…и нитка, втрое скрученная, не скоро порвется.

Около 40 тысяч лет назад, в начале заключительного этапа древнего каменного века (так называемого верхнего палеолита), человеческое поведение изменилось самым радикальным образом – так, как прежде еще никогда не менялось. На протяжении почти двух миллионов лет люди создавали простейшие каменные орудия, и уже полмиллиона лет назад они научились использовать огонь и охотиться сообща, объединяясь в группы. Но 40 тысяч лет назад, когда огромные ледники, покрывавшие северные континенты, начали неровно и неохотно отступать, человек вдруг стал изобретать и создавать новое с головокружительной скоростью, словно медленно поднимающийся фейерверк, который внезапно вспыхивает и разлетается на тысячу искр, каждая из которых сияет по-своему и летит в собственном направлении.

Эти новые, творчески пробудившиеся охотники-собиратели начали создавать принципиально новые инструменты, такие как шила, булавки и различные резцы, напоминающие стамески. Затем они пошли дальше: стали вырезать фигурки животных, людей, а иногда, возможно, и календарные знаки на бивнях и костях, а также делать множество бусин для украшений. Люди верхнего палеолита расписывали стены пещер, изображая животных и обводя контур своих ладоней, именно к этому периоду относятся знаменитые пещерные рисунки из Ласко, Альтамиры и других пещер Франции и Испании. Но не менее важно – а для нас и вовсе первостепенно – то, что они изобрели нить и шитье, открыв, таким образом, первую главу в долгой истории взаимосвязи женщин с искусством работы с волокном.

Насколько можно судить, это открытие произошло примерно 20–30 тысяч лет назад, то есть в самом сердце верхнего палеолита. Пока одни расписывали пещеры или оттачивали кремневые орудия, кто-то впервые догадался: если скрутить вместе горстку слабых коротких волокон, можно получить длинную и прочную нить.

Откуда мы это знаем? Ничто столь непрочное не могло бы сохраниться за 25–35 тысяч лет, хотя, поистине чудесным образом, один кусочек аккуратно спряденной и свитой веревки все же дошел до нас – датируется он приблизительно 15 000 годом до н. э. (см. ниже). Но самые ранние свидетельства – косвенные. Мы делаем вывод о скромном, но жизненно важном изобретении нити по характерным изменениям в других, более долговечных объектах.

Культура верхнего палеолита, известная палеонтологам как граветтская (по названию французского археологического памятника Ла-Граветт на берегу Дордони), появилась, вероятно, в Центральной и Восточной Европе, а затем постепенно распространилась на запад – вдоль южной границы ледникового щита – до южной Франции и Испании. Радиоуглеродные данные указывают, что граветтская культура существовала около 6 тысяч лет, с 26 000 до 20 000 года до н. э. И именно в этот обширный период появляются многочисленные иглы, а бусины из раковин, зубов и костей становятся все мельче. Причем мелкие бусины начинают появляться уложенными в аккуратные ряды – на костях, а иногда и на черепах умерших [1]. Очевидно, эти бусины были пришиты к одежде – скорее всего, кожаной. В одной из пещер, недалеко от современного итало-французского побережья Средиземного моря, археологи обнаружили захоронение подростка: юноша был бережно уложен, на нем – шапочка или сетка для волос, расшитая четырьмя аккуратными рядами крошечных раковин. Его тело было согнуто, будто защищало другое – меньшую по росту и гораздо более пожилую женщину (возможно, мать). На ее руке находился браслет из тех же самых бусин [2].

Одних только таких артефактов уже достаточно, чтобы предположить существование процесса шитья. Но есть и более прямое свидетельство: некоторая часть нитей, использовавшихся в то время, была скручена из коротких природных волокон, а не вырезана из длинных жил или сухожилий. Это становится очевидным благодаря костяной скульптуре женщины в юбке из нитей.

Эта небольшая округлая фигурка Венеры (так неформально называют все миниатюрные изображения женщин, вырезанные из кости, камня или бивня в эпоху палеолита) найдена в Леспюге, на юге Франции, и, скорее всего, относится к позднему граветтскому периоду. Ее юбка состоит из длинных нитей, спадающих вниз от пояса вдоль спины, и древний мастер не поленился тщательно вырезать витки на каждой нити. Более того, одна деталь, которую я не заметила, пока не начала делать собственный рисунок по четкой и крупной фотографии из парижского Музея человека, состоит в том, что в нижней части нити изображены разлохмаченными, расходящимися в пушистую массу нескрученных волокон. Это не могли быть полоски кожи или сухожилий – только настоящие нити, скрученные из волокон вручную.

Мы не знаем точно, когда произошло это великое открытие – изобретение способа изготовить нити любой длины и прочности путем скручивания коротких волокон. Но как бы давно это ни случилось, оно открыло дверь в целый мир новых возможностей: позволило облегчить труд и повысить шансы на выживание примерно так же, как позже это сделает использование пара во времена промышленной революции. Мягкая и гибкая нить была необходимым условием для появления тканого полотна. Но даже на самом простом уровне нить – это способ связывать: ловить, удерживать, переносить. Из этой идеи родились: петли и силки, лески и поводья, переносные сети и ручки, упаковка и крепления, возможность объединять предметы в более сложные конструкции. (Сети, например, настолько эффективны, что в наши дни их даже запрещено использовать для рыбалки в пресных водах: это считается нечестным способом, да и рыбе просто не оставят шансов на воспроизводство.) Так велика сила самой обычной нитки, подчинившей мир человеческой воле и изобретательности, что мне хочется думать: именно эта незаметная нить и была тем тайным оружием, с помощью которого человечество завоевало Землю и смогло проникнуть во все уголки планеты в эпоху верхнего палеолита. Мы могли бы назвать это «Революцией нитей».

Миниатюрная палеолитическая Венера, обнаруженная в Леспюге, Франция. Костяная резьба, приблизительно 20 000 лет до н. э. (граветтская культура).

Каково было жить в этом новом, суетном мире, таком непохожем на прошлое, но все еще лишенном домов, печей и холодильников, в мире, где все, что нужно для жизни, добывается из камней, диких растений и животных? Камни и кости, найденные археологами, дают нам лишь сухой и неполный набросок – бледное отражение той реальности.

Распознать стоянку древнего человека можно (если повезет) по небольшим скоплениям золы и угольков – там, где когда-то горел управляемый огонь. Каменные орудия эпохи палеолита тоже нередко сохраняются: их выдают намеренно оббитые края и типичная форма. Но камень – материал грубый и тяжелый в работе. Древние люди, без сомнения, использовали куда более мягкие сырьевые источники, такие как дерево, кожа, кора, везде, где это было возможно. Но такие вещи почти никогда не сохраняются даже в течение двух тысяч лет, не говоря уже о 20 тысячах. Так что мы должны признать: большая часть инструментов и утвари той эпохи безвозвратно утрачена. Более того, вещи мало что могут сказать нам о неосязаемых сторонах культуры – о браке и семейных связях, о рецептах ужина, о том, как люди делили и осмысливали мир вокруг себя. (Любой, кто когда-либо учил второй язык, знает: разные культуры смотрят на мир по-разному – от того, сколько цветов в радуге, до того, кого считать родней.)

Но теперь, опираясь на археологические находки как на прочный пьедестал, мы можем обернуться назад и всмотреться в далекое прошлое через лингвистическую подзорную трубу – путем реконструирования древнейших языков. Слова, как ни странно, порой переживают тысячелетия лучше, чем вещи. И особенно хорошо – в тех уголках мира, где культура менялась медленно, как, например, на далеком севере, где долгие и суровые зимы отпугивали мигрантов и оберегали устойчивость быта и речи.[2]

На территории Северной Европы, к северу от земель, населенных многочисленными индоевропейскими народами[3], живут носители языков уральской семьи. К этой группе сегодня относятся, в частности, финский, эстонский и саамский (лапландский) на северо-западе, а также мордовский и множество других языков в пределах России, вплоть до Восточной Сибири, по ту сторону Уральских гор. Венгерский язык тоже принадлежит к уральской семье: его носители пришли в Центральную Европу с Урала около тысячи лет назад. Насколько можно судить, носители уральских языков, обитавшие на далеком севере, были «исконным» населением этого региона, по крайней мере, с конца ледникового периода. Они следовали за отступающими ледниками и за огромными стадами тундровых животных, заселяя новую землю в последние столетия палеолита. Тем временем на Ближнем Востоке и в Юго-Восточной Европе начался переход к оседлой жизни: здесь зарождались новые способы взаимодействия с растениями и животными через одомашнивание и земледелие (этот этап мы называем неолитом). А вот жители северных районов, расположенных далеко от этого шумного центра перемен, еще тысячелетиями продолжали жить примерно так же, как прежде, заимствуя лишь отдельные идеи и практики у неолитического юга. Этот короткий переходный период мы называем мезолитом, или средним каменным веком. На севере он продолжался приблизительно с 10 000 до 4000 года до н. э., а кое-где и дольше.

Шведский ученый Бьёрн Коллиндер посвятил значительную часть своей жизни сбору и сравнению лексики различных уральских языков. Проанализировав слова, встречающиеся в нескольких ветвях уральской семьи, он разделил их на заимствованные (преимущественно из индоевропейских источников) и исконные – те, что уже входили в язык, когда носители прауральского, подобно носителям праиндоевропейского, начали свое расселение. Чтение «родной» части сравнительного словаря Коллиндера похоже на мысленную прогулку по мезолиту или позднему палеолиту. За редкими исключениями – например, возможными отголосками частичного одомашнивания северных оленей или единичным упоминанием металла – исконные выражения, общие для уральских языков, рисуют картину жизни, ограниченной рамками мезолитической экономики: термины, связанные с земледелием или конкретными металлами, появились гораздо позже и являются заимствованными[4].

Генеалогическое дерево, показывающее взаимосвязь между некоторыми языками уральской семьи, распространенной на значительной части северной Евразии. За многие тысячелетия современные уральские языки (в нижней части схемы) постепенно отошли по форме от общего праязыка (в верхней части).

Эти слова позволяют представить, в какой среде обитали древние люди: ландшафт, открывающийся сквозь лексику, мало отличается от современной тундры на Крайнем Севере. Словарь говорит о жизни среди рек, озер, болот и лесов. Они знали, что такое метели, сугробы и утоптанный снег, но у них также был глагол «согреваться», а также слова для обозначения огня и углей. Лето – вполне логично – именовалось временем оттепели (“thaw-time”) [3].

Какой могла быть жизнь в ясное утро во время оттепели? Главной задачей, разумеется, было достать еду на день, а если повезет, то и про запас, чтобы сохранить на долгую зиму. Как и в других доаграрных обществах, где еще не выращивали культурные растения, женщины и дети, несомненно, проводили большую часть дня, собирая дикорастущие съедобные растения недалеко от стоянки: это было сравнительно безопасно. Мужчины же уходили дальше в поисках мясной пищи. Чтобы не оставлять малышей, женщины носили их с собой в переносных люльках, вероятно, сделанных из коротких жердей и мягких шкур. Для сбора даров леса они мастерили емкости: корзины, ведра из коры, снятой с березы, ивы или липы.

Самыми лакомыми находками были всевозможные дикие ягоды и семена, созревающие в течение лета, а также яйца из гнезд многочисленных птиц, облюбовавших эти места. (Среди упоминаемых видов – тетерева, воробьи, вороны.) Однако этим знания древних не ограничивались: им были знакомы и галлюциногенные грибы, которые, несомненно, собирались время от времени для ритуальных нужд. Психоактивные вещества, по-видимому, всегда пользовались спросом в обрядах, связанных с видениями. С их помощью участники могли «увидеть» обитателей потустороннего мира – духов предков и иных сущностей – и обратиться к ним с вопросами о будущем, исцелении болезней, пропавших вещах или других тайнах.

Сбор даров природы был делом непростым: встречались и мелкие опасности. По округе росли всевозможные колючие растения: крапива, чертополох, дикая роза. У местных жителей на все эти растения было одно общее название, ведь важно было не их ботаническое родство, а простой факт: к этим колючкам лучше не соваться! Собирателям также нередко попадались змеи, ящерицы, черви, муравьи и – бич тундры – жадные мелкие мошки и комары. Поэтому с особым облегчением среди роящихся насекомых взгляд выхватывал порхающих бабочек.

Помимо съестного, люди собирали и другое: например, мягкий местный мох, из которого можно было делать набивку для подстилок и лежанок. Хотя постоянного жилья у них не было, кочевые племена возводили сезонные укрытия из дерева и, возможно, шкур, чтобы хоть как-то защититься от непогоды во время своих передвижений в поисках новых источников пищи. У них даже было особое слово для жердей, из которых делали каркас шатра – возможно, их вырезали из осины или тополя, ели, пихты или любого другого дерева, коих в округе было в изобилии.

Люди также мастерили приподнятые над землей деревянные хранилища, куда складывали запасы еды на трудные времена. Семена можно было хранить как есть: они и так не портились, а ягоды, рыбу и тонко нарезанное мясо сушили впрок. Чтобы уберечь эти драгоценные припасы от голодных волков и прочих хищников, вокруг хранилищ возводили защитные ограды.

Пока женщины собирали съедобные растения и яйца, мужчины, по-видимому, отправлялись на поиски движущейся добычи. Любопытно, что охоту и рыбалку на их языке обозначало одно и то же слово, возможно, потому, что обе требовали наблюдательности, сноровки и терпения. В арсенале охотников были сети, лески, ловушки, стрелы и ножи. Они пользовались проложенными тропами, умели переходить вброд реки и ручьи. В добычу шли такие животные, как северные олени и зайцы, а также рыба всех видов, особенно лосось и щука. Ловушки, о которых упоминается, могли служить как для птиц, так и для рыбы. Если добыча оказывалась особенно крупной, ее везли домой на волокушах или санях.

А в лагере, когда приносили добычу, работы хватало всем. Мясо разделывали ножами: часть шла на сушку и впрок, а часть съедалась сразу. Кто именно занимался готовкой, мы не знаем, но вполне можно предположить, что частыми блюдами были похлебка или каша. Их варили в воде, а затем вынимали из котла большой ложкой. Люди также умели жарить еду на вертеле. Жиры и масла играли в рационе обитателей холодного края такую важную роль, что для них существовало сразу несколько слов.

Кроме еды, было и много других забот. Теплые шкурки зайцев, оленей и лис нужно было тщательно выделывать: счищать с них остатки мяса и жира, чтобы зимой можно было использовать в качестве одежды. Плетеные корзины и берестяные ведра, охотничьи и рыболовные сети, лески и ловушки требовали не только изготовления, но и регулярного ремонта. Для этого делали веревки и нитки из волокнистых растений (которые, как и колючие кусты, обозначались одним общим словом по функции) либо из сухожилий, жил, кишок – без особой разборчивости. Из одних волокон скручивали прочные веревки, из других – тонкие нити для заплат и застежек, которые пришивали с помощью костяной или деревянной иглы.

В своих нехитрых сумках с инструментами, помимо ножей, игл и веревок, они носили отбойники, кремни, гребни, ковшики, клей, а также специальные сверла для проделывания отверстий. Мы знаем, что они умели и вырезать по дереву. Некоторые из этих древних умений подтверждаются находками, но о других, например, о склеивании, мы бы не узнали, если бы они не оставили после себя соответствующих слов.

По крайней мере в некоторые месяцы (а слово «месяц» напрямую связано со словом «луна»: months – moon) в лагере жило не только ядро семьи – муж, жена и дети, – но и более дальняя родня. До нас дошли термины для обозначения как старших, так и младших родственников – и со стороны мужа, и со стороны жены. Поэтому мы вполне можем представить, как по вечерам они собирались у костра: чинили одежду, ремонтировали орудия труда, делились рассказами о своих похождениях, о друзьях и товарищах, о женихах и ухажерах. Иногда кто-то ругался, наставлял других или проклинал, а иногда расслаблялся под действием снадобий. Но при этом люди умели и дарить подарки, и делиться добычей. Любопытно, что слово, обозначающее «язык», могло также означать «новость», «известие» или даже «предание». Несмотря на то, что родных и друзей у них было достаточно, людей вокруг все еще было очень мало, и любое событие, даже новая техника или непривычный инструмент, воспринималось как нечто захватывающее. (Чтобы почувствовать это, представьте, как вы будете жадно ловить каждое слово после полугодовой зимовки в снежной хижине где-нибудь на Аляске.)

Примерно в 15 000 году до н. э. в мире, очень похожем на описанный выше, жили люди, создавшие самый древний из сохранившихся до наших дней предметов из волокон. Этот аккуратно выполненный артефакт был найден случайно аббатом А. Глори, когда он вместе с другими археологами работал в знаменитых расписных пещерах Ласко на юге Франции. Он сам описывает этот случай:

Около двух часов ночи, изнемогая от долгой работы – мы с помощниками весь вечер копировали гравировки на потолке апсиды, – мы решили немного отвлечься: поискать новые рисунки и разведать незнакомые проходы. Я поднял плотный ком глины, запечатывавший трещину между двумя галереями; глыба распалась на несколько кусков, которые я взял в руки, намереваясь растереть и изучить состав. Разглядывая край одного из обломков, я заметил тонкую черную линию, пересекавшую поверхность от края до края…

Механически, кончиком складного ножа, я слегка постучал по этой неожиданной черной черте… Комок глины раскрылся, словно книжка, на две половинки. И тут я увидел углистый отпечаток какого-то ремешка с витым узором, тянувшегося вдоль всего среза. Я сразу понял: это остатки плетеной лозы или чего-то очень похожего.

Вторая часть раскрылась таким же образом, но отпечатки… показались мне уже более сложным переплетением. Третий комок треснул сразу и вдоль, и поперек, а четвертый мы решили не трогать, чтобы он остался в качестве контрольного образца…

Заинтригованные этой неожиданной находкой, мы стали методично – квадрат за квадратом – разбирать остальную глиняную прослойку. Но, к нашему глубокому разочарованию, больше ничего обнаружить не удалось, если не считать множества сажевых частиц, которыми была усеяна вся эта прослойка. Вероятнее всего, это были остатки факелов, когда-то освещавших пещеру…

Позже, при дневном свете, сомнений не осталось: свежие отпечатки – вогнутые и выпуклые – на первом кусочке глины демонстрировали все характерные признаки витого шнура, скрученного из нескольких прядей, в которых можно было различить даже легкую припухлость самих скруток [4].

Лабораторный анализ показал, что находка была изготовлена из растительного волокна – увы, оно оказалось слишком разрушено, чтобы можно было определить, из какого именно растения. Веревка была скручена из трех двухниточных жгутов. Причем каждый из этих жгутов был изготовлен с использованием приема встречного кручения: его составляющие нити первоначально скручивались в одну сторону, а затем получившиеся пряди – в другую. Такой противоположный поворот обеспечивает устойчивость изделия и не дает ему распасться, когда оно уже готово, – важный принцип, открытый мастерами уже в столь раннюю эпоху. Аббат Глори пришел к выводу, что эта трехпрядная веревка, скорее всего, служила для того, чтобы проводить людей через темные и опасные проходы между галереями пещеры. И, как гласит пословица, такую веревку не так-то легко разорвать.

Мы с полной уверенностью можем утверждать, что уже в эпоху палеолита люди умели изготавливать крученые нити и веревки и что к 15 000 году до н. э. их мастерство в этом деле ничуть не уступало современному. Впрочем, к тому времени они, скорее всего, уже практиковались в этом ремесле на протяжении пяти – а может, и десяти – тысяч лет. Вопреки расхожему мнению, часто встречающемуся в научной литературе, палеолитическим народам вовсе не нужно было дожидаться, пока появятся домашние растения и животные следующей великой эпохи – неолита, или нового каменного века, – чтобы получить волокно для нитей. Для тех относительно коротких отрезков веревки, которые были им нужны, дикий мир и без того предоставлял в их распоряжение более чем щедрые запасы сырья.

Даже в наши дни, если человек не привык все покупать в готовом виде, он может тут же, на месте, сделать себе кусочек веревки или бечевки, используя все, что окажется под рукой. Шведский археолог, исследовавший Центральную Азию в 1930-е годы, описывал, как китайские погонщики верблюдов в Монголии «буквально на лету выдергивали клок шерсти у линяющего верблюда и тут же, в два счета, превращали его в шнурок для починки вьючного седла, просто скручивая волокна о бедро…» [5]. Но в отсутствие домашних животных вполне сгодятся и дикие растения. Лен, конопля, крапива, рами, джут, сизаль, эспарто, голубая агава, юкка, вяз, липа, ива – список пригодных растений можно продолжать и продолжать, как в Старом, так и в Новом Свете. На самом деле все самые ранние найденные нами нити и шнуры были изготовлены именно из растительного волокна, начиная с той самой веревки из Ласко, датируемой 15 000 годом до н. э., и продолжая находками нитей и тканей, сохранившихся в ранненеолитических поселениях Ближнего Востока (7000–5500 годов до н. э.), а также древнейшими известными артефактами из шнура, сетей и плетеных корзин в Новом Свете, датирующимися между 8500 и 6500 годами до н. э. [6].

Древнейший из сохранившихся образцов шнура (реконструкция): плотный витой канат, сплетенный из трех двойных волоконных нитей. Найден в окаменевшем виде в пещерах Ласко с настенными росписями, Франция, около 15 000 года до н. э.

Причем вовсе не обязательно проходить долгий и трудоемкий процесс отделения волокон от древесной массы, в которой они изначально заключены, как это делается при обработке культурных волокнистых растений. Зимняя погода справляется с этим вполне неплохо – хотя и не так эффективно – на одиночных дикорастущих растениях, медленно разлагая окружающую волокна растительную ткань. Мне стоит лишь выйти во двор и собрать у заднего забора длинные, вымоченные в росе волокна пассифлоры, которая в прошлом году самовольно разрослась в том углу. По отдельности эти нити легко рвутся, стоит только потянуть, но, если взять их пучком и слегка скрутить между собой, получается моток веревки длиной в ярд, ничуть не хуже магазинной.

Кочевой образ жизни палеолитических охотников и собирателей требовал именно такого подхода – изготовить веревку тут же, на месте, когда она понадобилась. Если у тебя нет постоянного жилища, тебе приходится носить с собой все, что у тебя есть. А значит, ты стремишься не обрастать лишним – только самое необходимое. Примерно так живут и по сей день представители народа кунг на юго-западе Африки, продолжающие следовать охотничье-собирательскому укладу. Склонность к накопительству – это уже неолитическое изобретение. Плетеные сети, чтобы поймать еду и принести ее домой, теплые накидки, несколько небольших инструментов и легких емкостей для хранения и приготовления пищи – на протяжении тысячелетий этого было вполне достаточно. Более тяжелые ремесла, вроде гончарного дела, появились лишь с приходом постоянных жилищ, где можно было все это хранить.

Таким образом, первым ремеслом, помимо обработки каменных орудий и вырезания деревянных предметов (а дерево, увы, почти не сохраняется), и первым значимым занятием, не представлявшим опасности для детей, стало, скорее всего, изготовление изделий из волокон и с использованием веревок. У нас нет прямых свидетельств о том, кто выполнял какую работу в ту далекую эпоху, но вряд ли мы сильно ошибемся, предположив, что именно женщины занимались этим безопасным и полезным делом, одновременно присматривая за малышами на стоянке.

С первой убедительной находкой волоконной веревки мы сталкиваемся тоже в изображении женщины. Давайте еще раз вернемся к той самой фигурке. Ее юбка состоит из шнуров, свисающих с перекрученного пояса на бедрах, причем только сзади. Почти все Венеры изображены обнаженными, но есть несколько исключений, где они одеты. Все эти фигуры найдены на территории Украины и Европейской России, то есть на восточной окраине граветтской культуры, столь же далекой от французского Леспюга на западе. Некоторые Венеры из Костёнок носят простые пояса или перевязи, но Венера из Гагарино щеголяет в юбке из веревочек: эта юбка короче и аккуратнее, чем у ее французской «сестры», и в этот раз расположена спереди, но прикрывает ровно столько же, то есть практически ничего, если судить по стандартам современной западной культуры [7].

Юбка из отдельных веревочек вряд ли могла согреть, да и нашим представлениям о скромности она не соответствует. Так зачем же она была нужна? Почему люди, у которых и без того было крайне мало вещей, тратили силы и время на создание и ношение одежды, настолько нефункциональной? И, что важнее, почему женщины продолжали носить подобные юбки в течение тысячелетий? Изображения женщин в таких веревочных юбочках мы встречаем на огромном пространстве, охватывающем 20 тысяч лет, а около 1300 года до н. э. до нас дошли и сами юбки – либо целиком, либо частично – в археологических находках.

В эпоху неолита, когда люди начали оседлую жизнь и освоили новое искусство земледелия (а значит, и нам стало проще установить, где именно они жили), все чаще встречаются глиняные статуэтки женщин в веревочных юбках. Их находят на стоянках в Центральной и Восточной Европе – в древнем сердце граветтской культуры. (В этом регионе неолит, или эпоха нового каменного века, начинается чуть позже 6000 года до н. э. и длится до появления металлов, примерно до 3000 года до н. э.) Такие фигурки были обнаружены в разных районах Украины и на территории Балкан.

А на территории Дании и Северной Германии, помимо фигурок, археологи обнаружили и сами веревочные юбки – на телах молодых женщин, погребенных в бронзовом веке, в конце II тысячелетия до н. э., в выдолбленных деревянных саркофагах. Одна из таких юбок, выполненная из шерстяных шнуров, приобрела насыщенный коричневый оттенок благодаря кислой почвенной воде, в которой и сохранилась, и дошла до нас целиком, позволяя рассмотреть, как она была изготовлена. Толстые скрученные шнуры, составлявшие полотно юбки, были вплетены в узкий поясной ремень, от которого свободно свисали примерно на 40 см. Внизу они собирались вместе специальной перевитой нитью, задававшей равномерный строй, а еще ниже заканчивались декоративными узелками, образующими тяжелый край, отчего юбка, должно быть, раскачивалась при движении, как длинная бисерная бахрома на платье танцовщицы 1920-х годов. Сам пояс, от которого зависела вся конструкция, был настолько длинным, что юбку оборачивали дважды вокруг бедер – довольно низко – и завязывали спереди, оставляя концы висеть. Другие находки, хоть и сохранились хуже, демонстрируют тот же принцип кроя, разве что на некоторых образцах концы шнуров не завязывались, а вставлялись в маленькие металлические втулки. Их вес тоже придавал юбке ощутимую раскачку, а звяканье металла и его блеск привлекали внимание.

Когда на раскопках в Эгтведе была обнаружена эта юбка в полном виде, европейские ученые пришли в ужас: неужели их прародительницы носили столь непристойное одеяние? Они поспешили заявить, будто под ней непременно был льняной нижний слой – рубаха, от которой не осталось и следа, – предназначенный скрывать наготу. Однако фигурки свидетельствуют об обратном. Девушка из Эгтведа, по крайней мере, была в шерстяной блузке, но на изображениях из бронзы юные проворные девушки носят только веревочные юбки аналогичного фасона и заметно покороче.

Статуэтки женщин каменного века в веревочных юбках: (а) Гагарино, Россия (ок. 20 000 год до н. э.); (б) Шипинцы, Западная Украина (ок. 3500 год до н. э.); (в) Винча, Сербия (4500 год до н. э.); (г) Црнокалачка Бара, Югославская Македония (ок. 3000 год до н. э.). Обмотки на ногах фигуры (г) удивительно напоминают простые лапти из лыка и тканевые портянки, какие носили русские и украинские крестьяне вплоть до XX века [8].

Ни одна из веревочных юбок – будь то палеолитические, неолитические или бронзового века – не обеспечивала ни тепла, ни скромности. И во всех случаях их носили женщины. Чтобы разгадать загадку того, почему такие юбки сохранялись на протяжении стольких тысячелетий, нужно, полагаю, просто довериться глазам. Эти юбки не только ничего не скрывают, но, напротив, словно нарочно привлекают взгляд именно к тем участкам тела, которые традиционно связаны с женской сексуальностью, обрамляют их, подчеркивают или играют с ними в прятки. У всех фигурок Венер особенно выделены грудь, живот и лобковая область, именно поэтому эти изображения и были названы Венерами. А вот руки, ноги и головы зачастую почти не проработаны. С точки зрения современного городского идеала – худощавой «спортивной» фигуры – такие женщины могут показаться чересчур полными. Но во многих культурах полнота считалась воплощением женской красоты, как, к примеру, в эпоху Рубенса. Конечно, тогда у жира была совсем иная функция. Женщина, теряющая слишком много веса, на время утрачивает способность к деторождению (это хорошо известно современным спортсменкам). А значит, упитанная женщина имеет куда больше шансов выжить и выкормить младенца своим молоком в случае сезонного голода. Одним словом, полнота – залог успешного воспроизводства.

Веревочная юбка из шерсти, сохранившаяся на теле молодой женщины, обнаруженной в Эгтведе (Дания) и датируемой XIV веком до н. э. (бронзовая эпоха). Юбку носили, обернув вокруг бедер дважды и опуская довольно низко, так что она доходила лишь до колен. Сейчас эта находка выставлена в Национальном музее в Копенгагена [9] © Einsamer Schütze / CC BY 3.0

Таким образом, можно с большой долей уверенности предположить, что веревочные юбки указывали на что-то, связанное с детородной способностью или готовностью женщины к рождению ребенка: быть может, просто на то, что она достигла детородного возраста, начав менструировать, но еще не вступив в менопаузу; а возможно, на то, что она достигла половой зрелости, но еще не «вышла замуж» (какой бы смысл это ни имело в конкретной культуре: оставалась девственницей, не имела детей или не имела постоянного партнера), то есть в каком-то смысле была «свободна» для брака. Сама идея брака, в отличие от простого спаривания, настолько значима для человеческого общества, что, по мнению некоторых исследователей, именно необходимость договариваться о браке стала одной из главных причин возникновения языка[5]. Во всем мире можно найти примеры знаков, обозначающих брачный статус женщины, от крошечного обручального кольца на безымянном пальце до таких, что заметны издали: например, прически в форме цветка кабачка у незамужних девушек народа хопи или расшитая монетами шапочка, которую носит только что вышедшая замуж мордовская женщина. В зависимости от культуры такой знак может нести в себе и символику особого статуса, почета, ведь он подтверждает, что его носительница обладает таинственной способностью даровать новую жизнь [10].

Останки молодой женщины, погребенной в короткой веревочной юбке и прочих украшениях (Олби, Дания, бронзовый век). Концы шнуров были помещены в крошечные бронзовые трубочки. Ряды этих трубочек (теперь в значительной степени сросшихся из-за окисления) позволяют судить о длине юбки: перед нами настоящая древняя мини-юбка.

Если все обстоит именно так, то стоит прислушаться к слегка ироничной истории, которую Гомер рассказывает в четырнадцатой книге «Илиады», о том, как Гера решила соблазнить Зевса [11].

Надеясь хоть ненадолго отвлечь всемогущего супруга от троянского поля брани, Гера отправляется в свои божественные покои, чтобы приодеться так, чтобы он не смог ее проигнорировать. Она умывается, наносит ароматные масла, заплетает волосы, надевает «божественное одеяние» и золотые украшения. А затем с особой тщательностью повязывает на себя, в честь столь важного события, свой «пояс, сотней кистей украшенный». И, наконец, идет к Афродите – богине любви и страсти – и с вкрадчивой лаской просит у нее на время одолжить ее пояс. Иными словами, чтобы наверняка покорить добычу, Гера просит возможности воспользоваться самим божественным прообразом всех поясов, в который, по словам Гомера, «вплетены все прелести любви – и Желание, и Томление, и Игривость, – вся власть обольщения, что сводит с ума даже самых рассудительных». Афродита охотно снимает с себя свой особый пояс (по-видимому, она носит его постоянно как знак своей власти) и вкладывает его в руку царице богов, велев надеть под складку груди. (Именно таков буквальный текст, который точно описывает, как носит пояс Венера из Гагарино. Но современные переводчики, не разобравшись с предметом одежды, обычно вольно обращаются с этим местом.) Афродита говорит Гере: «С этим поясом все, чего бы ты ни пожелала в мыслях своих, непременно исполнится!»

И действительно, все срабатывает. Зевс замечает Геру, идущую к нему через вершины гор, забывает обо всем на свете и требует, чтобы она тотчас же легла с ним. Что же это за «пояс, сотней кистей украшенный», если не наша старая добрая юбка из веревок? По форме она вполне соответствует, более того, она уникальна. А тот сигнал, который улавливает Зевс – что пояс связан с желанием женщины и с любовью, – как раз совпадает с тем, что мы только что предположили. И то, что первообраз этого пояса принадлежит Афродите, делает его почти неотразимым: в ее руках он становится чуть ли не брачным поясом.

Юбка из веревок сохранилась и поныне – ее можно найти в народных костюмах старинного очага граветтской культуры 20 000-летней давности – в Центральной и Восточной Европе. Более того, символическая функция, которую мы реконструировали по древним образцам, сохранилась вместе с формой.

Далеко на востоке живут мордвины – к востоку от Москвы, между Волгой и Уральскими горами. Они говорят на уральском языке, родственном финскому и другим северным языкам Европы. Еще в XX веке у мордвы существовал обычай: в день помолвки девушка надевала длинный черный фартук из веревок. Он свисал только сзади, как у Венеры из Леспюга, но был шире и служил знаком того, что она теперь жена. Его назначение, как утверждает финская исследовательница местных костюмов, – «символ замужней женщины», и в этом качестве он принадлежал к той же категории, что и шерстяные, зачастую украшенные бахромой набедренные повязки у южных великороссов, болгар, сербов и румын [12]. На каждый день женщины носили самые простые, а для праздников – богато отделанные.

Типичный крестьянский костюм большинства центральных Балкан и Украины включает белую рубаху из мягкой растительной ткани – льна, конопли, а позднее и хлопка. Сверху женщины обычно надевают два фартука: один спереди, другой сзади. У валахов (vlachs) восточной Сербии и в Банате – регионе Румынии чуть восточнее, а также у валахов (walachians) юго-восточной Румынии тканая часть фартука удивительно коротка: от половины до семи восьмых его длины занимает огромная бахрома, преимущественно черная (в Сербии) или красная (в Румынии). Кроме того, женщины украшают хотя бы передний фартук тканым узором в виде ромбов – символа плодородия, признанного одним из самых мощных. Эти ромбы, обычно обрамленные кудрявыми завитками, довольно наглядно, пусть и схематично, изображают женскую вульву. В некоторых районах Румынии незамужняя девушка прикрепляла к поясу фартука цепочку с кольцами и ключами – еще один откровенный намек на механику секса. Но если к тридцати годам она не успевала родить ребенка – главного женского дела в растущем обществе, – то должна была прикрепить цепочку к нижней части костюма: по преданию, чтобы символически показать, что она попрала и растратила свой детородный дар [13].

Все эти мотивы лишь усиливают друг друга. В средневековой Руси железные накладки на замках кладовых и сундуков нередко ковали в форме ромба с крючочками по краям [15]. Еще в середине I тысячелетия до н. э. ключи от женских шкатулок изготавливали в откровенно фаллической форме. Образ ключа, открывающего доступ к богатствам хранилища, не требует дополнительных объяснений и напрямую связывает украшения в виде колец и ключей с ромбами, украшающими передники. Все – ромб, кольцо, и ключ, и шнуровой передник – явно служит одной цели: прославить, оберечь и подчеркнуть женскую плодовитость [16].

Южнее, в Македонии, до сих пор сохранились многочисленные следы веревочной юбки – все в пламенных оттенках красно-оранжевого. Подруга Пегги Хемпстед как-то принесла мне македонский костюм из своей коллекции, из деревни Дренок, чтобы я могла его примерить. Передняя часть представляла собой короткий тканый передник с пришитым элементом, точно обрамляющим лобковую кость. Ниже свисала тяжелая бахрома почти вдвое длиннее плотной части. Мы завязали ее на мне и начали разбираться с другой частью костюма – поясом длиной более трех с половиной метров, сотканным из черных и белых нитей и заканчивавшимся с обеих сторон пылающими водопадами алой бахромы. Я невольно отметила, что эти кисти были разделены на пряди и обмотаны, затем снова разделены и снова обмотаны в узоре, все более расходящемся к концам, точно так же, как, по моим наблюдениям, были обработаны концы некоторых поясов бронзового века.

«Так, начнем с того, что прижмем один конец к бедру сзади, – сказала моя подруга, – потом обернем пояс вокруг тебя раз шесть… и проденем другой конец так, чтобы он свисал рядом с первым… Вот только мне бы сейчас крючок, чтобы закрепить все это… О! – воскликнула она с удивлением. – Тут как раз есть крючочек, в нужном месте; раньше я его даже не замечала». Это стало доказательством того, что мы все надели правильно: крючок скрепил оба конца пояса, и они вместе образовали сзади плотную массу из ткани и бахромы. Поскольку шерстяная бахрома была вычесана до прядения, волокна лежали особенно плотно, образуя тугие, почти жесткие жгуты, настолько тяжелые, что они двигались, будто обладали собственной волей.

Но самым большим сюрпризом стало именно это – самостоятельная жизнь того, во что я теперь была облачена. Я закружилась по комнате от зеркала к зеркалу, завороженно наблюдая, как тяжелая бахрома колышется – совсем не так, как любое другое платье, которое мне доводилось носить. Я чувствовала прилив энергии, силу; мне хотелось заставить бахрому шуршать, подпрыгивать, увидеть, что она еще способна сделать. Подруга рассмеялась и призналась, что чувствует то же самое, когда надевает этот костюм, и ей всегда так же не хочется его снимать. Еще много дней спустя я размышляла о неожиданной мощи этого переживания.

Чувство силы? Возможно, и это входит в символическое значение юбки? Способность создавать новую жизнь наверняка воспринималась как высшее проявление власти. Восторг от ношения? Может, в этом тоже кроется одна из причин, по которой этот предмет одежды продержался 20 тысяч лет? Так или иначе, я начала понимать, что и другие ярко-оранжево-красные македонские фартуки с куда более крупной тканой частью, чем у того, что я примеряла, но также и с бахромой куда тяжелее, чем у большинства европейских передников, – это «измененные формы» юбки из веревок, как сказали бы лингвисты, прослеживая эволюцию слов во времени. (Процессы, как мы увидим, на удивление схожи.) Подобные фартуки встречаются не только в югославской части Македонии, но и в области Македонии, что ныне принадлежит Болгарии, на востоке. А на западе Албании все еще носят веревочные передники с длинными черными шнурами (вроде тех, что у влахов и мордвинов) и с ромбовидными узорами на узкой тканой части сверху (как у славян и румын) [17].

И в Греции до сих пор сохраняются следы юбки из веревок, например в Арголиде [18]. Сейчас большинство женщин там носят современную западную одежду, но некоторые до сих пор хранят веревочные юбки – на случай сложных родов. В народный женский костюм прежних времен входил особый пояс, известный как «зостра» (“zostra”) – из красной шерсти, выполненный в технике узелкового плетения без узлов, называемой «спрэнгом» (“sprang”)[6]. Длина пояса достигала примерно 12 футов[7], и оканчивался он густой бахромой. «Женщины из [города] Кефаловрисо считают зостру священной, – рассказывают исследователи. – Ее кладут на живот женщины, у которой трудные роды, и уверяют, что она творит чудеса… Очень немногие старухи еще умеют изготавливать зостру. Молодые женщины наследуют ее от матерей и, как правило, ни за что не хотят расставаться с ней, поскольку считают ее оберегом» [19]. Я слышала, что к зостре также прибегают, если девушка долго не может зачать. Можно сказать, что это талисман, призванный помочь силам современной медицины в самом древнем и важном деле – рождении ребенка.

Сама по себе «зостра» – это слово с древней историей: “zostra” восходит к классическому греческому ζωστήρ. Оно, в свою очередь, происходит от того же корня, что и zōnē – «пояс», – именно так Гомер называл сотню кисточек на поясе Геры и Афродиты. От этого же слова в английский язык пришло слово “zone” («зона»), обозначающее теперь уже не пояс, а «полосу земли» – смещенное по значению, но узнаваемое заимствование. Древнегреческое ζωστήρ – это, по сути, «измененная поздняя форма» индоевропейского слова, обозначающего пояс любого типа. Это же слово дожило до наших дней в албанском, славянских, балтийских и иранских языках.

Языки неизбежно меняются, но делают это медленно и по довольно предсказуемым законам. Поэтому лингвисты могут восстанавливать многие черты их прежнего облика. В этой книге мы уже опирались на лингвистические источники и будем делать это еще не раз, ведь названия предметов, связанных с женским трудом, таких как еда или одежда, сохраняются порой дольше, чем сами эти предметы. К сожалению, в число языковых закономерностей входит и утрата. (Так, например, старинные слова, обозначавшие части сбруи для лошади, стремительно исчезают, потому что вместо повозок мы ездим на машинах.) В силу подобных ограничений, чем глубже мы уходим в прошлое, тем труднее нам восстанавливать утраченные значения. Если к началу бронзового века мы еще не потеряли след – это уже большая удача.

И точно так же обстоит дело с индоевропейскими словами, обозначающими одежду. Я уже упоминала индоевропейскую языковую семью. Это обширнейшая группа языков, которая уже до плавания Колумба в Новый Свет охватывала почти всю Европу и половину Ближнего Востока, вплоть до центральной Индии (отсюда и название, которое мы ей дали). Все эти многочисленные языки происходят из одного общего языка или тесно связанных между собой диалектов, предположительно существовавших в эпоху неолита на довольно компактной территории – вероятнее всего, в Юго-Восточной Европе, недалеко от Кавказа.

Но уже в начале бронзового века носители этих все еще постепенно изменяющихся диалектов стали расселяться по континентам, теряя прямую связь друг с другом. То, что некогда было единым индоевропейским языком – когда люди, пускай и с трудом из-за диалектных различий, могли понимать друг друга, – постепенно распалось на целую группу языков, уже взаимно непонятных, но все еще родственных. К таким языкам относятся греческий, албанский и славянские, а также «романские» языки Западной Европы (французский, испанский, итальянский и др., все они – измененные поздние формы «римского» языка, латыни) и «германская» группа севернее (включающая английский, немецкий, нидерландский, датский, шведский и норвежский). Воссозданный язык, от которого произошли все эти современные языки, называется для удобства праиндоевропейским, поскольку мы не знаем, как сами эти древние люди называли себя.

Что поражает меня в слове «пояс» – “zōnē”, “zostra” и их «родственниках», – так это то, что оно является одним из двух терминов, которые можно восстановить в праиндоевропейском языке и которые обозначают предметы одежды. Второй термин, что весьма показательно, означает общее слово для одежды, которое использует Гомер, описывая, как Гера начинает одеваться перед встречей с Зевсом, надевая сперва некий неопределенный «покров» (garment). Это слово – “heanon”, происходящее от того же индоевропейского корня, что и латинские “vest”, “vestment” (отсюда – английские “vest” (жилет), “vestments” (облачение, одеяние)), и связанное с греческой Гестией и латинской Вестой – богинями домашнего очага. (Связь между «одеждой» и «домом, очагом» поначалу, вероятно, основывалась на их общей функции – согревать.) Так что, заглянув в глубь истории Европы настолько далеко, насколько позволяет языкознание – пусть даже «всего лишь» до раннего бронзового века (III тысячелетие до н. э.), времени, когда индоевропейские языки начали расходиться, – мы обнаруживаем только два слова: одно – для теплого накидного покрова, другое – для пояса. Уж проще некуда.

Может ли это быть правдой? Неужели это все, что носили эти люди? Похоже, что да – в самом общем виде именно так. Чуть позже некоторые из носителей индоевропейских языков заимствовали идею туники – вместе с самим словом – у своих соседей из семитской группы с юго-востока. Но три предмета – белая туника, пояс и прямоугольный (или цилиндрический) накидной покров – стали основой женского народного костюма в Европе и остаются ею по сей день. Даже современная деловая женщина, надевающая на работу белую блузку, шерстяную юбку и пояс, на самом деле облачается в чуть видоизмененный, но по сути все тот же костюм Европы бронзового века. В конце концов, если что-то работает, зачем это менять? Мода может играть с деталями, но в основах того, как мы одеваемся, царит поразительное постоянство.

Так называемая юбка из веревок, или пояс с кистями, по всей видимости, была неотъемлемой частью женской одежды в этом регионе задолго до бронзового века и сохраняет одно из древнейших и важнейших названий до сих пор.

Палеолит – это крайне далекая эпоха, завершившаяся более десяти тысяч лет назад, и все же она дает нам удивительно четкие детали. Люди уже тогда создавали разнообразные предметы из скрученных волокон, и одним из них была «юбка из веревок», явно ассоциировавшаяся с женщинами и их способностью рождать детей. Мы вправе предположить, что женщины уже тогда играли ключевую роль в производстве нитей и той одежды, что существовала, как части своей работы. Обратим внимание и на то, что первый тип одежды, о котором у нас есть надежные сведения, был не столько утилитарным, сколько символическим, что говорит о важной роли женщины и ее труда.

Древо языков индоевропейской семьи, которая еще до времен Колумба простиралась от северо-западной Европы до северной Индии. Сегодня это также доминирующая языковая семья в странах Нового Света. Анатолийская ветвь, хотя и явно родственная прочим, возможно, представляет собой не «дочернюю», а «сестринскую» линию (обозначено пунктиром) по отношению к остальной индоевропейской семье.

В рамках палеолита «текстильное ремесло», вероятнее всего, заключалось в том, чтобы изготавливать короткие отрезки веревки или шнуров специально под нужды текущей задачи. Дикие растения вполне подходили в качестве сырья: волокна можно было снимать прямо с деревьев или лоз либо подбирать их уже готовыми после того, как дождь и солнце сами «вымачивали» стебли, разрушая мякоть и обнажая волокна. Однако вряд ли потребовалось все оставшиеся 10–15 тысяч лет палеолита, чтобы человек понял: природе можно помочь и ускорить процесс. (Архаичный глагол “to ret” означает «заставить что-то сгнить (“rot”)», так же как “to fell a tree” значит «свалить (“fall”) дерево».)

Уже с началом следующей эпохи – мезолита – в далеком северном крае у нас появляется свидетельство существования прекрасно изготовленных охотничьих и рыболовных сетей, сплетенных из волокон, полученных из коры вяза и ивы, на стоянках в Финляндии и Литве. Эта технология удивительно хорошо соотносится с лингвистическими данными по прауральскому языку и говорит о том, что люди уже тогда знали о прочности и гибкости этих материалов. Кора и в самом деле годится не только для изготовления шнуров, но и для плетения корзин, циновок, заборов и заграждений для ловли рыбы.

У нас есть и доказательства создания юбок из веревок. Граветтские юбки представляют собой предельно простую конструкцию: шнуры просто свисают с перекрученной тесьмы пояса. Несомненно, для женщин, для которых этот предмет был столь значим, его внешний вид и прочность становились все более важными с течением тысячелетий – они наверняка старались сделать юбку крепче, аккуратнее, красивее. Конструкция самой древней юбки из веревок, дошедшей до нас в целом виде (она найдена в Эгтведе, Дания), поразительно напоминает тот особый способ подготовки основы для ткачества, который долгое время применяли в Европе, вплоть до появления новых ткацких станков в римскую и средневековую эпохи[8]. Не раз я задумывалась: а не было ли так, что именно женщины в Европе изобрели ткачество еще в палеолите как способ создать более прочную и удобную юбку из веревок?

Веревка кажется таким простым, почти что неизбежным изобретением, и все же ее появление стало судьбоносным шагом на пути технологического развития. Она была придумана очень рано и стала известна по всему миру. Ткачество же, напротив, гораздо сложнее и, возможно, было изобретено лишь однажды – слишком поздно, чтобы распространиться повсеместно вместе с человечеством. Еще в начале нынешнего века многие культуры о нем не знали.