Крутой клин и для крепкого бревна нужен.

Ученые прошлого, как правило, отмахивались от истории быстро портящихся предметов вроде ткани, считая ее невозможной для восстановления, дескать, нет никаких доказательств. Но, собрав немало свидетельств из самых неожиданных источников, мы сумели воссоздать многое об античных тканях, людях и обществах, что их производили.

Женский труд большей частью заключался в создании недолговечных благ, прежде всего пищи и одежды. А значит, если мы хотим вернуть себе значимую часть женской истории или проследить путь любого другого эфемерного ремесла (будь то музыка, танец, кулинария или ткачество), нам нужны доказательства посущественнее, чем те, что сами падают в руки. Необходим навык собирать все уцелевшее, извлекать из него до последней капли информацию и проводить стройный анализ. Ведь любая гипотеза не прочнее тех фактов, на которых она стоит, а гипотеза без фактов – всего лишь благое намерение. Задача трудная? Быть может. Но для тех, кто, подобно незабвенному Пуаро Агаты Кристи, любит упражнять «маленькие серые клеточки» в охоте за разгадкой – это истинное наслаждение.

Начнем с простого вопроса: откуда вообще может прийти информация о таких древних предметах и занятиях? Классические источники – археологические находки и уцелевшие письменные тексты. Но с первыми есть одна загвоздка: то, что нас интересует, редко сохраняется напрямую или в узнаваемом виде. Скажем, сама ткань почти никогда не переживает тысячелетия, разве что в виде крошечных, едва различимых обрывков. До недавнего времени археологи попросту выбрасывали даже эти обрывки, считая их бесполезными. А вот грузики от ткацких станков, напротив, находили часто, но и к ним относились с тем же пренебрежением: вроде бы глина и глина, что с нее взять? Никому не приходило в голову, что эти неприметные комочки могут рассказать о развитии станков, на которых ткали ткань, и о людях, что ими пользовались.

С письменными источниками тоже немало сложностей. Во-первых, они могут вовсе не затрагивать интересующие нас темы: к примеру, об образе жизни женщин в древности известно мало отчасти потому, что сами женщины почти ничего не писали и не диктовали. А во-вторых, даже если тексты говорят о нужном, они далеко не всегда сообщают то, что нам хотелось бы узнать. Экономические документы, упоминающие одежду, зачастую пестрят загадочными терминами и в итоге почти ничего не проясняют. Писцы-то знали, о чем речь! Им в голову не приходило, что три или четыре тысячи лет спустя на другом конце света кто-то попытается в этом разобраться.

Археология, впрочем, пережила настоящую революцию в течение последнего столетия. Долгое время она была, по сути, лишь ответвлением истории искусства: ее задачей считалось снабжать музеи и частные коллекции красивыми диковинками. (Те, чье знакомство с археологией ограничивается фильмами вроде «Индианы Джонса», могут полагать, что так обстоит дело и поныне, но если такие фильмы и могут развлечь, то как сведения об археологии они никуда не годятся.) Но на рубеже веков археология начала подниматься до уровня настоящей исследовательской науки благодаря усилиям немногих увлеченных людей, стремившихся понять, как именно жили древние народы. Ученые вроде великого египтолога сэра Уильяма М. Ф. Питри постепенно осознавали: извлекая древний предмет из земли и не фиксируя его контекста, нашедший – будь он хоть «ученым», хоть охотником за сокровищами – навсегда уничтожает возможность восстановить социальную картину, связанную с находкой. А раз так, значит, на том, кто ведет раскопки, лежит нравственный долг перед человечеством: фиксировать все до последней мелочи в окружении найденного предмета.

Эта новая точка зрения стремительно привлекла международное внимание благодаря скандальному поступку французского специалиста по коптскому периоду (первые века н. э.) по имени Эмиль Амелино. С 1894 по 1898 год он получил разрешение на раскопки несравненных гробниц первых египетских фараонов в Абидосе, чье правление относится примерно к 3000 году до н. э. Обчистив гробницы до основания и почти не удосужившись зафиксировать, где что было найдено, Амелино сознательно сжигал или крушил в щепки все, что не счел достойным того, чтобы увезти с собой во Францию, лишь бы те предметы, что он забрал, стали еще ценнее за счет своей уникальности. Пожары длились днями [1].

Ужаснувшийся Питри поспешил на место сразу после отъезда Амелино и, терпеливо просеивая обломки, сумел собрать «богатый урожай истории… с места, которое сочли исчерпанным» [2]. Он восстановил все что мог из пятисот лет решающей человеческой истории, варварски разрушенной охотниками за сокровищами. (Речь ведь шла о самом рассвете письменности и цивилизации.) Если уж «дело Амелино» – как впоследствии окрестили этот инцидент – и не принесло никакой иной пользы, то хотя бы наконец привлекло внимание к проблеме. Археология вступила в новую эпоху – эпоху ответственности и скрупулезной фиксации контекста находок, к чему стремился сам Питри.

Но подобные изменения в базовом подходе потребовали времени, и в итоге Питри включил в свою личную коллекцию (ныне хранящуюся в Музее Питри при Университетском колледже Лондона) множество артефактов, которые тогда никто иной не считал ценными. Благодаря этому в 70-е годы XX века две женщины – египтолог и специалистка по консервации тканей – обнаружили настоящее сокровище в «сваленной куче грязного белья» среди аккуратно промаркированных экспонатов коллекции Питри – древнейшую из полностью сохранившихся до наших дней одежд. Это тонкая льняная рубашка цвета слоновой кости, относящаяся к Первой династии. Ее швы, бахрома и искусные складки остались нетронутыми временем, и на ткани до сих пор видны заломы в районе локтей – следы того, как владелец в последний раз снял ее через голову пять тысяч лет назад. Питри разглядел ценность этой льняной рубашки и верил, что однажды история текстиля обретет заслуженное признание [3].

Даже в своем самом «слепом» периоде, когда археологи середины XX века старательно фиксировали детали, не имеющие, казалось бы, никакого значения – просто потому, что они были, – новый подход, заключающийся в попытке сохранить как можно больше найденных предметов и информации, со временем оправдал себя блестяще. Так, в 1961 году Эмметт Беннет сумел восстановить систему хранения архивов микенских писцов – а вместе с ней многое узнать об их экономике и даже о географии государства – именно потому, что раскопщики архива в Пилосе за десятилетия до этого тщательно задокументировали точное трехмерное расположение каждой таблички (на тот момент еще нерасшифрованной), найденной в культурном слое[75]. Некоторые из этих сведений мы уже использовали, когда восстанавливали устройство микенской текстильной промышленности [4].

Но впереди была и вторая революция: она радикально увеличила объем информации, которую можно извлечь из археологических находок. После Второй мировой войны множество разработок военной техники и научных открытий, накопленных в ходе великой битвы, постепенно стало доступно для иных целей, в том числе для анализа археологических данных. Радиоуглеродное датирование, инфракрасная съемка (позволяющая видеть сквозь неочищенную грязь), изотопная дактилоскопия для определения источников сырья вроде камня и руды, тонкослойная хроматография для анализа красителей и сотни других методов были разработаны и продолжают разрабатываться. Именно поэтому мы снова и снова обращаемся в этой книге к археологическим данным, переосмысленным при помощи естественных наук, от химического анализа волокон из Ласко до палеобиологических реконструкций эпохи, когда овцы начали покрываться шерстью.

Среди инноваций целый ряд новых и усовершенствованных способов обнаружения самих археологических объектов. Например, магнитометры и прочие устройства для выявления скоплений металла, каменных стен и прочих аномалий оказались весьма полезны при археологической разведке, а новые методы флотации и просеивания позволили исследователям находить мельчайшие семена, листья, фрагменты костей и прочее, что рассказывает нам целые миры о древней окружающей среде. Благодаря этим данным мы узнаем, каковы были древние климатические условия, что зернохранилища страдали от мышей и сорняков, а также что конопля – любимое волокнистое растение – использовалась в Европе еще в V тысячелетии до н. э., за четыре тысячи лет до того, как ее наркотический подвид (марихуана) пришел с юга Азии. Усовершенствованные методы микроскопического анализа, специальные виды фотографии, спектрометрия и прочие неразрушающие методы исследования тоже внесли огромный вклад в наши знания. Например, тщательное микроскопическое исследование шерстяного жилета железного века, найденного в соляных шахтах Гальштата (Австрия), показало, что древнего владельца донимали вши: все швы одежды были буквально набиты их яйцами [5]. Текстиль и прочие легкоразрушаемые объекты благодаря всему этому сегодня изучаются куда проще, чем 20 лет назад, причем не где-то в стороне, а прямо в рамках самой археологии и ее научных помощников.

Но нам необходима вся возможная помощь. Что еще может тут пригодиться?

В этой книге мы нередко обращались к самому языку – к данным лингвистической науки – в дополнение к анализу текстов, которые дошли до нас. К примеру, мы пользовались такими показательными этимологиями, как “tunic”, “shirt” и “to ret”, чтобы пролить свет на историю одежды и процессы подготовки волокон. (Мы даже упомянули, что английское слово “robe” происходит от “rob” – «грабить», потому что одежда была одной из самых частых форм добычи в Средние века, как, впрочем, и в другие эпохи и в других местах.) Обсуждение в девятой главе этапов микенского текстильного производства тоже основано на внимательном лингвистическом анализе названий женских профессий, зафиксированных в табличках с письменностью линейного письма B, – этот анализ подробно изложен в других работах [6]. Мы также объединили археологические и лингвистические доводы при интерпретации лексических слоев в греческом языке: лишь самые примитивные термины, связанные с ткачеством, имеют индоевропейское происхождение, в то время как все остальное лексическое богатство было заимствовано позже. Поскольку технология, для обозначения которой заимствовались эти слова – ткачество на вертикальном станке с отвесами, – по данным поясков для отвесов, развилась в Центральной и Южной Европе еще в неолите, значит, доисторические греки освоили это ремесло относительно поздно, уже когда переселялись в Грецию с Востока.

Еще одним инструментом, к которому мы прибегали особенно оригинальным образом, стал сравнительно-исторический метод реконструкции. Этот метод был постепенно выработан в XIX веке лингвистами, стремившимися установить исторические связи между языками. Они начали понимать, что многие языки представляют собой измененные формы общего праязыка (например, французский, испанский и итальянский – это, по сути, поздние формы латыни, каждая из которых постепенно развивалась по-своему на протяжении многих веков) и что сам праязык можно в значительной степени реконструировать путем тщательного сопоставления структур – особенно звуковых – языков-потомков. Метод работает наилучшим образом, когда анализируются культурные явления, которые одновременно и произвольны по своей природе (как язык), и настолько привычны, что человек почти не осознает их. Когда мы разговариваем, мы озабочены, в первую очередь, тем, чтобы достаточно хорошо сформулировать свои мысли и донести их до собеседника, а не тем, касается ли наш язык вот той или иной точки в полости рта. Все эти акробатические трюки, которые должен проделывать язык ради произнесения нужных слов, – его забота, он работает в автоматическом режиме. Именно поэтому звуковая сторона языка особенно хорошо поддается сравнительно-историческому анализу.

Но аналогичная двойственность наблюдается и в культурных кодах одежды. На осознанном уровне мы беспокоимся о моде и сиюминутных социальных сигналах, но почти не задумываемся (или не задумываемся вовсе) о базовых представлениях о том, что в рамках нашей культуры считается одеждой, включая (в зависимости от общества) то, что уместно для определенных социальных слоев, полов и т. д. Эти «автоматические» аспекты культуры одежды также могут быть реконструированы сравнительным методом вплоть до доисторической эпохи. Очень консервативные формы украшений тоже частично поддаются такой реконструкции, как, возможно, и древняя музыка, и танцы. Одним из способов проверки подобных реконструкций служит сбор наиболее архаичной лексики, связанной с этими сферами, и ее сопоставление с реконструированными формами костюма, орнамента, хореографии и прочего[76].

Другими источниками сведений служат мифология и этнология. Мифология – область сложная и до сих пор мало признаваемая в качестве помощницы археологии, поскольку ею злоупотребляли одни и потому отвергли другие.[77] Тем не менее этнология обладает особым достоинством: она способна подсказывать возможные решения археологических задач, демонстрируя схожее поведение в других человеческих культурах. Иными словами, этнографические исследования позволяют очертить границы того, что люди могли делать, и определить, насколько вероятны те или иные действия, особенно если исследователи готовы вложить время и проявить смелость, чтобы получить личный опыт в изучаемой области. К тому же это может быть даже весело!

Вот уже более ста лет керамика остается основой археологических хронологий. Это поистине центральный элемент всей дисциплины. Но при этом лишь немногие археологи когда-либо сами лепили горшок: месили глину (не говоря уже о том, чтобы найти ее и выкопать), формовали сосуд, сушили, украшали, обжигали и видели, как он разваливается на куски при первом же выходе из печи, потому что, как новички, они не удалили из глины весь воздух при замесе. Лишь попробовав сделать то, что делали древние, начинаешь по-настоящему понимать, с чем они сталкивались, и в одночасье самые стройные теории обретают куда большую реалистичность. То же самое, разумеется, верно и для прядения, ткачества, готовки, плотницкого дела и любых других ремесел.

Авигайль Шеффер вспоминает, как она сомневалась, смогут ли мягкие, хрупкие глиняные грузики в форме пончиков, которые она десятками находила в памятниках железного века в Израиле, действительно служить отвесами для вертикального ткацкого станка, как считалось. Ей казалось, что те просто разобьются при раскачивании на станке. Тогда она с коллегами слепила стопку таких же необожженных глиняных пончиков, натянула импровизированный вертикальный ткацкий станок, используя шерсть, которую для них вручную спряли местные бедуинки, и начала ткать. Она рассказывает: «Ткать было очень легко и быстро – на изготовление одного метра ткани ушло меньше часа. Грузики не пострадали даже при перемещении ткацкого станка с места на место». Таким образом, она узнала гораздо больше, чем собиралась, например, насколько стремительным может быть процесс ткачества на таком станке [7].

Долгое время «специалистам» по керамике вполне сходило с рук то, что они знали совсем немного о самом процессе ее изготовления, ведь среди изобилия черепков и осколков было так много другого, что требовало внимания. (Сегодня некоторые ученые тоже начинают учиться гончарному делу.) Но когда речь заходит о легкоразрушающихся предметах, разумнее всего начать именно с того, чтобы освоить ремесло на практике и экспериментировать на каждом шагу. Нам жизненно необходима любая прикладная помощь, потому что, если в логике наших теорий произойдет ошибка, вокруг не будет груды других свидетельств, которые вовремя подадут тревожный сигнал. Из собственного опыта знаю: сколько бы времени ни уходило на воспроизведение древних технологий, оно всегда окупается сполна. Так было, например, когда я заново соткала клетчатую ткань из Гальштата. Благодаря таким экспериментам теории приобретают более прочную основу, а мы получаем новую информацию о тех трудностях и ограничениях, с которыми сталкивались люди в прошлом. К тому же это просто доставляет удовольствие – заниматься чем-то иным, чем-то настолько древним, что оно ощущается как новое.[78]

Есть еще один способ добыть сведения – самый трудный из всех – нужно создать совершенно новые источники, внимательно вглядевшись в саму природу изучаемой проблемы. Так, археологов давно ставил в тупик вопрос: по каким признакам можно понять, что в некий регион вторглась или переселилась новая группа людей? Как различить, пришли ли целыми семьями или же это были лишь отряды мужчин – торговцев, воинов и прочих? Проблема становится менее острой, как только мы начинаем выяснять, чем занимались женщины – тем, чем мужчины не занимались, – и задаемся вопросом: какие следы могли оставить именно эти виды деятельности? Мы уже видели, что большую часть времени женщины проводили, заботясь о маленьких детях, готовя пищу и изготавливая ткань и одежду для дома. Если проследить за этими занятиями, можно выйти на след и самих женщин.

Одним из первых и важнейших знаний, которое женщины обычно передают своим детям, является язык, особенно его базовый словарный запас, наиболее частотные слова. Мы уже видели, какую ценность представляет анализ лингвистического наследия. Второй важной областью были прядение и ткачество: почти всегда это считалось женским делом (за редкими исключениями в условиях городской специализации). В этом случае мы можем проследить за женщинами, изучая их орудия труда. Задача упрощается тем, что текстильные инструменты были предельно скромными – несколько палочек, глиняные пряслица и, возможно, глиняные грузики, не имевшие товарной ценности и потому не участвовавшие в торговле. Так что, когда мы находим глиняные, крошащиеся грузики-«пончики», о которых рассказывала Авигайль Шеффер – такие известны в Европе и западной Анатолии, – но вдруг обнаруживаем их в железном веке в Израиле, далеко за пределами традиционного ареала вертикального ткацкого станка, у нас есть все основания подозревать, что сюда переселилась группа женщин со своими семьями, причем с довольно далекого северо-запада. Можно даже заподозрить связь с библейскими филистимлянами, чья керамика имеет некоторое родство с микенской, а египтяне изображали их прибывшими к египетским границам около 1200 года до н. э. – с мужьями, женами, детьми, повозками и лодками, груженными пожитками, – в поисках нового дома. Египтяне отбили их нападение и прогнали (в своих записях они обозначили этих людей только согласными: P-l-s-t), и те осели в районе Газы, дав свое имя всей местности – Палестине.

С другой стороны – и это на первый взгляд может показаться контрпримером, который на деле лишь подтверждает правило, – у нас нет оснований говорить о миграции женщин, когда в поселениях микенской Греции позднего бронзового века изредка обнаруживаются изящные сирийские веретена, выточенные из местной слоновой кости. Эти утонченные изделия, без сомнения, продавались за хорошую цену – отличная безделушка, которую купец или моряк мог привезти домой в подарок любимой.

Когда мы нашли надежные источники данных, следующий шаг – научиться максимально эффективно использовать то, что у нас есть. Мой первый совет из личного опыта – обманите себя, заставьте внимательно вглядеться в каждый элемент найденных данных. Нарисуйте их, пересчитайте, нанесите на карту, постройте диаграмму и, если потребуется (или возможно), попробуйте воссоздать все это заново.

Приведу личный пример. Я десятки раз разглядывала фотографии Венеры из Леспюга, но лишь когда сделала собственный калькированный рисунок, заметила штрихи, указывающие на то, что нити ее набедренной повязки к низу начинали расплетаться. Это означало, что скульптор был знаком с веревками, изготовленными из скрученных волокон 20 тысяч лет назад. Сам акт рисования вынудил меня впервые сосредоточиться на каждом мельчайшем элементе статуэтки. Похожим образом, только когда я вручную раскрасила ксерокопии всех известных микенских фресок с изображениями одежды, я начала понимать, как часто на фресках и нарядах встречается один и тот же орнамент по краю и как легко было бы его соткать. Это, в свою очередь, побудило меня попробовать соткать его самой. Во время этого довольно медленного, пошагового процесса до меня дошло, что я создаю именно такую тесьму, какую уже встречала, но не замечала на черно-белых фотографиях сельских женщин XX века, начинающих ткать полотно на вертикальном ткацком станке с подвесными грузиками. За исключением цвета, орнаменты у современных норвежек и у древних микенцев оказались одинаковыми.

Очень полезными оказываются и схемы, и карты. Даже после десяти лет, потраченных на сбор описаний всех обрывков доисторических тканей и текстильных орудий, которые мне удавалось найти в археологической литературе Европы и Ближнего Востока, я все еще не подозревала, что эти данные распадаются на три основных зоны развития, пока в отчаянии не села и не нанесла все на карту. К моему изумлению, распределение видов используемых волокон и типов ткацких станков точно совпадало с зонами, где практиковались различные приемы узорного ткачества, о которых у меня тоже были данные.

Получение фактов в сложной области редко происходит по прямой линии, то есть почти никогда не приводит туда, куда ты изначально рассчитываешь. С одной стороны, у меня часто оказываются данные, с которыми я не знаю, что делать, а с другой, мне всегда не хватает множества сведений, которые хотелось бы иметь. Когда сталкиваешься с грудой непрозрачных свидетельств, полезно спросить себя: «Что именно я могу здесь вывести, по пунктам?» Так, на основе сухих строк из судебного дела против египтянки эпохи Нового царства (обвиненной в том, что она использовала чужое льняное полотно, чтобы частично расплатиться за двух рабов) мы смогли сделать несколько выводов: что лен мог использоваться в качестве своеобразной валюты, что женщины могли лично заключать торговые сделки – такие, как покупка рабов, – и что они несли прямую юридическую ответственность в суде. Мы могли бы, если бы захотели, узнать также о цене рабов и принципах действия судебной системы. Когда детали методично «откалываются» от общей массы, становится проще понять, где им место: одни – в разделе текстильных исследований, другие – в разделе прав женщин, и так далее.

С другой стороны, проблема отсутствующих данных может быть решена с помощью вопроса: «Если я не могу подойти к этому напрямую, как еще я могу к этому подступиться?» Это возвращает нас к теме творческого использования источников, о которой уже шла речь. Например, когда я начала работать с текстилем, мне хотелось узнать о тканях, происходящих именно из Греции. Но в самой Греции текстиль не сохраняется. Со временем стало ясно, что получить информацию о греческих тканях можно косвенно: по сохранившимся там текстильным инструментам, по соответствующей лексике, а также по картированию развития текстиля и других связанных с ним артефактов в соседних регионах.

Наконец, нам необходимы максимально точные методы анализа добытых с таким трудом данных. Хорошо известны способы работы, основанные как на внутренней структуре материала, так и на логических выводах. Так, например, сплошные орнаментальные узоры можно классифицировать не произвольно, по мотивам, а исчерпывающе – по типам симметрии. Исследования показывают, что наше восприятие симметрии работает на гораздо менее осознанном уровне, чем восприятие мотивов или цвета [8]. Поэтому, если мы видим, что ранние минойцы используют только симметрию типа A, а затем начинают добавлять симметрию типа B – любимую у микенцев, – мы можем сделать вывод, что между этими культурами начались более тесные контакты, чем просто торговля. На самом деле появление нового типа симметрии приходится как раз на тот период, когда появляются свидетельства захвата микенцами части Крита, и декоративное изменение может помочь в датировке этих событий [9].

Однако исследование утрачиваемого требует также внимательного отношения к целому ряду невидимых факторов, тех, о которых чаще всего забывают, потому что в каком-то смысле их «нет»: они не обозначены словами, не осознаны или не видимы. Именно их отсутствие и представляет проблему, потому что они не бросаются в глаза.

Одна из трудностей при работе с письменными источниками состоит в том, что древние писцы не сочли нужным сообщить нам именно то, что нам больше всего нужно знать. Они-то и так все знали. (Мы, современные люди, не лучше. Когда я впервые приехала в Грецию, никто не догадался объяснить мне, что там, если киваешь головой вниз, это значит «да», а если вверх, «нет». Я не раз оказалась не в том автобусе, прежде чем заподозрила, что греческие кивки – это вообще какая-то отдельная история.) В одной из наших «текстильных» глав мы обсуждали одежду, которую афинские женщины изготавливали для праздника в честь Афины. Но понять, что это был за наряд, сильно мешает тот факт, что афинские авторы даже не удосужились указать, на какую именно статую в Акрополе – большую или маленькую – следовало надевать новый пеплос. Приходится только догадываться, сопоставляя косвенные данные.

С другой стороны, молчаливые предположения нередко исходят и от нас самих. (Я-то была уверена, что знаю, что означают кивки головой, так же как мои греческие друзья были уверены, что я это знаю.) В своих рассуждениях о платье для Афины некоторые ученые исходили из предположения, что, раз изготовление ткани занимало девять месяцев, то она наверняка была очень большой и, следовательно, предназначалась для гигантской статуи. Однако идея о том, что только крупный размер может объяснить долгий срок производства, не выдерживает критики, если внимательно изучить технологию. Разные расчеты, связанные с ткачеством, показывают, что именно столько времени и потребовалось бы, чтобы создать повествовательное полотно, подходящее по размеру для меньшей статуи. Более того, в источниках упоминается установка только одной основы для ткани – за девять месяцев до праздника. А на греческом вертикальном ткацком стане с грузиками было попросту невозможно соткать полотно, значительно большее, чем нужно для малой статуи.

Обнаружить собственные необоснованные допущения – одна из самых трудных задач именно потому, что они едва различимы. Первый серьезный шаг – попытаться сформулировать все свои предпосылки явно. Так, в случае с платьем Афины полезно сказать себе: «Я предполагаю, что на изготовление ткани ушло много времени из-за ее большого размера. А действительно ли это единственная возможная причина продолжительной работы над тканью?» В такой формулировке уже начинают проступать и другие варианты, к примеру, маленький персидский ковер может ткаться годами просто потому, что сама техника чрезвычайно медленна.

Еще один тип «отсутствующих данных» можно выявить при помощи систематического сопоставления. Я много лет работала с египетским материалом по прядению, прежде чем поняла, что нигде нет изображения прялки в действии и нигде среди тысяч текстильных артефактов не сохранилось ни одной прялки. Так как же они пряли волокно, которое обычно длиннее человеческой руки? (Прялка удерживает непряденые волокна и, по сути, удлиняет руку, когда волокна очень длинные, так что можно вытягивать небольшую порцию волокон далеко за следующую и так далее, чтобы получалась непрерывная тонкая нить.) Ответ я понемногу открыла: они вовсе не пряли методом вытягивания волокон (вот и еще одно необоснованное допущение, которое удалось распознать). Вместо того чтобы протягивать волокна друг за другом, египтяне полностью разделяли их и сращивали кончик к кончику. Все этапы этой работы были изображены в погребальных росписях, но я была не готова понять, что вижу, пока не отказалась от ошибочных предположений. Это произошло тогда, когда я заметила, что решающего элемента моей гипотезы попросту нет, и стало это ясно только после внимательного сравнения гипотезы с хорошо изученными приемами прядения в большинстве других регионов мира.

Этот принцип невероятно силен: труднее всего заметить то, чего нет, а ведь отсутствие может быть не менее значимо, чем присутствие. Чтобы его уловить, требуется особенно внимательный и методичный подход. Шерлок Холмс, великий мастер логического анализа, раскрывает загадку исчезнувшей скаковой лошади в рассказе «Серебряный» именно благодаря тому, что замечает: собака не залаяла в ту ночь, когда произошло злодеяние, а значит, преступник был ей хорошо знаком.

И наконец, никакой из этих методов не принесет пользы, если исследователь не готов услышать, что сам предмет изучения говорит о себе, а не пытаться подогнать его под заранее заготовленный ответ.

Одним из самых удивительных ученых, с кем мне довелось учиться, был профессор Альбрехт Гёце из Йельского университета. До нашей встречи я слышала, что, когда спустя два десятилетия после первой публикации было переиздано его фундаментальное исследование по археологии древней Анатолии, большинство правок свелось к добавлению ссылок на новые раскопки, которые лишь подтверждали выводы, сделанные им еще в первый раз. Мне страстно захотелось понять, как ученому удается достичь такой чуткости к данным. Сначала я чувствовала себя обескураженной: он почти не говорил о методе. Но постепенно я начала догадываться, что разгадка – на стене его кабинета. Там висела скромная табличка, написанная от руки, к которой он не раз с хохотом обращался. На ней по-немецки значилось: «Что мне до моего вчерашнего мусора?» Каждое новое открытие неминуемо меняло картину, и он с настоящей радостью отпускал старые, устаревшие представления – «мусор» – и двигался дальше с восторгом первооткрывателя. Он никогда не позволял самолюбию встать на пути познания, не цеплялся за мысль только потому, что она принадлежала ему самому.

Нам, женщинам, не нужно выдумывать свою историю. Факты о женщинах, их труде и их месте в обществе в древние времена сохранились в немалом количестве, если мы умеем их искать. Эта правда вовсе не скучна и не требует вычурных украшений, чтобы стать интереснее; напротив, иногда, как говорится, реальность оказывается удивительнее любой выдумки – история, увлекательная сама по себе.