Петь – с похвалою великою люди той песне внимают, Всякий раз ею, как новою, душу свою восхищая…

Мы охотнее решаемся на неизведанное, когда от наших поступков мало что зависит.

Когда-то ткань и одежда были в диковинку, но очень скоро превратились в жизненные необходимости древнего мира и так глубоко вплелись в ткань общества, что затронули каждый его уровень: социальный, экономический, религиозный. Те, на ком лежала ответственность за создание этих новых жизненных благ, быстро оказались в положении белки в колесе: бежишь, не останавливаясь, просто чтобы не отстать от каждодневной потребности.

С самого начала благодаря тому, что ткачество легко совмещалось с уходом за детьми, женщины почти полностью несли в обществе ответственность за производство тканей и одежды. Но ближе к концу бронзового века, а затем и в железном, все чаще стали появляться упоминания о мужчинах-ткачах. Что же изменилось?

Прежде всего, взаимосвязи между сообществами.

Мужчины, в отличие от женщин, появляются на сцене в связке с новыми видами тканей, с новыми техниками и оборудованием – всем тем, что пришло извне. И ткут они вовсе не для собственных домочадцев. Везде, где нам удается их разглядеть, они работают ради прибыли, ради престижа или – и тут к ним присоединяются женщины – ради выгоды своего господина. Новизна, престиж и доходность оказываются удивительно тесно переплетены.

«Прибыль» – не в смысле монет, а как излишек благ, которыми можно было оплачивать труд или обмениваться, – становится все более доступной в эпоху неолита и бронзового века (примерно с 4000 года до н. э.), по мере того как ремесленная специализация расцветает. Люди начинают производить больше, чем нужно для выживания, – появляются излишки, которые можно обменять на предметы, не относящиеся к первой необходимости: на то, что радует глаз, облегчает труд (включая рабов и лучшие орудия) либо возвышает человека в глазах других и укрепляет его положение в обществе.

Новизна всегда привлекает наше внимание; тот, кто приносит новое, кажется особенным. На этом принципе держится мода: а что, как не одежда, откликается на моду быстрее всего? Что носят главные кинозвезды? Члены королевской семьи? Подражание модным новинкам сулит престиж, пусть даже и сопряженный с риском. На самом деле, история текстиля знает не только тех, кто был увлечен новым до одержимости, но и тех, кто новизны боялся. Так, когда в XVII веке Ост-Индская кампания начала ввозить в Европу яркие хлопчатобумажные ткани из Индии, они моментально завоевали популярность [1]. Восторг публики был так велик, что европейские ткачи и прядильщики, почувствовав угрозу своему ремеслу, добились принятия суровых законов, запрещающих их импорт. Но люди все равно продолжали носить индийские ткани, и, как гласит молва, в некоторых регионах Франции женщин, уличенных в «преступной» хлопковой моде, публично раздевали, а мужчин, торговавших этими тканями, приговаривали к каторжным работам на галерах.

Тот, кто научится подражать модным новинкам и создавать престижные их копии, конечно же, сможет хорошо на этом заработать. Но кто может позволить себе заняться таким делом? Уж точно не те, кто занят бесконечной гонкой повседневного производства: им просто некогда. Единственные, у кого есть время на эксперименты – изготовить что-то новое или освоить новый инструмент, – это люди, не загнанные в рамки производства на выживание. То есть те, у кого есть свободное время и/или излишки ресурсов. Таким образом, чтобы приобрести престижную новинку, мало иметь деньги: нужно, чтобы кто-то мог вложить деньги или время в то, чтобы ее вообще создать.

К моменту, когда мужчины в конце II – начале I тысячелетия до н. э. всерьез вошли в текстильную сферу, «лишние» деньги уже существовали. Но доступ к новшествам стал ощутимо проще, вероятно, благодаря масштабному поиску залежей руды, начавшемуся еще в раннем бронзовом веке, и бурной торговле, которая вскоре за этим последовала. До примерно 1500 года до н. э. текстильные технологии и инструменты развивались в разных регионах Старого Света почти изолированно. Египтяне, например, пользовались льном и наземным ткацким станком и украшали ткани одним способом; в Месопотамии и Леванте ткали и лен, и шерсть тоже на наземных станках, но декорировали их по-другому; в Европе же использовали как шерсть, так и лен, но работали на вертикальных ткацких станках с навесными грузиками и создавали совсем иные узоры. Различались и способы прядения.

После 1500 года до н. э. эти различия начинают постепенно исчезать. Технологии и даже инструменты для создания узорчатых тканей начинают переходить из одного региона в другой, не говоря уже о самих тканях и идеях для их украшения. И именно в этот период мы наблюдаем, как в заметных количествах появляются мужчины-ткачи, начиная с Египта.

Вскоре после того, как Тутмос III разрушил Армагеддон (см. главу 10), в Египте появились новый тип ткацкого станка, новые категории ткачей и престижная, нарядная ткань нового образца. Первое свидетельство – фреска в гробнице Тутнофера, вельможи XVIII династии. Тутнофер занимал весьма почетный пост «царского писца» при дворе либо сына Тутмоса III – Аменхотепа II, либо его внука – Тутмоса IV, в конце XV века до н. э. На одной из стен своей гробницы этот писец с гордостью изображает городской дом, в котором жил в фиванской столице, не как принято у нас, издали, с живописного ракурса, а в разрезе, чтобы каждая значимая деятельность внутри дома была запечатлена и увековечена в загробной жизни [2].

В главном зале хозяин дома восседает в своем внушительном кресле, вечно принимая из рук слуги прохладительный напиток. (Он изображен значительно крупнее всех остальных, как и положено самому важному человеку в доме.) На верхнем этаже другая служанка обмахивает веером госпожу. Несмотря на жару, слуги снуют вверх и вниз по лестницам, неся припасы на чердак, где другие прислужники аккуратно их раскладывают. Под ногами хозяина, в подвале – самом прохладном и влажном месте в доме – несколько мужчин заняты: одни скручивают волокно в веревки, другие работают за двумя большими ткацкими станками, изготавливая льняную ткань. Лен становится более податливым во влажной среде, и сохранение нужной влажности, должно быть, было постоянной заботой в знойном и сухом климате Египта. Подвал идеально подходил для такой работы.

Таблица 1. Последовательность фараонов поздней XVIII династии, упомянутых в тексте. В скобках указано родственное отношение каждого фараона к предыдущему. Абсолютные даты все еще вызывают споры у специалистов, но в целом этот период охватывает приблизительно 1500–1350 года до н. э.

Мужчины за ткацкими станками – новшество. Более того, два станка, изображенные на фреске, кардинально отличаются от горизонтальных напольных, где по обе стороны от основы обычно сидели на корточках женщины, как это многократно изображалось в Среднем царстве и ранее. У Тутнофера станки вертикальные, с двойной рамой, позволяющей регулировать натяжение нитей. Мужчины-ткачи сидят на низеньких табуретах перед основой, так близко, что им приходится разводить колени в стороны. Один станок настолько велик, что за ним работают сразу двое ткачей; другой, поменьше, обслуживается одним. Тутнофер, судя по всему, гордился своими необычными станками не меньше, чем обустроенным домом.

Еще одно подробное изображение новых вертикальных ткацких станков сохранилось в гробнице Неферронпета, который именовал себя «главным ткачом в Рамессеуме на земле Амона, на западной стороне Фив». Этот вельможа служил при Рамсесе II из XIX династии (XIII век до н. э.). На сохранившемся фрагменте фрески изображены пятеро ткачей, работающих за четырьмя большими станками, а также двое, натягивающих основу, и, вероятно, две пряхи. Станки конструктивно почти не отличаются от тех, что мы видели у Тутнофера двумя столетиями ранее, но теперь среди ткачей появляется женщина. Ее поза неестественна: ей приходится сидеть с ногами, поджатыми в сторону: мешает узкая юбка. Всех ткачей стережет привратник – намек на то, что перед нами рабы. Вспоминается сатира на ремесла, где бедному ткачу, сидящему с коленями под подбородком, приходится давать взятку привратнику, «чтобы тот позволил ему увидеть дневной свет». Однако этот конкретный привратник, по-видимому, занят тем, что не впускает, а выгоняет: он размахивает палкой и разъяренно кричит вслед двум проказливым мальчишкам, которые удирают со всех ног [3]. (Египтяне любили вставлять в торжественные сцены немного бытового юмора, и привратники – вероятно, не любимцы публики – особенно часто становились объектом насмешек. В одной гробнице, к примеру, слуги стучат в винный погреб, чтобы сдать новую партию вина, но тщетно: привратник внутри перепил и захрапел прямо у двери.)

Третье известное изображение вертикального ткацкого станка находится в гробнице некоего Неферхотепа и датируется концом XIV века до н. э. [4]. Несмотря на сильные повреждения, роспись сохраняет одну любопытную деталь: ткань, на которой работали ткачи, частично была окрашена, в отличие от традиционного белого льна. Иными словами, мужчины ткали новые узорчатые ткани на новом вертикальном ткацком станке, том самом, что мы сегодня называем гобеленовым. Не случайно именно в это время в Египте начинают появляться ткани с цветными орнаментами, выполненные преимущественно в новой технике, известной как лицевой гобелен[68].

Самые ранние, точно датированные ткани с цветным орнаментом, обнаруженные в Египте, происходят из гробницы Тутмоса IV, недолго правившего внука знаменитого и неутомимого Тутмоса III. Сохранились четыре льняных фрагмента, предположительно от трех разных тканей. Самый простой из них украшен рядами роз розового и зеленого цвета, разделенных тонкой полоской. Он соткан в технике, которая пока довольно неуверенно сочетает основной принцип гобелена с древнеегипетским методом вплетения утолщенной уточной нити. (Метод вплетения раньше применялся только для отделки бахромы или ткацких клейм, но никак не для создания цельного узора.)

Следующая ткань, сохранившаяся в двух лоскутах, представляет собой белый лен с вплетенными многоцветными иероглифами, выполненными уже в подлинной гобеленовой технике. Однако она имеет две странности. Во-первых, ткач, соткавший иероглифы, обладал высоким мастерством, но, похоже, еще не принял каких-то базовых решений относительно самой техники: он все время колебался между разными способами плетения, словно сталкивался с совершенно новой задачей, непривычной, полной трудностей. Во-вторых, другая странность заключается в том, что иероглифы на ткани обозначают имя Тутмоса III, а не его внука Тутмоса IV, в гробнице которого она была найдена. Иероглифы на третьем фрагменте к тому же принадлежат отцу Тутмоса IV – Аменхотепу II, сыну Тутмоса III. Впрочем, гробница самого Тутмоса IV вообще была наполнена фамильными реликвиями: пять сосудов принадлежали его отцу, а один – его деду. Похоже, этот фараон больше всего полагался на славу своих предшественников. Техника гобелена, по-видимому, пришла в Египет одновременно с новой вертикальной рамой для ткачества, которую мы сегодня называем «гобеленовым станком». И это вполне логично! Трудно представить себе, как можно часами сидеть на корточках у напольного станка, выводя сложный узор. Намного удобнее работать сидя прямо, на хорошо освещенном, расположенном на комфортной высоте станке. Вертикальный ткацкий станок с двумя валами остается и поныне основным инструментом гобеленщиков, хотя, разумеется, на нем можно использовать и другие техники [5].

К концу долгого и процветающего правления Аменхотепа III, сына и преемника Тутмоса IV, новые ткацкие станки и изысканные ткани постепенно переходят от фараонов к знати. Однако гобелен – особенно дорогостоящий способ украшения ткани – оставался доступным далеко не всем. Мы видим признаки того, что дворяне не столь знатного происхождения искали способы выглядеть столь же элегантно, как их более обеспеченные соседи, но без таких больших затрат. Так называемое соперничество с соседями насчитывает как минимум 4500 лет истории.

В неразграбленной гробнице царского архитектора Ха итальянские археологи обнаружили несколько богато расписанных сундуков для хранения тканей, полных льняных простыней и туник в огромном количестве, предназначенных для загробного мира [6]. Среди льняных тканей были найдены два больших покрывала, сотканных в технике гобелена. По четырем краям располагались широкие полосы с крупными, простыми бутонами и листьями на стеблях, а белое однотонное поле в центре было наполнено утолщениями снизу, чтобы спящему под покрывалом было теплей. Внешне узор казался довольно невинным, но ткачи заметят, что цветы были умело расположены так, чтобы их было как можно дешевле и проще ткать и это стоило гораздо меньше, чем гобелены фараона[69].

Другой дворянин, стремившийся к престижу, но не слишком обеспеченный, владел гобеленом с изображением «Девяти луков и пленных» [7]. В этом традиционном сюжете цепь связанных пленников, отличающихся одеждой и цветом кожи, символизирует девять частей «известного мира», чередующихся с египетским луком – символом их (желанного) покорения. Для этой ткани красные и черные участки узора были сотканы техникой гобелена, тогда как остальные цвета (синий, зеленый и, вероятно, желтый) были нанесены краской уже после – метод куда более дешевый! К сожалению, нам неизвестно, из какой именно гробницы был взят этот фрагмент, поэтому о владельце сказать больше ничего нельзя[70]. Но ясно одно: гобелен становился важным элементом социального статуса дворянина, раз люди шли на такие ухищрения, чтобы его имитировать.

Другие тоже начали заниматься производством цветных тканей. После Аменхотепа III пришел еретик-фараон Аменхотеп IV, который вскоре сменил имя на Эхнатон (или Ихенатен, точное произношение гласных остается неясным). Среди развалин его столицы Амарны – он ее построил с нуля, а после его смерти город был заброшен – археологи нашли несколько обрезанных концов основы, то есть тех остатков, которые сохраняются на станке после того, как ткань закончена и снята с него. Эти обрезки примечательны тем, что сделаны не из льна, а из шерсти, почти наверняка импортированной и окрашенной, в основном в синий цвет, а также в красный и зеленый. Нельзя было бы ожидать найти остатки ткачества здесь, если бы кто-то в Амарне не ткал цветную шерстяную ткань – еще одну модную в то время новинку, почти наверняка имевшую чужеземное происхождение [8].

То, что в женской могиле где-то в Египте эпохи Поздней XVIII династии (в Гуробе, в Фаюме, известном из других данных как место с большим количеством чужеземцев – была найдена прялка европейского типа, говорит о том, что иноземные женщины, жившие в Египте, возможно, зарабатывали на жизнь изготовлением ярких тканей в традициях своих родных земель. Эта прялка по своей конструкции совершенно не подходила для прядения льна и, вероятно, использовалась для шерсти, легко поддающейся окрашиванию. К тому же эта женщина явно любила цвет, поскольку в ее простой могиле нашли пару красных тапочек – еще один примечательный артефакт.

За Эхнатоном последовало короткое, но теперь всемирно известное правление Тутанхамона. Взошедший на трон в возрасте восьми или девяти лет и умерший к 19 годам, этот молодой и незначительный фараон был похоронен в маленькой и поспешно сооруженной гробнице вместе с необходимой домашней утварью, мебелью и одеждой – скорее всего, лишь с небольшой частью того, что обычно сопровождало больших и влиятельных царей. Гробница сохранилась главным образом потому, что вскоре после этого другой дворянин решил вырубить огромную гробницу немного выше по склону в Долине царей и так основательно засыпал вход в могилу мальчика-царя осыпью каменных обломков, что она не была обнаружена до 1922 года.

В течение 20 лет археологи охотились за гробницей Тутанхамона. Почти все остальные гробницы фараонов Нового царства были уже известны. В двух местах в самом центре Долины царей в Фивах находили клады с предметами, явно взятыми из гробницы Тутанхамона. Рядом с ними в 1908 году кто-то обнаружил за большим валуном голубую фаянсовую чашу с именем Тутанхамона. Очевидно, древний грабитель в спешке спрятал ее там и так и не вернулся за добычей. Теперь этот артефакт служил заманчивым указателем без стрелки: гробница рядом, но в каком направлении искать?

После Первой мировой войны поисками занялись Говард Картер и лорд Карнарвон, но год за годом их раскопки были безрезультатными. Наконец, в 1922 году лорд Карнарвон, финансировавший экспедицию, собирался прекратить поиски, но Картер умолял дать ему еще немного времени, чтобы обследовать последнее место – под тропинкой, которую он любезно оставил для туристов, посещающих гробницу Рамзеса VI. На четвертый день рабочие наткнулись на верхнюю ступеньку лестницы, высеченной в скальной породе, и быстро расчистили достаточно ступеней, чтобы добраться до запечатанной двери гробницы. Чьей? Помня о терпеливом спонсоре, Картер засыпал проход обратно, отправил лорду Карнарвону телеграмму с просьбой немедленно прибыть из Англии и сел охранять гробницу, ожидая его приезда [9].

Трехнедельное ожидание казалось вечностью как для того, кто ждал, так и для путешественников – лорда Карнарвона и его дочери (и помощницы) леди Эвелин Герберт. Тем временем предложения технической помощи сыпались со всех сторон, как только о находке стало известно. Наконец настал момент открыть гробницу. Первая дверь внизу лестницы оказалась запечатанной долгожданной печатью Тутанхамона, но сверху ее подкрепляла дополнительная печать, наложенная официальными стражами королевского некрополя. Эта гробница XVIII династии действительно была ограблена до того, как ее забросали каменными обломками в XIX династии, но после этого ее больше не трогали. Сколько же всего осталось внутри? Археологи тщательно расчистили длинный, заполненный щебнем коридор до второй запечатанной двери и просверлили небольшое отверстие в верхнем углу преграды, выходящей в следующую комнату. Картер писал:

Я зажег свечу и заглянул внутрь, а лорд Карнарвон, леди Эвелин и Коллендер (главный помощник Картера) в тревоге стояли рядом, ожидая вердикта. Сначала я ничего не видел… Но по мере того как глаза привыкали к свету, из тумана медленно стали проступать детали комнаты: странные животные, статуи и золото – повсюду мерцало золото. На миг – который, наверное, казался вечностью тем, кто стоял рядом, – я был поражен до немоты. Когда же лорд Карнарвон, не выдержав напряжения, взволнованно спросил: «Видишь ли что-нибудь?» – я с трудом выдавил из себя слова: «Да, чудесные вещи».

Древние грабители и впрямь проникли внутрь, но, по всей видимости, были застигнуты врасплох стражей долины прямо во время налета. Один из воров, спасаясь бегством, спрятал синюю чашу; другой – те самые предметы, что были найдены позже. Грабеж был стремительным и варварским: ящики и свертки разрывались наспех, лишь бы быстрее добраться до самых ценных сокровищ. Стража, по всей видимости, поспешно прибралась перед тем, как вновь опечатать гробницу, кое-как заталкивая вещи в неподходящие контейнеры и сваливая все вперемешку по углам. Именно эту хаотичную, но ослепительную груду царских сокровищ теперь и увидел Картер.

Потеря древних грабителей обернулась нашей находкой. Даже у столь ничтожного с исторической точки зрения фараона усыпальница оказалась наполнена поразительным множеством предметов – таких, что почти никогда не доходят до нас сквозь тысячелетия. Золото – этот нетускнеющий символ сокровища – всегда способно попасть в заголовки, и в гробнице Тутанхамона его было поистине несметное количество. Вскоре Картер понял, что грабители так и не добрались до внутренней погребальной камеры, где покоился в золотом обрамлении сам царь. Однако, пожалуй, самой драгоценной частью сокровищ были вовсе не изделия из золота, а хрупкие, гибнущие со временем вещи: изящная деревянная мебель – резные ложа, столики, сундуки, табуреты и кресла (одно – по размеру совсем детское, для юного царя), а также роскошные царские одежды: туники, гобеленовые перчатки и сандалии, расписанные изображениями связанных пленников, чтобы с каждым шагом фараон мог попирать своих врагов.

Две из туник Тутанхамона представляют для нас особый интерес. Одна выполнена полностью в технике гобелена: к тому времени царские ткачи уже достигли в этом искусстве совершенства. Вторая же туника – настоящая загадка. Прежде всего, у нее есть рукава – большая редкость для Египта XVIII династии. Ее украшают изысканные декоративные полосы – тесьма, сотканная отдельно и позже пришитая по боковым швам и вокруг воротника. Сам ворот оформлен в виде иероглифа анкх – креста с петлей на одном конце, символа «долгой жизни», который и по сей день используют оккультисты. В месте пересечения «креста» вышито имя Тутанхамона. Несомненно, эта туника создавалась специально для царя людьми, прекрасно разбиравшимися в египетских религиозных символах. Но по низу туники пришиты декоративные вставки, украшенные типичными сирийскими узорами. И не только орнамент иностранный: сама техника вышивки для Египта практически нехарактерна. Более того, вставки не подогнаны по окружности подола: сзади остается небольшой зазор, как будто мастера ошиблись в расчетах. Все указывает на то, что эти вышитые вставки были изготовлены отдельно, в чужеземной технике и, скорее всего, чужеземцами. Возможно, вся туника была сшита в Сирии и преподнесена юному царю как дар (мы уже встречались с подобной дипломатией в Сирии). А может быть, ее скомпоновали в Египте иноземные мастера, служившие при дворе. Известно, что Тутмос III во время своих походов в Палестину и Южную Сирию привозил оттуда пленных ремесленников – мужчин и женщин, которые, по всей видимости, и познакомили Египет с вертикальным ткацким станком и техникой гобелена. Но с тех пор прошло уже около 150 лет.

Тем не менее Тутмос IV нарушил египетскую традицию, взяв в жены иностранную принцессу из Митанни – царства, простиравшегося на востоке Сирии и севере Месопотамии [10]. Его сын, Аменхотеп III, поступил так же. К полному изумлению египтян, вторая митаннийская царевна прибыла со свитой из 317 служанок. Об их дальнейшей судьбе история умалчивает, но можно предположить, что праздно они время не проводили, скорее всего, занимались тонкой работой с тканями. Как мы уже видели в седьмой главе, в Сирии и Месопотамии женщины при дворе царицы в основном обучались ткачеству и чем затейливее, тем лучше. Жили ли еще ко времени правления Тутанхамона уцелевшие из этих митаннийских мастериц? И продолжали ли они работать в его дворце?

В целом создание престижных узорчатых тканей в Египте, по-видимому, развивалось в эпоху Нового царства благодаря пленным, оказавшимся при дворе; на первых порах именно они обучали египтян. Многие из новых египетских ткачей явно были мужчинами. А между тем египтянки продолжали ткать домашнее белье по старинке: об этом можно судить по сохранившимся сведениям о некоем человеке по имени Панеб.

Панеб был, без всякого сомнения, негодяем и задирой. Он работал каменотесом и возглавлял бригаду мастеров, вырезавших и расписывавших гробницы вельмож в Фивах на исходе XIX династии. Эти ремесленники, а также их жены, дети и слуги жили неподалеку от царских усыпальниц в деревне. Там они получали, готовили и ели свои государственные пайки: зерно, овощи и иногда мясо; там же организовывали быт, спали, изредка устраивали праздники и вели свою трудную, тяжелую жизнь [11].

Некоторые из жительниц деревни были рабынями, которых государство закрепило за несколькими каменотесами одновременно. Каждый рабочий «владел» несколькими днями в месяц труда определенной рабыни – она молола для него зерно и выполняла прочие хозяйственные поручения. Однако большую часть ткачества, как можно судить, вели жены самих мастеров. Об этом свидетельствует короткий папирус из собрания Британского музея, в котором изложены обвинения против Панеба, выдвинутые возмущенным соседом по работе. Панеб много лет назад незаконно занял его место в качестве главы артели, подкупив высокопоставленного чиновника, а затем принялся за прочие беззакония.

Обвинения начинаются с рассказа о подкупе чиновника, затем следуют пункты о воровстве из царских гробниц, святотатстве в храме и лжесвидетельстве при разбирательстве. Далее – изнасилование и ограбление женщины, «развращение» как минимум трех других, притеснение бывшего главы артели и избиение девяти мужчин, пришедших на выручку тому, когда Панеб пригрозил его убить. Затем идут жалобы на частое и незаконное принуждение других к труду, в том числе принуждение жен рабочих ткать для него: «Обвинение в том, что он велел рабочим изготовить плетеную кровать для заместителя храмового служителя Амона, в то время как их жены ткали для него одежды. И он заставил Небнуфера, сына Вазмосе, кормить своего быка в течение двух месяцев» [12]. А дальше – новые угрозы убийством, проклятия в адрес гробниц, очередные избиения, метание кирпичей в рабочих, кражи инструментов, новое лжесвидетельство, швыряние камней в слуг деревни и, наконец, убийство нескольких человек, которые шли донести на него фараону [13].

Ну и негодяй! Если вы окажетесь в Египте, обязательно загляните в деревню Дейр эль-Медина, где он жил: ее много лет раскапывали французские археологи. Там можно увидеть и дом Панеба, и то самое место, где он выломал дверь в жилище своего бывшего начальника. К счастью, с самим Панебом вам сталкиваться не придется: его гробница находится неподалеку. И, если верить обвинениям (а часть из них подтверждается археологическими находками), украшают ее среди прочего предметы, похищенные из чужих усыпальниц! [14]

Из таких косвенных свидетельств становится ясно, что, несмотря на появление нового ткацкого станка и новых видов ткани, женщины из простых семей – таких, как в деревне Панеба, – продолжали ткать домашние льняные ткани по-старому. Судя по всему, они все так же использовали традиционный наземный станок. Об этом говорит хотя бы то, что для вертикального станка требовались большие тяжелые балки. А древесина в Египте – особенно крупные и прочные брусья – стоила чрезвычайно дорого, ведь ее приходилось завозить из-за границы. Даже добыть несколько тонких прутьев и колышков для наземного станка было, вероятно, затруднительно для бедной семьи – о четырех толстых балках и речи быть не могло. Да и археологи до сих пор не опубликовали убедительных доказательств наличия вертикальных станков в домах простолюдинов.

Белоснежные полотна без узора (для которых и не требовался сложный новый станок) по-прежнему оставались краеугольным камнем египетского быта еще в течение двух тысяч лет. Таким образом, женщины не были отстранены от главного ремесла своей жизни и продолжали пользоваться равными с мужчинами правами по египетским законам, как в защите, так и в наказании.

Еще одно судебное дело времен XIX династии касается женщины по имени Эренофра, которую обвинили в том, что она расплатилась за покупку двух рабов имуществом, принадлежавшим другой женщине [15]. В число этих предметов вошли бронзовые сосуды, немного кованой меди и большое количество льняных изделий: погребальный саван, одеяло, пять предметов одежды и десять рубах. Из этого мы узнаем, что лен, наряду с металлом, по-прежнему служил одной из основных форм валюты, что женщины могли самостоятельно заключать торговые сделки, приобретать рабов на свое имя и, разумеется, иногда быть столь же нечисты на руку, как и мужчины. Такие рабы, как правило, занимались домашним трудом, в первую очередь постоянным и утомительным размалыванием зерна для семьи. Однако порой, особенно в более поздние времена, их привлекали и к расширению ткацкого производства свободной женщины. Ведь крепкое социальное положение египтянок в конечном счете позволило им заняться собственным бизнесом.

Один из самых поздних и любопытных источников, связанных с ткачеством в Древнем Египте, датирован примерно 1500 годами спустя – 298 годом н. э. В нем рассказывается о женщине по имени Аполлония, которая приобрела подержанный, но сложный ткацкий станок за баснословную сумму – более трехсот тройских унций[71] серебра. Единственная возможная причина для столь серьезных вложений заключалась в том, что Аполлония рассчитывала окупить капитал за счет производства дорогих тканей в собственной мастерской [16].

К нему-то [Евелфонту] явилась Феретима и просила войска, которое возвратило бы Кирену ей и сыну ее. Евелфонт предлагал ей все, только не войско. Она приняла подарки, заметив, что и этот дар хорош, но что было бы лучше, если б он исполнил ее просьбу и дал войско. Она повторяла это при получении каждого подарка; наконец Евелфонт послал ей в подарок золотую прялку, веретено и в добавок шерсти; когда Феретима снова сделала то же самое замечание, Евелфонт возразил, что женщин одаривают такими предметами, а не войском[72].

В отличие от египтянок, афинские женщины утратили социальное равноправие в переходный период от бронзового века к железному. Из различных текстов мы узнаем, что к началу классической эпохи замужние афинянки, подобно своим сестрам в Месопотамии, оказались в положении почти гаремной изоляции: им едва ли позволялось покидать дом, за исключением крупных религиозных ритуалов и праздников. Их обязанности заключались в ведении хозяйства и присмотре за слугами (если таковые были), в прядении и ткачестве шерсти для одежды и других домашних нужд, в рождении и воспитании детей, а также в безоговорочном повиновении мужу.

Эта модель жизни особенно ясно прослеживается в необыкновенно откровенных фрагментах, проливающих свет на повседневность брака в Афинах, например в судебной речи Лисия по делу об убийстве Эратосфена. Последнего застали в постели с чужой женой, и разгневанный супруг тут же заколол его. Лисий излагает точку зрения мужа, представляя случившееся как оправданное убийство.

Жена практически никогда не покидала дом – за покупками ходила служанка. Беда, по словам мужа, началась, когда его супруга участвовала в процессии на похоронах его матери, и там ее увидел легкомысленный повеса Эратосфен. Однако добиться ее расположения он смог лишь благодаря служанке: подкараулив ее на рынке, он уговорил ее тайно передавать любовные записки в дом. В конце концов мужу открыла глаза служанка еще одной любовницы Эратосфена, которая была раздражена тем, что тот перестал ее навещать. Вспомнив этот наводящий разговор, муж внезапно осознал, что однажды, вернувшись неожиданно рано из деревни, он застал жену с накрашенным лицом, чего не могло быть, ведь менее 30 дней назад умер ее брат, и она должна была находиться в трауре. Позже в ту же ночь он услышал, как закрылась наружная дверь. Подозрения окрепли, и тогда он, угрожая служанке пытками и пожизненной каторгой на зерновых мельницах, заставил ее рассказать всю правду и предупредить, когда Эратосфен снова явится тайком в дом. Визиты стали возможны еще и потому, что после рождения ребенка муж разрешил жене спать на нижнем этаже (а не на верхнем, как было принято, чтобы изолировать женщин): так ей было проще добираться ночью до умывальни. Через четыре или пять дней служанка разбудила его: Эратосфен снова пришел. Муж действовал молниеносно. «Молча я выскользнул из дома, обошел одного соседа, другого… – пишет Лисий от его лица, – и нашел тех, кто был дома. Собрав столько людей, сколько смог, и прихватив факелы в ближайшей таверне, мы вернулись, где дверь, как было условлено, уже держала приоткрытой служанка. Мы вломились в спальню – те, кто оказался впереди, застали его лежащим рядом с женщиной, а те, кто прибежал позже, увидели его стоящим на кровати, нагим» [17]. Его схватили и связали. Эратосфен признал вину и стал умолять: мол, пусть он заплатит выкуп вместо того, чтобы умирать. Но муж в ярости ответил: «Убиваю тебя не я, а закон города» – и, воспользовавшись своим правом убить на месте прелюбодея, застигнутого в flagrante delicto[73], зарубил его.

Из этой истории мы узнаем немало подробностей о жизни «свободной» афинянки, например: насколько строго ограничивались ее передвижения, что она пользовалась косметикой, а также какие бытовые устройства и отклонения от нормы могли быть в организации ее жилого пространства. Мы получаем и представление о жизни и положении рабынь. Заметим: муж, хоть и убил любовника, даровал служанке неприкосновенность в обмен на ее помощь (хотя сначала, видимо, не слишком деликатно с ней обошелся), а о том, как он наказал жену, даже не посчитали нужным упомянуть, хотя, если он ее не убил, супружеская жизнь после этого вряд ли осталась мирной.

Похожее представление о жизни афинских женщин, но с куда большим количеством бытовых подробностей, дает длинная беседа, записанная Ксенофонтом, между неким богатым и самодовольным афинским господином по имени Исхомах и его юной 14-летней супругой, как он ее пересказывает Сократу спустя годы. Описание начинается с того, что Сократ интересуется, обучал ли Исхомах жену сам. Разумеется, отвечает тот, ведь, будучи девушкой из хорошей семьи, она провела первые 14 лет своей жизни, как и положено, «видя, слыша и говоря как можно меньше». Поэтому неудивительно, что она не знала почти ничего, кроме разве что того, «как, взяв шерсть, изготовить плащ», да и то потому, что видела, как прядение и ткачество поручают рабыням. Главными же ее добродетелями считались приобретенные с детства скромность и самоконтроль [18].

Уроки, которыми Исхомах наставлял свою жену, начинались с объяснения трех целей брака. Лишь первая из них общая с животным миром – рождение потомства. Дети, в свою очередь, служат своего рода страховкой, обеспечивая родителей в старости. Вторая цель – совместное обустройство жилища, которое должно укрывать и семью, и ее имущество. (Обратите внимание, насколько эти цели перекликаются с неолитической этикой.) Женская задача, объясняет он, следить за порядком в доме, ведь женщина слабее и пугливее, к тому же именно ей предстоит кормить младенцев. Мужчина же выходит во внешний мир, чтобы добывать то, чем будут наполняться кладовые, ведь он сильнее, смелее и хуже переносит шум и плач детей. Во всей этой системе Исхомах уподобляет роль жены пчелиной матке.

«А какие же дела, – спросила она, – делает пчелиная матка, похожие на те, что должна исполнять я?»

«Вот какие, – ответил я. – Она остается в улье и не позволяет пчелам бездельничать: тех, кому положено трудиться вне дома, она отправляет выполнять обязанности, а все, что каждая приносит обратно, принимает и бережно хранит до поры до времени. А когда приходит время, она отмеряет каждой ровно столько, сколько нужно. Ей также поручено плетение восковых сот, чтобы работа шла ладно и быстро. Она заботится о выводке, кормит детенышей. А когда они подрастают и становятся способны трудиться, она отпускает их выполнять свое дело…»

Затем он объясняет, что ее супружеские обязанности подобны обязанностям пчелиной матки:

«Ты будешь оставаться в доме и посылать наружу тех слуг, чья работа вне его. Тех же, кто трудится внутри, тебе предстоит направлять и контролировать. Все, что приносят в дом, ты должна принимать, распределять то, что требуется выдать, и хранить то, что нужно сохранить, чтобы припасы, рассчитанные на год, не закончились за месяц. Когда тебе приносят шерсть, ты должна распорядиться ею так, чтобы в доме было достаточно плащей для всех, кому они нужны. И ты обязана следить, чтобы зерно хранилось сухим и оставалось пригодным в пищу».

(Эта картина хорошо согласуется с речью Лисия, однако о детях речи не идет: как объясняет Исхомах Сократу, девушка еще слишком молода для этого.) Затем он увещевает жену заботиться о слугах, если те заболеют, и обучать их ремеслу: «Будут у тебя и другие, приятные заботы, жена, например, когда ты возьмешь служанку, не умеющую обращаться с шерстью, и научишь ее, и она станет вдвое ценнее для тебя…» В сущности, место жены – дома, и ее долг – труд.

Поскольку женщины жили в затворничестве, развитие коммерческого ткачества закономерно оказалось в руках мужчин. Если в домашних условиях женщины выполняли весь цикл работ – от обработки сырой шерсти до пошива одежды, – то мужчины обычно делили процесс на отдельные этапы. Появились чесальщики шерсти, подготовители льна, прядильщики, ткачи, портные, а также двое специалистов, к чьим услугам порой прибегали и домохозяйки – красильщики и полировщики тканей (или полоскальщики). Работа этих мастеров сопровождалась такими зловониями, что считалась совершенно неподходящей для городского дома. Многие красители требовали брожения, а другие – в том числе моющие составы – включали в себя мочевую кислоту и аммиак, которые тогда получали из застоявшейся мочи. В древней Помпее, к примеру, полоскальщики и красильщики ставили на улицу у входа в мастерскую специальные кувшины с табличкой, призывающей прохожих прямо здесь и сейчас внести свой вклад в дело. Некоторые мастера работали в одиночку, другие привлекали рабов, порой в немалом количестве (до 40 человек), среди которых, вероятно, встречались и женщины. Готовая продукция – в основном одежда и одеяла – продавалась за деньги. Кто именно выступал в роли покупателя, доподлинно неизвестно, но, по-видимому, среди них были не просто немногочисленные холостяки, у которых не было своих прях [19].

Тем не менее по крайней мере две категории женщин все же занимались ткачеством за деньги: те, кто не состоял в «правильном» браке, и те, кто не был полноправной афинянкой. Сохранились сведения хотя бы об одной иностранке по имени Андрия, которая на какое-то время стала зарабатывать себе на жизнь изготовлением шерстяных тканей. В списках отпущенных на волю рабов, дошедших до нас, значатся 77 женщин (и 115 мужчин), и из 57 женщин, чья профессия указана, 44 были заняты в текстильной сфере. Ученый А. У. Гомм, исследовавший эти списки, замечает, что «если указан род занятий, то это, скорее всего, предполагаемое ремесло, которым женщина планировала зарабатывать, а не просто описание прежней работы» [20]. Вероятно, эти навыки они приобрели, будучи домашними служанками, и теперь собирались использовать их, чтобы выжить. Оставшиеся 13 бывших рабынь в основном стали лавочницами; среди них также упоминаются две сапожницы и одна музыкантша. По подсчетам Гомма, «в самые благополучные времена V века до н. э.» в Афинах насчитывалось около 35–40 тысяч рабынь, занятых в домашнем обслуживании [21].

Кроме того, известно, что проститутки – или гетеры (буквально «спутница»), как их называли, – подрабатывали на досуге изготовлением мелких текстильных изделий, например упругих лент для волос, которыми афинянки подвязывали кудри. Иногда и вдовам приходилось прибегать к ткачеству, чтобы выжить. Гомер, например, использует образ бедной женщины в таком положении в одной из своих метафор справедливости:

Идея о том, что «свободной» женщине из хорошей семьи можно заниматься коммерческим трудом, казалась, мягко говоря, странной, как видно из небольшого рассказа Ксенофонта о том, каким заботливым и практичным был Сократ.

Однажды Сократ заметил, что его друг Аристарх выглядит мрачно, и спросил, не может ли он чем-то помочь. Аристарх объяснил, что после недавних политических волнений в городе многие перебрались в Пирей (порт Афин, тогдашний и нынешний) и к нему за защитой пришла целая толпа родственниц – теперь в доме, говорит он, живут 14 свободнорожденных женщин. Он бы и рад их прокормить, но не имеет ни малейшего представления как.

Сократ начал расспрашивать, как же так получается, что известный человек по имени Керамон умудряется прокормить столько народу и при этом приумножить богатство.

– Ну, конечно, – ответил Аристарх, – потому что он заботится о рабах, а я – о свободных людях.

– И кто тебе кажется лучше – свободные у тебя дома или рабы у него?

– Сам я считаю, что свободные у меня.

– Тогда разве не позорно, что он, имея рабов, так преуспевает, а ты с куда лучшими людьми в бедственном положении?

– Конечно! – согласился Аристарх, – но он занимается ремесленниками, а я – людьми с образованием.

– А ремесленники разве не те, кто умеет делать что-то полезное?

– Безусловно.

– А разве ячменная мука не полезна?

– Очень.

– А хлебные лепешки?

– Не меньше.

– А плащи для мужчин и женщин, рубашки, мантии и полутуники?

– Очень, – ответил он, – все это полезно.

– Тогда, – сказал Сократ, – разве твои люди не умеют делать ничего из этого?

– Наоборот, – сказал Аристарх, – думаю, все это умеют [23].

Сократ затем подробно перечисляет множество людей, которые хорошо зарабатывают, производя те или иные товары, на что Аристарх нетерпеливо отвечает, что они могут это делать потому, что покупают иностранных рабов и заставляют их работать, а он, бедняга, обременен свободными людьми, да еще родственниками. (Можно предположить, что часть его сопротивления проистекает из осознания того, что единственные женщины, которых он знает, работающие на коммерческой основе, – это рабыни, бывшие рабыни и проститутки.)

Сократ подробно рассуждает о сравнительных плюсах для человеческой психики праздности и полезного труда, а затем предлагает: если господин прикажет дамам взяться за работу и самостоятельно обеспечивать себя под покровительством его дома, они скоро начнут его любить, ведь перестанут чувствовать себя для него обузой.

Достаточно убедившись, Аристарх клянется занять деньги на старт, объясняя, что прежде не хотел брать взаймы, потому что не видел, как сможет вернуть долг. Рассказчик продолжает: «В результате были найдены средства, куплена шерсть. Женщины обедали прямо на рабочем месте и прекращали труд только к ужину; и вместо хмурых лиц у них появились радостные». Вскоре Аристарх возвращается и рассказывает Сократу, как прекрасно все складывается. Но, добавляет он, дамы недовольны одним: что он сам все еще бездельничает. История заканчивается тем, что Сократ советует Аристарху сказать им, что он подобен, казалось бы, ленивой овчарке, которая получает больше ласки, чем овцы, потому что именно его защита позволяет им всем процветать.

Мы не узнаем, как эта притча подействовала на женщин, но знаем, как ее восприняли бы сегодня.

Ситуация в других частях классической Греции нередко отличалась от афинской. Так, спартанские женщины не жили затворницами и с детства гораздо активнее участвовали в общественной жизни: будучи еще девочками, они проходили суровую физическую подготовку наравне с мальчиками. По словам Плутарха, это воспитание «внедряло в них привычку к простой жизни», ту самую, которую мы и поныне называем «спартанской». Они отличались также прямотой и краткостью в речи – качества, которые мы до сих пор обозначаем словом «лаконичный», происходящим от названия области Лакония, на юге Греции, где находилась Спарта [24].

Но спартанки не занимались прядением или ткачеством. Простая одежда из грубой ткани доставалась им либо от крепостных, либо приобреталась на рынке, ведь считалось, что представители знати должны полностью посвящать себя служению государству.

С «порядочными» дамами Ионии, напротив, дело обстояло совсем иначе: они гордились своим умением ткать изысканные ткани и, как можно заключить из одного анекдота, даже занимались этим ради прибыли. Плутарх в «Моралиях» приводит такую историю: «Когда одна ионийская женщина с великим тщеславием демонстрировала ткань, сотканную ее собственной рукой (и весьма дорогостоящую), одна лаконийка, указывая на своих четырех сыновей (которые были прекрасно воспитаны), сказала: „Вот какими должны быть творения добродетельной и благородной женщины, вот чем ей следует гордиться и чем хвастаться“» [25]. Традиция ионийских женщин ткать замысловатые ткани была лишь одним из множества обычаев бронзового века, уцелевших в Ионии, но забытых в остальной Эгейской Греции. Другим свидетельством большей свободы местных женщин была их возможность свободно выходить из дома, если, конечно, поэзия неудержимой Сапфо и других островных авторов отражает действительность. Так, в одном из сохранившихся фрагментов (№ 114) Сапфо жалуется, что не может ткать, потому что Афродита, богиня любви, сразила ее наповал страстью к некоей юной особе, которую она недавно повстречала. Причем в стихах поэтессы встречаются имена нескольких возлюбленных, в то время как девушки из рассказов Лисия и Ксенофонта вряд ли имели возможность встретить хоть одного человека, чтобы влюбиться, не говоря уж о нескольких.

Афиняне, со своей стороны, считали обе эти греческие субкультуры – спартанскую и ионийскую – странными и даже немного чуждыми. Афинские женщины тоже умели ткать сложные, замысловатые узоры, но делали это преимущественно во славу своей покровительницы – богини Афины. Каждый год весь город и его окрестности отмечали Панафинеи с пышными жертвоприношениями, праздничными процессиями и состязаниями. Мясо жертвенных животных раздавалось народу, так что это было по-настоящему радостное и сытное время. Одним из важнейших обрядов праздника было торжественное поднесение Афине нового платья, сотканного женскими руками. Это был пеплос – довольно плотный прямоугольный кусок шерстяной ткани, который оборачивали вокруг тела, скрепляли на плечах застежками и подпоясывали в талии. Судя по изображениям, драпировка падала довольно прямо, так что, вероятно, ткань имела размеры около 120 × 180 см. К V веку до н. э. пеплос вышел из моды у смертных афинянок. Согласно преданию, его запретили после того, как разъяренные женщины в порыве гнева закололи посланца, принесшего дурные вести о гибели их мужей в бою, и сделали это как раз своими длинными прямыми застежками от пеплоса. Тем не менее для богини Афины этот наряд остался каноническим и неизменным как символ традиции, благочестия и женского служения городу [26].

В Афины специально съезжались люди, чтобы взглянуть на новый пеплос: столь великолепным он был. Его роскошное украшение изображало битву богов с гигантами – ужасающее сражение (подробно описанное поэтом Гесиодом в «Теогонии»), в котором, по преданию, Афина вместе со своим отцом, Зевсом, царем богов, привели олимпийцев к победе. Это одеяние было не просто праздничным нарядом – оно прославляло могущество Афины и служило ежегодной благодарственной жертвой богине за ее защиту и покровительство городу. Пеплос становился воплощением благодарности, символом силы, веры и сплоченности афинян [27].

Столь изысканное полотно – особенно уместный дар богине ткачества – требовало огромных усилий и мастерства, но, разумеется, для великой покровительницы ничего не было жаль. Свободнорожденные женщины Афин считали честью участвовать в изготовлении пеплоса, помогая прясть цветные нити. Основными цветами были шафраново-желтый – традиционно связанный с женскими обрядами Эгейского мира – и морской пурпур, которыми окрашивали фон и фигуры. Полотно начинали готовить за девять месяцев до праздника: устанавливали ткацкий станок, натягивали основу, и начиналась работа. Все это время уходило на то, чтобы соткать сложную ткань площадью около 700 см², украшенную мифологическими сюжетами. Само ткачество выполняли жрицы, называвшиеся ἐργαστῖναι, что означает «труженицы», им помогали две девочки-подростка, аррефорос (ἀρρηφόροι во множественном числе), которых, как считается, выбирали из знатных афинских семей, чтобы они жили на Акрополе и в течение года служили богине. Когда же наконец священное платье торжественно вручали Афине и священная процессия Панафиней извивалась по улицам города, афинские женщины получали один из редчайших поводов покинуть пределы своего дома [28].

Древняя европейская технология ткачества, цветовая символика и мифология, связанные с пеплосом, а также жрицы, участвовавшие в его создании, связывают это одеяние с бронзовым веком. Афинские женщины таким образом сохранили ткачество в рамках преимущественно религиозной традиции, тогда как их более свободные ионийские сестры на востоке продолжили заниматься этим ремеслом в более светских (и прибыльных) целях. Но утрата роскошных тканей как важного источника мирского дохода, несомненно, шла рука об руку с падением статуса женщин в афинском обществе. Лишенные возможности самостоятельно зарабатывать, женщины утратили и политическое влияние и, подобно родственницам Аристарха, могли разве что завидовать свободе сторожевой собаки, пока сами влачили бесконечную домашнюю работу за запертыми дверями собственного дома.

Наше 20 000-летнее путешествие показало нам женщин, трудящихся в самых разных условиях. Их социальный статус и вклад в экономику менялись одновременно, достигая низшей точки в те периоды, когда общество меньше всего ценило ту роль, которую женщины могли играть, при том воспитывая детей.

Когда мы начали рассказывать историю женского труда еще в палеолите, стало ясно, что некоторые ремесла женщины могли легко совмещать с заботой о детях. Искусства, связанные с волокном, – прядение, шитье, плетение сетей, корзин, а затем и ткачество – особенно хорошо подходили для этого, ведь они не представляли опасности и не были изнурительными для матерей с малышами. Кроме того, одежда уже тогда становилась новым языком человечества после речи, уникальным в своей способности передавать важную (пусть и простую) информацию непрерывно и относительно долговечно.

А затем мир изменился. С появлением оседлой жизни и производством пищи люди начали накапливать предметы в больших количествах. Ткань и одежда все глубже вплетались в социальные обычаи, и изготовление тканей превратилось из просто полезного ремесла в неотъемлемую часть культурной жизни. С этим изменением возросли и требования к времени и труду женщин, от которых ожидалось стабильное производство этого важного ресурса.

По мере того как торговля постепенно набирала значимость, женщины еще какое-то время успевали удовлетворять растущие запросы своих обществ на ткани – в рамках самых разных экономических систем, одни из которых были более благоприятны для женской свободы и положения, а другие – менее. (Разумеется, все это ничего не говорит о счастье женщин. Некоторые чувствуют себя потерянными, если им не указывают, что делать, и расцветают, обретя четко очерченную социальную роль. Другие – наоборот. Более того, женщины как группа редко жаловались так громко, как в наши дни, когда у нас больше свободы, чем когда-либо прежде, точно так же, как громче всех в Европе XVIII века жаловались самые зажиточные крестьяне, устроившие Французскую революцию. Счастье – это совсем другой и глубоко личный вопрос.)

К началу позднего бронзового века (середина II тысячелетия до н. э.) лавина новых технологических изменений, связанных с потребностью в статусных предметах, начала захлестывать традиционных ткачих в ряде обществ. Женщины утратили свои экономические позиции – порой в катастрофических масштабах, – уступив тем, кто мог позволить себе специализироваться на новом и необычном, тем мужчинам, у которых было достаточно свободного времени для экспериментов. Матери же по-прежнему были слишком заняты бесконтрольной беременностью и уходом за детьми, чтобы играться с новыми идеями. И только в тех случаях, когда ткань, изготовленная женщинами, служила для записи религиозной или исторической информации – как в случае со священным одеянием, сотканным для Афины, – женщины получали за свою работу признание и престиж.

И так все и оставалось – с поправкой на социальные колебания и обычаи – вплоть до появления научно обоснованных методов контроля рождаемости в последние десятилетия. Сегодня мы наблюдаем мощное движение в странах с высоким уровнем медицинского обеспечения за возвращение женщинам широкого доступа к самым разным видам труда, знаний и прав. Куда приведет женский труд дальше, покажет будущее.