитарией, вакцинацией и антибиотиками. А больше всего от них страдают младенцы, поэтому при оседлом образе жизни, если выживает не каждый, рожать тоже приходится чаще, чтобы свести счеты с повышенной смертностью.

С новым неолитическим мировоззрением пришла и новая установка: рожать как можно больше детей. Этот принцип сохраняется и по сей день во многих обществах, даже там, где современная медицина позволяет выжить почти каждому ребенку. Его следы заметны и в стремительном росте численности населения в эпоху неолита, и в изображениях людей: почти всегда это женщины и почти всегда, в отличие от редких мужских фигур, они полные. Эти многочисленные статуэтки, по-видимому, представляют собой продолжение палеолитических фигур Венер, но с рядом характерных отличий.

В поселении Джармо – неолитической деревне, процветавшей около 7000 года до н. э. на территории современного иракского Курдистана – полных женщин изображали сидящими, а не стоящими. Возможно, это поза, более характерная для оседлой жизни. Джармо – одно из самых ранних поселений, где найдены достоверные свидетельства одомашнивания как растений, так и животных [4]. К 6000 году до н. э. в Чатал-Гуюке, на юге Анатолии (территория современной Центральной Турции), появляется отчетливая, почти навязчивая сосредоточенность на теме рождаемости и деторождения. Наряду с устрашающим множеством бычьих голов – гипс налеплен прямо на настоящие черепа с огромными рогами – мы видим не менее жуткую рельефную скульптуру беременной женщины, воссозданной из гипса, с раскинутыми ногами и поднятыми руками. На ее животе – концентрические круги, будто мишень [5].

В другом случае – скульптура пары мужчины и женщины в тесных объятиях, лицом к лицу. А в третьей сцене – статуэтка чрезвычайно полной женщины, присевшей, чтобы родить ребенка.

Но это не просто изображение рождения ребенка: руки роженицы покоятся на паре грозных кошек, возможно, львиц, намекая на сверхъестественную власть этой женщины над самой жизнью.[9] Из чуть более позднего поселения Хаджилар, находящегося неподалеку, поступают многочисленные фигурки полных женщин, обычно сидящих или лежащих, часто с детьми, карабкающимися по ним. Апофеоз почитания тучной женственности – лежащие скульптуры с ранней Мальты [6]. Такие женщины – возможно, жрицы или царицы – могут напомнить современному зрителю разве что термитную матку, единственная функция которой – неподвижно лежать всю жизнь, питаться и рожать потомство: пухлая, холеная, бледная, недвижимая. А могут они напомнить и строки Одиссея, описывающего, как его спутники пришли во дворец царя Лестригонов (возможно, неподалеку от Мальты):

Рельефная скульптура беременной женщины со стены святилища в неолитическом поселении Чатал-Гуюк (Турция). Лицо, кисти и ступни утрачены, но сохранившиеся участки кожи покрыты крошечными красными рисунками – в основном ромбами, но местами они напоминают растения. Вероятно, это имитация ритуального раскраса, который использовался в магических целях, чтобы помочь женщине пережить опасные и болезненные роды.

Оседлый образ жизни и возможность выращивать сколько угодно какого-либо продукта изменили не только ритм деторождения, но и сами принципы распределения труда [8]. В мире ремесел, связанных с волокном, новые обильные запасы сырья открыли путь к созданию больших полотен ткани, а не лишь узких лент и поясов. Но для этого мастерице прежде всего нужно было переосмыслить конструкцию своего ткацкого станка. Наше самое раннее достоверное свидетельство существования тканого полотна вновь приходит из Джармо (Ирак) – в виде двух глиняных шариков с отпечатками текстиля. Ткани на них тонкие, аккуратно сотканные, причем в двух разных переплетениях, что ясно говорит о том, что люди занимались ткачеством уже достаточно давно и достигли большого мастерства. Увы, в этом поселении не обнаружено ни следов ткацкого оборудования, ни мест для работы, так что мы не можем утверждать, решили ли ткачи Джармо проблему крупных станков. Однако более широкий взгляд на неолитические свидетельства, связанные с текстилем, дает нам больше информации [9].

Глиняная статуэтка полной женщины, рожающей в сидячем положении, с руками, покоящимися на двух диких животных. Найдена в раннем неолитическом городе Чатал-Гуюк, Турция, ок. 6000 года до н. э.

Сопоставляя данные по времени и географии, мы можем проследить следы как минимум двух крупных неолитических ткацких станков, устроенных по совершенно разным принципам. Более того, видно, что эти типы станков распространялись в противоположных направлениях от зоны новаторства, где располагались Джармо и Чатал-Гуюк. Один из них – горизонтальный наземный станок, который до сих пор используют бедуинки на Ближнем Востоке. Этот станок в основном распространился на юг и юго-восток: через Месопотамию и Левант, вниз в Египет и, по-видимому, в конце концов до самой Индии. Поскольку он целиком сделан из деревянных палок (что редко сохраняется и трудно поддается идентификации), основным источником информации о нем служат изображения, на которых он запечатлен в работе. И, что примечательно, всюду, где можно определить пол ткачей, это женщины.

Неолитическая фигурка лежащей женщины с острова Мальта (Средиземное море). Все ранние женские скульптуры с Мальты изображают крайнюю степень ожирения.

Другой тип – это вертикальный станок с грузами на основе, который еще четверть века назад использовали женщины в сельской Скандинавии [10]. В отличие от наземного, этот станок в основном распространялся на север и запад Европы, из центра, предположительно находившегося в Венгрии. Отследить его проще, поскольку, хотя он тоже был преимущественно деревянным, основу на нем натягивали с помощью ряда грузиков, обычно сделанных из обожженной глины – материала куда менее подверженного разрушению. Хотя изображений этого станка сохранилось гораздо меньше и они относятся к более позднему времени, на тех немногих, что у нас есть, ткачихами снова выступают женщины.

Больше всего меня восхищает в этих двух ранних типах ткацких станков то, что ни один из них не является логическим развитием другого, но оба легко выводятся из простейшего поясного станка. В таком ткацком устройстве ткачиха обычно привязывает ближний конец основы одним пучком к столбу или к собственному поясу, а дальний – к чему-нибудь еще: дереву, другому столбу или даже к собственному большому пальцу ноги. Необходимое натяжение основы обеспечивается легко – достаточно отклониться назад. Проще не придумаешь. Когда возникает желание ткать полотно все большей ширины, можно начать не собирать основу в один пучок, а закреплять ее на перекладине. Но по мере увеличения ширины, если дальний конец основы все еще связан в один узел, нити начинают уходить под слишком острым углом, и ткачество становится затруднительным. Значит, и дальний конец тоже нужно расправить. Если взять перекладину у ткачихи (так называемую ткацкую балку) и подвесить ее, прикрепив ко дну основы глиняные грузики для поддержания натяжения, то получится заготовка для вертикального ткацкого станка с грузами. А если, напротив, вбить ткацкую балку в землю и на таком же расстоянии закрепить вторую перекладину, к которой основу можно будет привязать по ниточке, создавая необходимое натяжение, вы получаете горизонтальный ткацкий стан.

Таким образом, оба типа ткацких станков, по-видимому, стали независимыми способами решения задачи по производству более широкой ткани. Как только они были изобретены, началось их распространение: по-видимому, в районе Турции они встретились и соперничали друг с другом, но в остальном медленно продвигались в противоположных направлениях на тысячи километров. Примечательно также, что исходные зоны зарождения крупных станков совпадают с ареалами одомашнивания льна – от Северного Ирака до Южной Европы. Эти выводы лишь усиливают мою догадку, что еще палеолитические женщины Южной Европы изобрели плетение пояса (в рамках их интереса к символической поясной одежде, такой как юбка из веревок) и что знание этого полезного ремесла к раннему неолиту распространилось на юго-восток – туда, где происходило одомашнивание растений.

Женщины ткут вместе на вертикальном станке с грузами, как изображено на греческой вазе около 560 года до н. э. На таком станке основа свисает вниз с балки, установленной над головой ткачихи.

Обратим внимание и на географию распространения каждого из ткацких станков. Египет и Месопотамия – жаркие, сухие регионы, где почти не бывает дождей. Женщина может вынести свой станок на улицу, растянуть его до любого размера и работать с ним днями, неделями, даже месяцами, не опасаясь непогоды. В Европе же все иначе: зимой землю покрывает снег, летом часто идут дожди. Улица не место для ткачества, но и позволить себе разложить станок на полу жилого помещения семья не может. Решение? Подвесить станок под потолок или прислонить к стене! Так он почти не занимает места и защищен от капризов погоды. В долине Тисы, в Венгрии, археологи раскопали несколько неолитических жилищ примерно 5500 года до н. э. и в некоторых из них, наряду с горшками и прочей простой утварью, нашли глиняные грузики от ткацких станков. В одной из хижин грузики лежали в кучке рядом с парой массивных ям от столбов у стены. Поскольку эти столбы явно не служили опорами для крыши или стен, почти наверняка они поддерживали вертикальный ткацкий станок с подвесной основой шириной в 185 см, что позволяло ткать полотно шириной около 120–150 см. Более того, видно, что хозяйка хижины продумала расположение станка: он стоял напротив дверного проема, чтобы на него падал дневной свет, и вблизи очага, чтобы было видно в темное время суток и зимой при свете огня. Похоже, женщины уже тогда были готовы работать долгие часы.

В условиях неолита и раннего бронзового века в Европе сложилась так называемая дворовая и выездная экономика. В отсутствие тягловых животных женщины, окруженные детьми, могли взять на себя полную ответственность за обеспечение семьи базовыми продуктами: злаками, бобовыми, доступными фруктами и орехами, яйцами и изредка тушеной бараниной или ягнятиной. Это освобождало мужчин для работы за пределами общины – «в выезде» – над добычей других необходимых ресурсов. Они возвращались с периодическими «вкладами» в общее хозяйство. Так как войны в это время все еще не представляли существенно большей угрозы, чем в эпоху палеолита, мужчинам не требовалось постоянно оставаться дома для охраны. (Редкость военных конфликтов объясняется как малочисленностью населения, так и отсутствием значимого имущественного неравенства.) Мы видим, как семьи селятся группами, формируя небольшие деревни ради взаимопомощи и поддержки. А заборы – если они вообще встречаются – скорее служат для того, чтобы не дать разбежаться овцам и детям, чем для защиты от врагов. Разве что от волков.

В таком мире женщины могли выносить свое небольшое рукоделье в общий двор в хорошую погоду: чтобы работать вместе, беседовать, помогать друг другу и приглядывать за играющими детьми. Дети, в свою очередь, могли подражать взрослым – как это у них водится, – делая вид, что тоже заняты делом. Подобные игры становились своего рода профессиональным детским садом, обучающим основам ремесла, которое позже предстояло освоить всерьез. Уже одно только ткачество включало в себя, помимо прядения и использования нити для шитья, починки и плетения сетей, множество предварительных этапов подготовки высушенного льна или конопли. Сначала женщины замачивали высушенные растения в воде или оставляли на росе, чтобы неволокнистые части стебля сгнили – этот процесс называется «мочка» (“retting”). Затем древесину стебля разминали и скручивали, чтобы отделить от волокна, – это называлось «трепание» (“breaking” или “braking”). После чего волокна расчесывали, пока они не становились чистыми и гладкими (эта операция носит название «чесания» (“hackling”); «гребень» – по-английски “hackles” – у собаки, когда встает дыбом шерсть, она напоминает грубые зубцы чесала). Археологи находили орудия для трепания и чесания льна на дне заболоченных озер, окружавших некоторые неолитические поселения в Швейцарии, вместе с пучками волокон на разных стадиях обработки. К сожалению, они были обнаружены вне какого-либо рабочего контекста, так что понять, как именно было организовано производство, по этим находкам невозможно.

Во время ухода за огородами женщины снова могли трудиться вместе, пока дети играли или спали рядом, как это видно по многим этнографическим исследованиям огороднических обществ. В Европе вплоть до XX века женщины часто пели или распевали ритуальные песни, чтобы задать ритм бесконечным повторяющимся движениям ручного труда в поле. Эти медленные, монотонные песнопения обладали еще и любопытным когнитивным эффектом: они притупляли осознание мышечной боли и ощущения затянувшегося времени. И здесь дети могли постепенно осваивать будущие обязанности, становясь таким образом полноправными участниками социальной жизни. Я помню, как гордилась собой, когда в четыре года меня отправили на верхушку абрикосового дерева собирать последние плоды. Шла война, еды не хватало, и я была самой ловкой и легкой, лучшим скалолазом. Я могла внести вклад, который был не по силам никому другому.

Если лето поощряло женское единение, то зима в Европе тем более располагала к совместному труду. Когда ферма укрыта снегом, а до появления современных электронных развлечений еще тысячи лет, как коротать время? Заниматься несложным, но полезным ремеслом, дающим ощущение, что ты улучшаешь свою жизнь, и делать это весело именно в компании. Так же, как поселенки в сельской Америке собирались, чтобы шить, стегать одеяла или чистить кукурузу, как венгерские крестьянки до сих пор устраивают регулярные «рабочие вечеринки», так и женщины доисторической Европы собирались в домах друг у друга – прясть, шить, ткать и просто быть вместе. Откуда мы это знаем? Благодаря тканям.

По всей Дании, в торфяных водах болот, до нас дошли настоящие сокровища бронзового века – прекрасно сохранившиеся погребения. Болотная вода обладает высокой кислотностью, а она почти идеально сохраняет кожу и шкуру, волосы и шерсть, рога и ногти. Не раз случалось, что крестьянин, добывавший торф на топливо, натыкался на удивительно хорошо сохранившийся труп и звал полицию, чтобы выяснить, кого недавно убили. Снятые отпечатки пальцев с идеальных завитков кожи не давали совпадений в полицейской базе, но археологическое расследование вскоре показывало, что, несмотря на лицо, прическу и одежду из шерсти, словно пришедшие из наших дней, человек умер от двух до четырех тысяч лет назад.

На участке Триндхёй (Trindhøj), прямо к западу от Копенгагена, на материковой части Дании – Ютландии – около 1300 года до н. э. был похоронен мужчина, одетый в лоскутную тунику, белый бахромчатый шарф и огромный коричневый плащ, сотканный из грубой шерсти. Два датских археолога, Маргрет Хальд и Х. К. Брухольм, проанализировали переплетение нитей этого плаща и обнаружили, что уточные нити в этом гигантском полотне часто пересекаются друг с другом, смещаясь от ряда к ряду прямо посередине ткани [12]. Единственно возможное объяснение в том, что использовалось сразу несколько челноков. Иначе говоря, над тканью одновременно трудились три женщины, передавая друг другу челноки, когда встречались где-то в центре, а затем меняли зев. Другие ткани также содержат подобные характерные признаки.

У нас есть и другие свидетельства того, что женщины работали сообща. На известном изображении вертикального ткацкого станка из классической Греции мы видим двух женщин, трудящихся рядом за станком (в то время как другие подготавливают шерсть или складывают готовую ткань), именно так, как 25 лет назад описывала этнограф Марта Хоффман деятельность женщин в Норвегии и Финляндии (см. выше). Поскольку ткацкий станок часто бывал очень широким, подобная работа в паре, видимо, была довольно обычной практикой, хотя и не строго необходимой. Гомер, например, изображает нимфу Калипсо, работающую в одиночестве на своем пустынном острове:

Разрезная реконструкция (по плану пола) неолитического жилища VI тысячелетия до н. э. в Тиса Йенё (Tiszajenő), Венгрия. Помимо очага и хранилища – большого сосуда, углубленного в пол, – здесь показана реконструкция ткацкого станка с подвесной основой, установленного под небольшим углом к стене, чтобы на него падал свет как из дверного проема днем, так и от огня очага ночью [11].

Поскольку Калипсо была одна, ей приходилось самой развлекать себя.

Доисторические женщины Венгрии уже умели развлекать друг друга. На прелестной сценке, изображенной на урне гальштатской культуры, мы видим одну женщину за прялкой, другую – за большим вертикальным ткацким станком, еще двух – с поднятыми руками, словно в танце, и пятую, пониже ростом (то ли женщину, то ли мужчину), держащую струнный инструмент, который может быть либо лирой, либо рамкой для плетения в технике, известной как спрэнг.

В этом же регионе Европы вплоть до XX века женщины, одетые поразительно похоже на изображенных на гальштатской урне, продолжали собираться в домах друг у друга на рабочие посиделки. Удивительно, насколько устойчивой оказалась эта традиция. Наиболее распространенным занятием до «модернизации» было, пожалуй, прядение, потому что на него уходило гораздо больше времени, чем на ткачество: по оценкам – в семь-десять раз больше при использовании ручного веретена. (Сколько времени требовалось, чтобы напрясть пряжу для определенной площади ткани, зависело, конечно, от толщины нити, как и в вязании: чем тоньше пряжа, тем дольше ее изготавливать в расчете на единицу веса.) Девочек учили прясть в десять-двенадцать лет, и они с нетерпением ждали этого момента, ведь прядение – занятие приятное. К тому же его легко прервать и снова продолжить, если вдруг кто-то начнет ухаживать. Ведь мужчины тоже приходили туда, где женщины трудились – будь то в помещении или под открытым небом, – со своими ремеслами, связанными с кожей или деревом, но прежде всего они появлялись, чтобы развлечь женщин и составить им компанию. Рассказывались истории, пелись песни, звучала музыка и устраивались игры, особенно те, которые мы бы назвали танцами. Во многих языках одно и то же слово обозначает и «танец», и «игру», например “igra” в сербохорватском.

Когда так весело, трудно остановиться, и, возможно, именно это частично объясняет любопытную аномалию в неолитических находках из Центральной Европы. Археологи склонны рассматривать людей каменного века как живущих на уровне простого выживания – вынужденных работать довольно много, просто чтобы прокормиться, согреться и укрыться от непогоды. Согласно этой модели, на радости и развлечения оставалось бы совсем немного времени и сил. Ткань, как правило, плохо сохраняется в большинстве регионов Европы, подвергаясь разрушительным воздействиям переменчивой влажности и засухи. И все же сохранившиеся неолитические текстильные изделия поражают своей изысканностью. Очевидно, неолитические женщины вкладывали в текстильный труд гораздо больше усилий, чем требовалось для простого выживания, намного больше, чем предполагает наше представление об «уровне существования».

Жизнь по-прежнему остается тяжелой в этих уголках сельской Центральной Европы, и все же традиция изготовления нарядных тканей там не исчезла. В долгие скучные зимы, когда практически невозможно заняться чем-то полезным на улице, нерастраченная энергия уходит на рукоделие. Кроме того, существует такой подход: раз уж тебе все равно нужно сшить покрывало или подушку и ты будешь пользоваться ими всю жизнь, то почему бы не сделать их красивыми, чтобы получать удовольствие и от процесса, и от результата?

Как проявляется эта любовь к украшению в неолите? Взять хотя бы льняные ткани Швейцарии, датируемые примерно 3000 годом до н. э., найденные на таких стоянках, как Робенхаузен, Иргенхаузен, Шаффис и Муртен – они расположены группой у озер в самом центре страны. Женщины, которые их соткали, жили в болотистой местности, зажатой между лесом и водой, вдали от культурных центров Европы, тянущихся ниже по течению Дуная. Чтобы подняться над илистой береговой линией, жители вбивали в мягкую землю сотни деревянных свай, укрепляя таким образом площадки под глиняные очаги и деревянные жилища. Маленькие дощатые тропинки соединяли дома между собой и с возвышенностями, где начинался лес, – они позволяли ходить по деревне, не утопая в грязи. Частота, с которой приходилось обновлять сваи, говорит о постоянной борьбе с сыростью и гниением. Все, что падало в вязкую жижу под домами, для них было утрачено навсегда, но для нас сохранилось, ведь вечная сырость, отсутствие воздуха и щелочная среда озерного ила прекрасно консервируют растительные материалы. (Любопытно, что щелочь, разрушая останки животных, действует прямо противоположно кислой болотной воде, которая уничтожает растения, но сохраняет кожу и волосы.)

Так, на этих стоянках обнаружено множество деревянных орудий труда – настоящая редкость для большинства археологических памятников. От мисок, половников, пестиков и палок для рыхления земли до целого набора инструментов, необходимых для обработки льна: щипцов для ломки стеблей, гребней для трепания с ровными рядами острых шипов и веретен с глиняными прялками. Были найдены мотки пряжи, уже готовой к использованию (вся эта кропотливая работа – и все зря, только чтобы уронить в топь!), а также глиняные грузики для ткацких станков. Иногда они располагались в ряд прямо на полу, что говорит о том, что станок находился в работе в момент, когда деревня была разрушена. Такая «дорожка» из грузиков – след вертикального станка с грузами – указывает на то, что эта технология ткачества распространилась сюда в течение IV тысячелетия до н. э., продвигаясь вверх по Дунаю из Центральной Венгрии. Найдены также корзины и сумки самых разных форм, и ткани, причем удивительно изысканные [13].

Полосы, клетка, треугольники; плетеная бахрома, узелковая бахрома, бисер, декоративные кромки… Чаще всего мастерицы вплетали в ткань полосы при помощи дополнительного узорного утка́ – самая распространенная техника. Но иногда они осмеливались на большее – на треугольники или квадраты, а это уже куда сложнее, чем просто полосы. Особенно замысловатый образец, найденный в Иргенхаузене, неподалеку от Цюриха, представляет собой переплетение треугольников внутри узора «шахматка в шахматке в шахматке», созданного путем вплетения целой горсти узорных нитей. Эмиль Фогт, исследовавший обугленные остатки этого полотна, пришел к выводу: не было бы смысла ткать такую схему, если бы в работе не использовалось по меньшей мере три оттенка, иначе узор просто бы не читался [14]. Жаль только, что нам неведомы эти цвета! Когда сотрудники Национального музея в Цюрихе попытались воспроизвести ткань, они использовали сдержанную палитру – коричневый и бежевый по белому фону. Но ведь нам известно, что в этом регионе росли растения и добывались вещества, из которых можно было получать красные, синие и желтые краски, а кое-где в Европе их уже тогда использовали.

Но швейцарские ткачихи каменного века не остановились на одном лишь цвете. Создательница другого полотна, найденного в Муртене, аккуратно нанизала на нити крошечные косточки от плодов и пришила их по обе стороны от вплетенных полос. Кто-то затем соединил эту ткань с другой при помощи нескольких рядов узелковой сетки – соединение получилось эластичным. Для одежды?

Превыше всего эти мастерицы, похоже, любили декоративные края. Боковые ребристые кромки не вызывали особых трудностей, но сама конструкция вертикального ткацкого станка с грузами требовала особого подхода: полотно нужно было начинать с верхней каймы, чтобы надежно закрепить нити основы. Когда ткань уже была обрамлена с трех сторон, женщины вкладывали всю свою фантазию в оформление нижнего края. Можно представить, как они сидят вместе, подначивают друг друга, стараясь придумать самый замысловатый узор для каймы. Самые искусные из них вплетали по краю специальную полосу с узором из ребер и треугольников, надежно фиксирующую все нити. Те, что все-таки оставались, заплетались в косички и завязывались в бахрому, так, на всякий случай.

Женщины прядут, ткут (на вертикальном станке с грузами) и развлекают друг друга музыкой и танцем. Сцена выгравирована на вазе гальштатской культуры (середина I тысячелетия до н. э.) из Шопрона, Венгрия. Сравните костюмы треугольной формы с современными венгерскими народными костюмами.

Жители неолитической Швейцарии – далеко не единственные европейцы, создававшие изысканные ткани. В Центральной Германии, например, археологи обнаружили новые свидетельства: здесь умерших хоронили в огромных костницах, перекрытых дубовыми балками, которые, по-видимому, были занавешены узорчатыми полотнами [15]. (Уже тогда ткань использовалась не только для одежды.) Периодически костницы поджигали снаружи – вероятно, чтобы уменьшить зловоние и предотвратить заражение, – и именно эти палы спасли для нас обрывки ткани: там, где кислорода не хватало, она не сгорела, а обуглилась. Хотя большая часть этих фрагментов была утрачена вновь – уже в ходе недавних войн, – сохранились рисунки, сделанные в момент находки в конце XIX века. На них можно разглядеть полосы, клетку, множество мелких «елочек» – зигзагообразных узоров.

Девушки из венгерской деревни в костюмах, поразительно схожих по своей своеобразной форме с изображенными в этом регионе 2500 лет назад.

Однако ни Германия, ни Швейцария не были центром этой ткацкой культуры Европы, скорее, окраиной. «Аванпостами» традиции служили Венгрия и нижнее течение Дуная, где впервые появился вертикальный ткацкий станок с грузами. Если уж в провинции создавались такие затейливые ткани, то какими же богатыми и замысловатыми должны были быть узоры в самом сердце ткацкого искусства? Уже в 5000 году до н. э. вдоль реки Тисы почти в каждом доме находились грузики от ткацкого станка. Позже венгерские статуэтки изображают людей в одежде с изысканными узорами: иногда, видимо, это просто роспись по телу (в отдаленных уголках Балкан подобные орнаменты сохраняются и поныне), но порой и на самой ткани.

По всей Центральной Европе женщины придумывали все более и более замысловатые ткани, невзирая на любые экономические модели современных теоретиков. Один из ключей к пониманию этой «расточительности» – время. В доиндустриальной, сельской реальности, где ничто не отвлекало от работы яркими огнями развлечений, само восприятие времени было совершенно иным. Для нас время – это деньги, их можно «сэкономить», «потратить», «распланировать», «вложить» или – ужас! – «пустить по ветру». Но для тех людей деньги попросту не имели значения: они еще не были изобретены и не появятся в обиходе еще 2500 лет. Следовательно, и взвешивать время относительно чего-либо не имело смысла – оно просто было. Причем, в отличие от еды или вещей (в том числе денег), время являлось ресурсом постоянным, который можно было расходовать для выживания как напрямую (готовя пищу, строя жилье), так и косвенно, пытаясь символически повлиять на ход жизни и привлечь желаемое. Об этом аспекте мы, быть может, и позабыли, но этнографические параллели по всему миру показывают, сколько сил и времени может быть вложено «всего лишь» в украшение вещей и людей – осмысленное, символически действенное украшение, которое, как верили, способно принести жизнь, удачу и защиту. Так, например, славянские народные костюмы часто украшены красной вышивкой по вороту, манжетам и подолу. И узоры, и кроваво-красный цвет наделены оберегающей силой: они расположены там, где, согласно поверьям, болезнь ищет «входы» в тело. Таким образом, «искусство» оказывается одновременно и красивым, и практичным – двойной выигрыш [16].

Ткачество являлось далеко не единственным ремеслом, в которое в неолите вкладывались художественное воображение, время и силы. От Венгрии до восточных Балкан и далее, до самой Фессалии в Греции, археологи находят множество изумительно изящной керамики, покрытой сложнейшими узорами, словно струящимися по поверхности сосуда. Идея слепить сосуд из глины, а затем обжечь его, чтобы сделать твердым и водонепроницаемым, зародилась на Ближнем Востоке около 6000 года до н. э. и вскоре распространилась в Юго-Восточную Европу.

Нет прямых доказательств того, кто именно – мужчины или женщины – занимался изготовлением керамики, даже когда процесс обжига переместился из семейного очага в более жаркие уличные печи. Однако существует мнение, что сложные орнаменты, быстро появившиеся в Юго-Восточной Европе, представляют собой вариации символов плодородия, среди которых центральное место занимают… яйца. Обычай расписывать яйца к Пасхе – времени обновления природы – до сих пор сохраняется на Балканах и на Украине как важный весенний ритуал, и узоры, которые наносятся на скорлупу, до краев насыщены древней символикой [17]. В Соединенных Штатах, напротив, смысл этого обряда давно утрачен: роспись яиц стала детской забавой, а символически плодовитый заяц – предметом коммерческой милоты. Как и прежде, тема женской плодовитости играла центральную роль в культурах неолита, и вполне возможно, что женщины стояли у истоков и этого ремесла, насыщенного образами плодородия. Дополнительным аргументом может служить и то, что изготовление сосудов, как и ткачество, было делом дворовым, то есть вполне сочеталось с заботой о детях. Да и сами горшки и чаши использовались главным образом для повседневных дел женщин – для хранения, приготовления и подачи еды.

Значимые параллели со многими археологическими находками можно найти в культуре, буквально переполненной женскими «дворовыми искусствами», – у народа хопи на юго-западе Северной Америки. Именно женщины здесь занимаются лепкой сосудов, их росписью, плетением корзин и ткачеством. Хотя плетение орнаментированных ковров появилось сравнительно недавно, роспись керамики, при этом столь замысловатая, что, кажется, не найдется двух одинаковых сосудов, – традиция древняя [18]. (Меня не раз поражало, насколько рисунки хопи и папаго напоминают орнаменты из неолитической Анатолии и Юго-Восточной Европы.) Некоторые черты росписи соответствуют культурным канонам, но многое передается по женской линии – от матери к дочери, ведь женщины все время работают вместе, учатся друг у друга и формируют общую художественную традицию. Женщина, как правило, всю жизнь проводит в доме, принадлежащем ее матери и клану матери, тогда как мужчина делит свое время и привязанность между домом жены (куда приносит добытую пищу) и домом своей матери, где на него ложатся важные ритуальные обязанности. Что касается собственности, то именно матрилинейный клан владеет земельными участками, на которых выращивают основную пищу – кукурузу и тыквы. Мужчины помогают на полях, но большую часть времени проводят в отгонных пастбищах, заботясь о стадах: они-то и передаются по отцовской линии. Таким образом, женщины остаются на месте, глубоко укорененные в конкретной точке, а мужчины ведут более подвижный образ жизни. Общество хопи – яркий пример садоводческого уклада, очень похожего на тот, что, по-видимому, сложился в неолите и раннем бронзовом веке Европы. Именно поэтому культуры пуэбло иногда используют как модель для попыток понять археологические следы неолитической Европы.

Таким образом, в Юго-Восточной Европе с 6000 по 2000 год до н. э., в эпоху раннего садоводства, ткачество переживало настоящий расцвет. Женщины вели натуральное хозяйство и занимались ремеслами, в то время как мужчины уходили за пределы общины: на охоту, рыбалку, к пастбищам, а также на обмен – они приносили домой редкие ценности вроде бусин из раковин или обсидиановых ножей. Обсидиан, вулканическое стекло, – материал гораздо острее кремня, но встречается он лишь в нескольких точках на карте. Особенно он был нужен для жатвы зерна, и мужчины налаживали обширные торговые маршруты, чтобы добыть его, поскольку возделывание злаков охватывало все больше поселений.

На Ближнем Востоке, хотя данных о текстиле за этот период немного, нам известно достаточно многое о пище. Судя по всему, образ жизни здесь во многом напоминал европейский, поскольку поначалу поля с зерновыми обрабатывались вручную. Однако местами, похоже, жить здесь было даже труднее: женщины проводили по много часов за тяжелым трудом, измельчая зерна на массивных каменных жерновах, что навсегда изменяло строение их костей. Археологи находят стопы, колени и плечевые суставы женщин из первых земледельческих деревень северной Месопотамии деформированными – следы давления от частого стояния на коленях и отталкивания тяжелого предмета руками и плечами [19]. Очевидно, речь идет о больших жерновах, напоминающих метате[12]. Причем не только женщины страдали от таких нагрузок: кости мужчин тоже нередко показывают аналогичные изменения.

Картина, вырисовывающаяся по этим и другим археологическим свидетельствам, не так уж радужна. В Южной Европе природа щедро одарила людей «садовыми культурами» – орехами, оливками, фруктами, – которые давали неплохой урожай при относительно малых трудозатратах. Леса, пусть и затруднявшие расчистку полей под зерновые, изобиловали дичью. В Сирии и Ираке, напротив, археологи находят огромное количество серпов и каменных жерновов – то есть орудий для срезания и измельчения злаков, – но гораздо меньше следов других видов пищи. Правда, там, где позволяли пастбища, люди разводили овец и коз. Пшеница и ячмень в благоприятные, дождливые годы давали щедрый урожай и хорошо хранились, но превращение их в основной источник пищи требовало изнурительного труда. Вторым по значимости источником пищи были бобовые – горох, чечевица, нут, – с которыми у нас до сих пор ассоциируется ближневосточная кухня. Если зерновые и бобовые употреблялись вместе на регулярной основе, они обеспечивали организм полноценным белком и позволяли поддерживать здоровье даже при полном отсутствии мяса.

И это было кстати, потому что около 4000 года до н. э. произошло мясное открытие, которое вскоре положило конец эпохе неолита. В Месопотамии люди начали понимать, что их основные домашние животные – овцы, козы и крупный рогатый скот – могут приносить куда больше пользы, если не убивать их ради мяса и шкур (ради чего, собственно, они изначально и одомашнивались), а использовать живыми как постоянный источник «вторичных продуктов»: молока, шерсти и тягловой силы. Старая стратегия давала лишь один шанс: одно пиршество, одну шкуру. Чтобы получить максимум мяса при минимуме забот, животное забивали в самом начале взрослой жизни. Новая же логика была иной: если оставить самок в живых, их можно доить долгие годы, а в конце все равно съесть, пусть и не такое нежное мясо [20].

Если коровы сыграли ключевую роль в этом перевороте, то овцы – не меньшую. Многовековая селекция домашних пород овец привела к появлению разновидностей, у которых к весне каждый год начинала линять вполне приличная шерсть. Дикие овцы, а значит, и первые домашние, имели в основном жесткий волосяной покров с так называемыми жесткими остевыми волокнами (на языке специалистов – «ость») и небольшим количеством подшерстка. Грубые остевые волосы ломкие, как сухие хлебцы, и при попытке их прясть просто крошатся, тогда как подшерсток настолько короткий и мягкий, что сбивается в ком и тоже не годится для прядения. Таким образом, овцам предстояло пройти долгий путь, прежде чем они стали давать пригодную для ткачества шерсть. По-видимому, около 4000 года до н. э. люди осознали, что могут получать одежду не только с убитого животного, но и с живого – регулярно, с каждой стрижкой. Именно в этот период мы видим сдвиг: овец начинают забивать в преклонном возрасте. Если это старые самки – значит, стадо молочное, но если речь идет о самцах, к тому же кастрированных, то это уже чисто шерстяное поголовье. Именно такие валухи дают лучший на́стриг. А шерсть – волокно поистине уникальное: она теплее и эластичнее льна (хотя и колется), а главное – ее гораздо легче окрашивать. Наступала новая эра в текстиле – и в труде, с ним связанном. Третье преимущество живых животных – это их сила. Их стали использовать как тягловую силу: для вспашки полей, обмолота зерен, перевозки семян, урожая и сельхозинвентаря. (Колесо, кстати, тоже было изобретено примерно в это же время.) С помощью пары быков можно было тащить плуг тяжелого типа, прорезать борозду глубже и, как следствие, получать урожай куда богаче.

Прежде всего, именно использование крупных тягловых животных на широких полях, где выращивалась основная пища, навсегда вывело производство еды из сферы, подвластной женщинам. Почему? Потому что такой труд больше не сочетался с уходом за детьми. Так происходило новое перераспределение обязанностей – сначала в Месопотамии, а потом по мере расширения земледелия и за ее пределами.

Вскоре началась еще одна коренная перестройка человеческого уклада, ознаменовавшая собой начало бронзового века. Люди, жившие в местах с богатой рудой, давно знали, что металлы полезны, особенно те, что встречаются в природе в чистом виде, например медь и золото[13]. Но столь мягкие металлы годятся скорее для украшений, чем для инструментов. Лишь открытие того, что металлы можно сплавлять, соединяя в расплавленном состоянии, дало человечеству доступ к новым, гораздо более твердым материалам, а вместе с ними и к новым возможностям: появились металлические топоры, котлы, долота, ножи и – напрямую зависящее от металла – изобретение меча. Проблема заключалась в том, что хотя медь довольно широко распространена в Европе и на Ближнем Востоке, металлы, придающие сплавам твердость, – нет.

Самый универсальный и полезный сплав мягких металлов – это медь, смешанная с оловом, образующая то, что мы знаем под названием «бронза». Но олово встречается преимущественно лишь в немногих, да еще и удаленных от ранних центров цивилизации местах: в восточном Иране, Испании и Корнуолле (в Британии). Еще один металл, способный придать сплаву твердость, – это мышьяк. В степях к северу от Кавказа его действительно начали использовать в начале бронзового века, но мышьяковая бронза быстро сошла на нет, возможно, потому, что довольно скоро заметили: семьи, готовившие пищу в посуде из такого сплава, исчезали вместе с ней. Увы, мышьяк легко растворяется в кислотной среде пищи и проникает в организм. Вероятно, умирали и сами кузнецы, работавшие с таким металлом. Так что, несмотря на трудности с добычей, поиск олова оказался оправданным и необходимым.

Потребность в олове все возрастала, а вместе с ней ширилась торговля не только товарами, но и идеями, ведь новые блестящие инструменты быстро захотели иметь и на Ближнем Востоке, и вскоре по всей Европе. Но бронза, в отличие от пшеницы, не растет на грядках. Это создавало новую проблему. Кто-то должен был пойти и отыскать месторождения руды или найти тех, у кого она уже есть, и заключить с ними выгодную сделку. Так началась Великая охота за металлом, и стала она мужским делом хотя бы потому, что с маленькими детьми в таких дальних походах не походишь. Да и рудники, когда их находили, были вовсе не местом для малышей, как, впрочем, и кузница, где повсюду летели искры, гремели молоты и все пылало жаром. Так металлургия тоже перешла в мужские руки.

Такой объем торговли и путешествий, столько движения людей и новых идей – все это стало радикально менять общество. Одновременно все более эффективное производство пищи позволяло прокормить все более многочисленные сообщества, и бывшие когда-то крошечными деревушки и поселения превратились в огромные города. Именно в это время, ближе к концу IV тысячелетия до н. э., в Месопотамии возникает подлинно городская цивилизация – с письменностью, законами, контрактами, налоговыми реестрами и всем прочим, что становится возможным благодаря грамоте. Пройдет почти тысяча лет, прежде чем эти фундаментальные изменения докатятся до Юго-Восточной Европы, но уже к 2500 году до н. э. прежние оседлые гончары и ткачихи исчезнут: их внезапно сметут воинственные волны новых народов, ищущих руду от Кавказа до Карпат и Альп. Дни простых неолитических дворов канули в прошлое. Впереди была бурная химия новых, стремительных человеческих контактов – катализатор еще более глубоких перемен, ожидающих вклада женщин в общество через искусство текстиля.