Надену я белое платье и стану

                                        белой лебедушкой;

И полечу туда, куда мой милый ушел.

Белоснежное полотно – это бумага хозяйки: оно должно лежать под рукой – в аккуратных, тщательно разложенных слоях, и на нем она пишет всю свою жизненную философию – свои печали и радости.

Жила-была афинская царевна по имени Прокна. Ее выдали замуж за царя варварских фракийцев Терея. Когда в гости к сестре приехала несчастная Филомела, Терей воспылал к девушке безумной страстью, заточил ее и изнасиловал, а затем, чтобы она не смогла рассказать о случившемся, отрезал ей язык. Но Филомела соткала полотно, в которое вплела свою трагическую историю. Получив ткань и поняв, что произошло, Прокна освободила сестру, убила своего сына Итиса, рожденного от Терея, и подала блюдо из его мяса отцу за обедом – страшнейшая месть, какую только можно было вообразить. Когда Терей узнал правду, он в ярости погнался за сестрами, желая убить их, но боги вмешались и превратили всех троих в птиц: Терея – в удода, крупную хохлатую птицу с клювом, словно кинжал; Филомелу – в ласточку, что может лишь щебетать, не в силах произнести связное слово; а Прокну – в соловья, что по ночам оплакивает сына, выводя: «Итис, Итис!» Говорят, у всех этих птиц есть красноватые пятна – следы крови ребенка, в которой они оказались запятнаны [1].

Так рассказывает эту историю Овидий для своей пресыщенной римской публики, украшая ее еще более пышно, чем сама Филомела свое полотно. (Эсхил же, за пятьсот лет до того, ограничивается лишь кратким наброском.) Перед нами, без сомнения, так называемая просто сказка (“just so” story) – тип повествования, распространенный по всему миру и доведенный до совершенства Редьярдом Киплингом. Эта история интересна нам тем, что в очередной раз подчеркивает, какое важное место в жизни женщин занимало ткачество – вплоть до того, что становилось центральным элементом их мифологии.

С каждым годом археология все яснее подсвечивает древние мифы и их формирование. Взять хотя бы легенды, где кто-то погибает, надев одежду, пропитанную кровью дракона, – на первый взгляд, это кажется нелепостью, ведь драконов, как мы знаем, не существует.

По меньшей мере две такие истории мы находим в греческой мифологии. В одной волшебница Медея с помощью отравленного одеяния расправляется с соперницей – юной коринфской царевной Креусой, на которой ее муж Ясон решил жениться. В подарок к свадьбе Медея посылает роскошное платье, пропитанное кровью дракона, и злорадно наблюдает, как жертва гибнет. В другой истории кентавр Несс – наполовину человек, наполовину конь – покушается на честь Деяниры, невесты Геракла. Герой смертельно ранит насильника, но перед смертью тот успевает прошептать Деянире: пусть соберет его кровь, смешанную с кровью гидры – водяного дракона, – и сохранит ее. Если когда-нибудь она усомнится в любви Геракла, стоит лишь окрасить этим снадобьем его одежду, и чувства вернутся. Деянира верит лжи. Спустя годы она действительно пытается вернуть Геракла, увлеченного юной девушкой, и посылает ему хитон, пропитанный той самой кровью. Но вместо любовного зелья снадобье оказывается смертельным ядом. Так коварная месть Несса достигает своей цели.

Фрагменты данных, собранные из археологии, геологии и древних текстов, позволяют предположить: мягкий минерал реальгар, темно-пурпурного оттенка (излюбленного в царских кругах), был одним из камней, которые порой дробили и использовали как пигмент, в том числе для окрашивания тканей. Иногда реальгар называли «драконьей кровью»: его яркие алые разводы, будто брызги, часто встречались на поверхности более твердых пород. Но у реальгара была и другая особенность: его второе имя – «мышьяковый рубин», поскольку это сульфид мышьяка, смертельно ядовитый при длительном контакте с кожей [2]. Я встречала оценки, согласно которым месячного ношения одежды, окрашенной в царственный пурпур с помощью этого вещества, вполне хватило бы, чтобы свести человека в могилу. Мышьяк не убивает стремительно и яростно, как это изображает Еврипид в своей трагедии «Медея» (написанной, быть может, спустя тысячу лет после якобы произошедших событий), но убивает наверняка. Поначалу, в качестве иронии судьбы, жертва даже приобретает особенно свежий и сияющий цвет лица – ненадолго. Так что смерть от яда, скрытого в ткани, пропитанной «драконьей кровью», могла быть вполне реальна даже без всяких драконов. А когда история о такой смерти передавалась потомкам в эпоху или край, где о существовании этого пигмента уже не знали (реальгар в природе встречается не так уж часто), воображение легко дорисовывало недостающее звено, и драконы появлялись сами собой.

Еще один пример того, как подлинное превращается в фантастическое, когда люди перестают его понимать, – волшебные рубашки из крапивы, встречающиеся в сказках разных европейских народов. Все знают, что крапива больно жалит кожу, а значит, сшить из нее мягкую и красивую рубаху можно только с помощью магии. По крайней мере, так это должно было казаться крестьянам, которые смутно помнили, что подобные вещи когда-то действительно существовали. Однако лабораторные исследования показали, что все скандинавские археологические находки тканей, прежде считавшихся льняными, на самом деле были сотканы из крапивного волокна. Крапиву собирали в дикой природе, вымачивали в воде, пряли и ткали, все как с льном. Более того, эта технология сохранялась вплоть до XX века. Во время Второй мировой войны, когда запасы привычных волокон стали иссякать, немцы привлекли к работе пожилых крестьянок, которые еще помнили, как правильно готовить крапивное волокно. Оказалось, что крапиву можно собирать без ожогов, если аккуратно вести руку вдоль стебля, в ту сторону, где жгучие волоски прижимаются к поверхности. А при вымачивании все жала попросту сгнивают, и проблема исчезает сама собой [3]. Полученное волокно тоньше и шелковистее льна, и из него выходит особенно приятная на ощупь сорочка. Магия, да и только!

Многие древние мифы, связанные с женскими ремеслами, особенно с ткачеством и прядением, строятся на основе аналогии. Так, например, судьба в представлении греков прялась, как нить. И нить, и время были линейны, их можно было легко и произвольно оборвать. Можно даже сказать, что раз уж прясть умели именно женщины, то и прясть человеческие судьбы могли только они. Эти божественные пряхи звались Мойрами – «Разделяющими участь» – и в греческой литературе почти всегда фигурируют втроем: Клото, «Пряха», которая начинала прясть нить жизни; Лахесис, «Судьба», отмерявшая длину этой нити; и Атропос, «Неотвратимая», решавшая, когда нить обрезать. У Гомера это описание встречается в более расплывчатом виде: и в «Илиаде», и в «Одиссее» он использует устойчивую поэтическую строку, скорее всего, унаследованную от более ранней устной традиции:

Образ тройственного воплощения Клото, Лахесис и Атропос прочно запечатлелся в народном воображении, как в древности, так и поныне. Венгерская художница Маргит Ковач великолепно воплотила эту традицию судьбы в современной керамической скульптуре, изображающей трех крестьянок. В Венгрии девочки обычно начинали учиться прясть в возрасте 12–13 лет, поэтому первая из фигур – юная девушка, сосредоточенно пускающая нить, с наивным и полным надежд выражением лица. Рядом с ней молодая женщина, уже достаточно взрослая, чтобы быть хозяйкой собственного дома, с умеренным самодовольством она отмеряет нить между ладонями. А позади – согбенная старуха, бросающая на своих спутниц завистливый взгляд и сжимающая в руке ножницы[54].

Представление о богинях, создающих человеческую жизнь прядением нити, особенно характерно для греков и пронизывает их мифологическое мышление на глубоком уровне. Возможно, оно возникло из сцены родов, когда рядом с роженицей находились женщины, которые пряли, ожидая, когда понадобится их помощь в качестве повитух. Параллель между рождением новой нити и появлением нового человека – и то и другое дело женских рук – укрепила этот образ. У римлян тоже были богини, связанные с рождением, – Парки, которых они отождествляли с греческими Мойрами. Однако Парки вовсе не обязательно были пряхами. Ученые также сравнивают Мойр с германскими норнами, теми самыми, что стали знамениты благодаря Вагнеру. Эти женские божества действительно имели отношение к судьбе, но, судя по всему, их основная функция заключалась в том, чтобы предупреждать людей о грядущей беде – их имя, по всей видимости, связано с корнем, означающим «звуки» или «голос». Иногда же они «выговаривали» судьбу иначе, соткав ее из ткани.

Еще одну богиню, связанную с прядением, греки ассоциировали с самой сущностью зарождения жизни – с Афродитой. При внимательном анализе мускулатуры знаменитой Венеры Милосской – древнегреческой статуи, найденной на острове Милос в 1820 году и ныне хранящейся в Лувре, – становится ясно, что даже до того, как у статуи отломались руки, она не могла бы удерживать свою накидку. Почему? Оба ее предплечья были выставлены вперед: левую руку она поднимала вверх и слегка отводила назад, уравновешивая это движение изгибом тела, а правую – вытягивала перед собой примерно на уровне груди. Ее взгляд направлен туда, где должна была быть правая кисть. В этих позах заключен целый рассказ. Современные искусствоведы редко его замечают, но для женщин Древней Греции эта поза была хорошо знакома, даже мучительно привычна. Так они проводили долгие часы, держа в левой руке высокую кудель с волокном, а правой, более «ловкой», управляли веретеном и нитью перед собой, следя за каждым их движением. Эта Афродита (или Венера, как называли ее римляне) занималась прядением [4].

У нас есть и другие статуи Афродиты, в которых руки богини расположены сходным образом, хотя прялка и веретено, скорее всего, выполненные из более недолговечных материалов, до наших дней не сохранились. Также существуют вазописи, изображающие женщин за прядением, где орудия располагаются аналогично.

Почему же богиня любви и деторождения представлена пряхой?

По сути, по той же причине, по которой прядут Мойры, присутствующие при рождении человека. Что-то новое появляется на свет там, где прежде было лишь бесформенное сырье. Послушайте, как описывает это действо наивный наблюдатель; сцена, к слову, разворачивается в Африке:

Женщина… взяла несколько пригоршней козьей шерсти и стала выбивать ее гибким прутиком, чтобы волоски разделились. Затем, держа в правой руке жесткий высушенный стебель травы, она намотала на него немного шерсти и принялась закручивать – и вот, словно по волшебству, из кучи волос, которую она непрерывно подкармливала левой рукой, вытягивалась нить.

Аналогия между нитью и человеческой жизнью простирается далеко за пределы длины и хрупкости: она затрагивает сам акт творения. Женщины создают нить: они словно вытягивают ее из ниоткуда так же, как они порождают младенцев будто бы из ничего. Тот же образ скрыт и в нашем слове “life-span” – «продолжительность жизни». “Span” происходит от глагола “spin”, который изначально означал «вытягивать, растягивать в длину» и лишь позже стал значить «вращать», когда внимание людей сместилось с вытягивания нити на вращающееся веретено.

Связь между созданием женщинами пряжи и рождением душ в этом или следующем мире отражена и в другом знаменитом греческом мифе. Согласно преданию, афинский герой Тесей отправился на Крит, чтобы победить царя Миноса, сразившись с его ужасным чудовищем – Минотавром. Там, на Крите, дочь Миноса Ариадна влюбилась в Тесея и дала ему клубок ниток, чтобы он мог найти путь обратно из Лабиринта, если убьет чудовищного человекобыка. (Лингвисты полагают, что Лабиринт – это не что иное, как название дворца в Кноссе. Его сотни запутанных помещений, раскинувшихся на трех этажах, могли показаться настоящим лабиринтом для грека с материка, привыкшего к домам из двух комнат и крыльца. В огромном внутреннем дворе дворца, судя по всему, устраивались игры с прыжками через быков) [5].

Прекрасная история, и, вполне возможно, первоначальное назначение нити действительно заключалось в том, чтобы вывести Тесея к спасению. Но со временем на некоторых греческих островах возник культ «Афродиты-Ариадны». По его версии, Тесей, возвращаясь домой в Афины после убийства Минотавра, бросил царевну Ариадну на острове. В этом культе – в объединенном образе Ариадны и Афродиты – существовал странный обряд: молодой мужчина подражал звукам и движениям женщины, переживающей роды[55]. Так Ариадна, девушка с нитью, оказывается одновременно связана и с возвращением душ (Тесея и его спутников) от самого порога смерти, и с рождением новой жизни, и с самой Афродитой – богиней любви и деторождения.

Ткачество, в отличие от прядения, считалось особой областью Афины. Всякий раз, когда в мифах шла речь о божественном ткачестве, древнегреческие сказители обращались к ней. В «Теогонии» Гесиода, в истории о Пандоре – «всеодаренной» – и ее печально известной шкатулке, наполненной всеми бедами мира, включая надежду (которая, по представлениям греков, ничем не лучше обмана), Зевс приказывает Гефесту создать из глины образ прекрасной девушки. Афродите велено «обвеять ей голову дивной», а Афине – «обучить ее ткать превосходные ткани».

Таким образом, Афина дарует молодой невесте и одежду, и наставление в ткачестве – главном ремесле домашнего обихода.

Возможно, самый известный рассказ, связанный с ткачеством Афины, – это история Арахны. Заносчивая девушка хвасталась, будто ткет лучше самой Афины, покровительницы ткачества. Не самое разумное заявление: богиня услышала вызов и пригласила дерзкую смертную на состязание. По словам Овидия, который не упустил возможности украсить свой рассказ в ярчайших подробностях, Арахна смело вплела в свое полотно истории о самых постыдных любовных похождениях богов. Она изобразила, как Зевс, верховный олимпиец, раз за разом изменял своей жене, принимая различные облики, чтобы соблазнить или насильно овладеть женщинами: он явился Леде в образе лебедя, Европе – в виде быка, Данае – золотым дождем, а самой коварной уловкой стал обман Алкмены, к которой он явился в образе ее мужа Амфитриона. Но и на этом Арахна не остановилась: она также изобразила Посейдона, Аполлона, Вакха и Аида, которые обманом овладевали беззащитными смертными, скрываясь под личинами животных и людей. Афина, в свою очередь, соткала мрачные сцены наказаний смертных, осмелившихся бросить вызов богам и горько пожалевших об этом. (Сохранилось изображение этого ткацкого поединка на маленьком сосуде для масла из Коринфа, датируемом около 600 года до н. э. Афина, как подобает богине, значительно выше смертных женщин – ее голова касается самого края изображения.) Итог предрешен: боги всегда побеждают. Когда ткань была готова, Афина, охваченная яростью, превратила Арахну в паука, обреченного вечно ткать свою паутину в темных углах [7].

Однако сфера влияния Афины далеко не ограничивается только созданием тканей и одежды. Афиняне почитали ее также как дарующую плодородие нивам и охраняющую город, как изобретательницу окультуренной оливы (одной из главных сельхозкультур Эгейского региона), покровительницу кораблестроителей и других ремесленников, как богиню войны и так далее. На самом деле она воплощает столько различных аспектов, что современные комментаторы порой теряют из виду ее подлинную суть.

А эта суть становится особенно ясной, если взглянуть не на то, кем она является, а на то, чем она не является, на то, что ей противостоит. Ее традиционный соперник – Посейдон, с которым она впервые вступила в спор за право владения Афинами. В знак своей силы Посейдон ударил трезубцем по скале, и из расщелины забил соленый источник. Афина же подарила людям первое оливковое дерево. (След от трезубца и «первое» оливковое дерево с гордостью показывали посетителям Эрехтейона на афинском Акрополе во времена классической Греции.) Граждане нового государства рассудили, что дар Афины окажется куда полезнее, чем соленый источник, и присудили победу ей. Но Посейдон не умел проигрывать – в отместку он послал на город приливную волну. Афина едва смогла ее остановить у подножия Акрополя, спасая свой народ. (Кстати, разрушительные приливные волны действительно случались в Эгейском море.) [8]

Вся эта история, несмотря на некоторые реальные отголоски, явно представляет собой набор «просто сказок», придуманных для объяснения происхождения вещей. Но характер противопоставления позволяет нам понять главное: Афина – это благодетельная богиня, охраняющая людей и приносящая им процветание, оттесняющая дикие, необузданные силы природы, воплощенные в Посейдоне[58]. Точнее говоря, она олицетворяет все, чего может достичь человеческое мастерство и знание (τέχνη – отсюда наше слово «технология»); она – богиня самой «цивилизации». Именно на этом противостоянии строится и «Одиссея»: Афина помогает Одиссею выбраться из бед, обрушенных на него гневным Посейдоном, с помощью хитроумных приемов и умений (включая, например, постройку плота для морского путешествия). Посейдон же в ответ бесконечно насылает на бедного смертного штормы, шквалы и бурные волны. У Гомера Афина в обоих эпосах выступает как богиня добрых советов и хитроумных планов. Таким образом, она становится воплощением человеческого сознания и светлых идей.

Если человеческое мастерство и находчивость воплощены в образе Афины, а главным женским умением считается ткачество, то и ткачество само становится метафорой человеческой изобретательности. Жизненный путь, по представлениям греков, был нитью, спряденной Мойрами при рождении, но именно акт ткачества символизировал то, что человек делает с этой жизнью – индивидуальный выбор и поступки. Поэтому на протяжении всей «Одиссеи» Афина и «хитроумный Одиссей» (ее любимец) снова и снова затевают изобретательные уловки, чтобы выбраться из очередной передряги, взывая: «Давай-ка соткем план!»

Хитрая жена Одиссея – Пенелопа – точно из той же породы. Она не только использует этот же оборот речи, но и буквально пытается «выткать» себе выход из затруднительного положения. Сватам, осаждавшим ее в отсутствие мужа, она говорит, что не может выйти замуж, пока не завершит важный погребальный покров для престарелого свекра. И в течение трех лет она обманывает этих мужчин, распуская ночью то, что соткала днем. Истинно достойная супруга для самого хитроумного из всех греков!

Существует немало убедительных свидетельств того, что истоки мифологии Афины уходят в глубины эгейской доистории, задолго до появления самих греков. И имя богини, и название города Афины не имеют греческого или индоевропейского происхождения: они относятся к более древнему языковому слою. Более того, большая часть греческой ткацкой лексики также не индоевропейская. Похоже, что у праиндоевропейцев (см. главу 2) были весьма скромные познания в ткачестве: женщины умели плести лишь узкие пояса и веревки. Вероятно, они даже не знали, что такое ремиза – устройство, которое автоматизирует процесс ткачества и делает его эффективным [9].

Очевидно, что греки научились пользоваться большим европейским вертикальным ткацким станком с грузиками уже после того, как отделились от праиндоевропейской общности, ведь все их термины, относящиеся к работе на таком станке (в отличие от маленького ткацкого станка для поясов), являются заимствованными. Люди, передавшие грекам эту технологию, лексику и сопутствующие мифы, были, по всей видимости, «аборигенными» обитателями Балкан – мастерами ткачества еще с середины неолита, возможно, с 5000 года до н. э. Афиняне называли этих туземцев «автохтонами» – рожденными из самой земли, – и, скорее всего, именно к ним изначально принадлежала Афина. В самом деле, невозможно создать великое божество, если ты еще даже не знаком с тем, чему оно покровительствует.

Древность Афины как местного, неиндоевропейского божества подчеркивается и тем, как часто ее изображали в образе совы – этой мудрой на вид птицы, столь обычной в некоторых частях Греции. В классическую эпоху с изобретением монет афиняне выбрали сову Афины в качестве изображения на своих серебряных драхмах. Но у нас есть и другие находки того же периода – ткацкие грузики, украшенные совой их любимой богини. Один особенно очаровательный экземпляр изображает сову с человеческими руками: она прядет шерсть из корзинки у своих лап и с самодовольным видом глядит на зрителя. Эта находка придает новое измерение устойчивому гомеровскому эпитету «совоокая Афина»[59] и еще раз подчеркивает значимость этой богини для женщин, на чьих тканях, по сути, строилась значительная часть эгейской торговли и общественных связей.

Сказки остальной Европы часто вращаются вокруг прядения, а порой и ткачества или шитья. Большинство этих историй было записано уже много после классической греческой эпохи и, как правило, несут на себе отпечаток этого великого культурного наследия. Но нередко они идут и своим, независимым путем.

В позднеримскую эпоху слово “fata” – средний род во множественном числе, означающее «то, что было сказано» (а значит, приравненное к неизбежной судьбе), – переосмыслили как существительное женского рода в единственном числе (оба варианта заканчиваются на – a), и в результате оно было олицетворено в образе Женщины-Судьбы. Со временем эта божественная дама обрела множество сестер-близнецов (Судьбы), взяв на себя функции и атрибуты Парок, богинь, определявших участь человека при рождении. Английское “fairy” («фея») происходит от французского “fée”, которое, в свою очередь, восходит к латинскому “fata”[60]. Во Франции и других странах, чья культура развивалась на римской основе, фея в народном представлении – это женский дух, являющийся при рождении ребенка, чтобы наделить его доброй или злой судьбой. Палочка у нее, как правило, волшебная, а не прялка, но и прялка иногда встречается.

Сказка о Спящей красавице – классический пример подобного сюжета. В честь рождения дочери король и королева мифического королевства устраивают пышное торжество, приглашая, помимо прочих, фей рождения. Но одна из фей остается без приглашения либо потому, что она злая, либо потому, что она тринадцатая в списке (а число 13 в христианской традиции связано со злом, поскольку тринадцатым на Тайной вечере – если считать Иисуса первым – был предатель). Разъяренная незваная гостья врывается на праздник и насылает проклятие на принцессу: когда девочке исполнится 15 лет (в некоторых версиях – 16), она уколет палец о веретено и умрет. Все кажется потерянным. Однако одна добрая фея еще не произнесла свое волшебное слово, и она смягчает приговор: вместо смерти девушку ждет сон, который продлится сто лет. В попытке избежать трагедии король приказывает изгнать из королевства все веретена. Но, увы, на пятнадцатый день рождения принцессы злая фея, приняв облик старухи, проникает в замок и приносит с собой роковое веретено. Завороженная его пляшущим движением, девушка тянется к нему, уколов палец, и погружается в глубокий сон. Спит с ней и весь двор. Вокруг замка за эти сто лет вырастает непроходимая изгородь из шипов и роз – в версии братьев Гримм героиня так и зовется “Dornröschen” (крошка-шиповник). Проходит сто лет. И наконец прекрасный и доблестный принц, пробравшись сквозь колючую чащу, находит девушку и пробуждает ее поцелуем.

Старые черты мифа о роковых феях при рождении все еще угадываются, но их изначальное значение уже почти стерлось из памяти. Нить больше не несет в себе судьбу ребенка – теперь эта функция перешла к самому веретену, хотя найти в Европе веретено с острием, способным поранить палец, было бы задачей не из легких. Обычно веретена делают с округлыми концами, гладко отполированными, чтобы нить не цеплялась. Кажется, сам укол пальца будто бы перескочил с розовых шипов, ведь именно они с древнейших времен защищают невинность.

Большинство европейских сказок, связанных с прядением, рассказывают о том, как бедной женщине приходится выполнять это бесконечное задание. В них сверхъестественные существа могут, например, превращать целые комнаты льна или даже пустой соломы в тончайшую золотую пряжу – и вот уже мгновенное богатство, как в сказке о Румпельштильцхене. (Источник этого образа несложно угадать: если лен вымочен в стоячей или проточной воде, он приобретает золотистый оттенок; если же в ночной росе – становится серебристо-бледным.) Иногда же волшебные силы просто непрерывно прядут в невероятных объемах.

В одной из сказок братьев Гримм – «Три пряхи» – ленивая девушка, которая терпеть не может прясть, оказывается вынуждена выполнять невозможный объем работы для королевы. Но вовремя появляются три уродливые женщины: у одной – огромная ступня, у второй – нижняя губа свисает до груди, у третьей – огромный палец. Они предлагают спрясть все за девушку, если та пообещает пригласить их за главный стол на своей свадьбе. Девушка соглашается, и в мгновение ока вся пряжа готова. Королева, пораженная тем, что считает трудолюбием и мастерством девушки, выдает ее замуж за наследного принца. Но невеста не забывает обещание: три странные женщины занимают почетные места за свадебным столом. Любопытный принц спрашивает у каждой, откуда у нее такая странная внешность. Женщина с огромной ногой объясняет, что натоптала ее, все время крутя колесо прялки; та, у которой висит губа, говорит, что с детства смачивала лен слюной; а обладательница гигантского пальца винит во всем постоянное вытягивание волокон в нить. В ужасе жених приказывает, чтобы его прекрасная жена никогда больше не пряла[61].

Немало скрытых желаний и мечтаний кроется в этих сказках!

Славянские женщины Восточной Европы подошли к вопросу помощи немного иначе и, похоже, гораздо раньше. На севере славянки хранили память о языческой богине по имени Мокошь, возможно, финского происхождения. Считалось, что она ночью бродит с прялкой и помогает женщинам и в прядении, и в стирке. Когда овцы начинали терять шерсть, говорили: «Мокошь остригла овец» [10]. Женщины Восточной и Центральной Европы также обращались к женским духам, известным как русалки, или вилы. Считалось, что это души девушек, умерших до того, как успели родить детей, то есть тех, чья жизнь не могла продолжиться в потомках. Поэтому такая вила (или русалка) обладала способностью передавать свою нерастраченную плодовитость – полям, скоту и семьям. На холодном и бесплодном севере эти божества изображались уродливыми, растрепанными и злыми, но южнее, например, на Украине, их представляли как прекрасных юных нимф с длинными волосами. Они прятались в водоемах и вызывали дождь, расчесывая мокрые пряди своих волос. Если обращаться с ними почтительно, они могли по ночам помогать с женскими делами, например, с прядением. Но если кто-то, особенно мужчина, случайно застанет их за танцем, они окружают беднягу и затанцовывают до смерти. Выражение “to have the willies” [62](дословно – «иметь вил») возникло как раз из-за такого запретного и пугающего столкновения. Изображения вил – наполовину девушек, наполовину птиц или рыб – украшали женские прялки, свадебные украшения, оконные наличники и ворота в хлевах, как вечный безмолвный призыв о защите и плодородии [11].

Поскольку вилы представлялись как женщины-птицы – существа, способные принимать как женский, так и птичий облик (особенно белых водоплавающих птиц вроде лебедей), – женщины исполняли в их честь танцы на некоторых праздниках, распуская чрезвычайно длинные белые рукава своих сорочек и размахивая ими, словно крыльями. Некоторые из этих танцевальных фигур сохранились, как и несколько изображений женщин, танцующих с распущенными рукавами – как в средневековой рукописи, так и на древних свадебных браслетах, найденных на территории Украины. (Браслеты обычно удерживали рукава у запястий, чтобы женщина могла работать руками). Этих танцовщиц на летних праздниках Русалий гневно порицали христианские священники, новообращенные из Византии, считавшие все это дело глубоко антихристианским. Жаль, что в своих гневных тирадах они не оставили нам больше подробностей: мы могли бы лучше понять сам ритуал. Но даже этих сведений достаточно, чтобы яснее истолковать один из самых известных русских сказочных сюжетов – сказку о Царевне-Лягушке [12].

«В некотором царстве, в некотором государстве» – так начинается сказка. Царь далекого царства велел своим трем сыновьям выпустить стрелы из лука и жениться на той, кто эти стрелы найдет и принесет обратно. Стрелы старших братьев вернули знатные девицы, но стрелу Ивана нашла и принесла… лягушка. Пришлось ему жениться, куда деваться. Вскоре царь решил испытать своих невесток на мастерство и велел каждой сшить для него рубашку. Иван впал в отчаяние: как лягушка может ткать? Но ночью, пока он спал, его лягушка-супруга сбросила зеленую кожу, обернулась прекрасной девушкой и достала рубашку, такую тонкую, что царь без колебаний признал ее лучшей.

Затем царь потребовал, чтобы невестки испекли хлеб – второе важнейшее умение для хорошей жены. На этот раз жены старших братьев, заподозрив, что лягушка волшебная, решили подсмотреть за ней. Почувствовав слежку, лягушка принялась печь хлеб самыми нелепыми способами, и когда другие невестки попытались повторить увиденное, их хлеб опал и оказался несъедобным. А посреди ночи, когда все крепко спали, лягушка позвала своих служанок и велела принести ей лучший каравай на свете, украшенный узорами из птиц, зверей и деревьев[63].

Наконец, царь объявил о большом пире во дворце, чтобы определить, какая из трех невест танцует лучше. Лягушка сказала своему унылому мужу, чтобы он шел вперед один, а она присоединится через час. Затем она сбросила лягушачью кожу, нарядилась и отправилась на праздник. Иван был вне себя от радости, увидев, какой она прекрасной стала, но жены его братьев пришли в смятение: Царевна-лягушка явно была колдуньей. Они вновь решили во всем подражать ей в надежде научиться волшебству. Увидев, как она складывает косточки от лебединого жаркого в один рукав, а выливает остатки напитка в другой, они сделали то же самое.

Настал черед танцев. Царь сначала позвал старших невесток, но те с почтением уступили место Царевне-лягушке. Та тут же взяла Ивана-царевича за руку и вышла вперед – как закружится, как закружится, как запляшет – у всех дух захватило! Повернулась вправо – леса да реки перед глазами выросли. Взмахнула влево – птицы невиданные разлетелись по залу. Все ахнули, глаз не сводят. А как перестала плясать, все исчезло, будто и не было. Пошли плясать другие невестки, да захотели и они то же самое показать. Но одна махнула правой рукой – и кости полетели прямо в гостей. Взмахнула левой – и забрызгала всех остатками питья из рукава. Царь сморщился: не по нраву пришлась ему такая диковинная пляска.

Очарованный новым обликом своей жены, царевич поспешил домой, схватил лягушачью кожу и сжег ее, надеясь, что теперь его прекрасная супруга навсегда останется человеком. Когда царевна вернулась и увидела, что произошло, она была потрясена. С печалью она сказала, что, если бы он подождал всего три дня, злые чары, превращавшие ее в лягушку, рассеялись бы сами собой. Теперь же ей придется вернуться туда, откуда она пришла, – «за тридевять земель». С этими словами она исчезла.

Со временем царевич узнал от старой ведьмы, что Елена Прекрасная, как ее звали, живет у старшей сестры этой самой ведьмы. Тогда ведьма дала ему следующий совет: «Когда ты начнешь приближаться, они почувствуют это. Елена превратится в веретено, а ее платье станет золотым. Моя сестра начнет прясть из него нить. Когда она закончит и уберет веретено в коробку, заперев ее на ключ, ты должен найти ключ, открыть коробку, сломать веретено, верхнюю часть бросить за спину, а нижнюю – перед собой. Тогда Елена снова появится перед тобой». Царевич Иван выполнил все, как было велено, и в конце концов вернул себе жену. Они вместе вернулись домой, где «жили они долго и счастливо».

Из того, что нам известно о русалках, ясно, что танец царевны с длинными белыми рукавами был призван символизировать не только птиц и природу, но и само магическое творение природы – растения, воду и животных (особенно белых водоплавающих птиц), над которыми властвовали вилы/русалки и среди которых они жили. Загадочная и могущественная природа яйца, а также птиц, лягушек, рыб и змей, которые откладывают яйца, является центральным образом славянских мифов о сотворении мира. (В одной из версий этой сказки царевич Иван должен также накормить принцессу яйцом в доме ведьмы, прежде чем она снова его узнает.) В славянском танце русалок женщина использует цвет, форму и назначение своей одежды, чтобы подражать животворящим божествам в облике лебединых дев, тем самым симпатически разделяя их магию. Это совсем иной образ, чем греческий, где творение связано с прядением нити, хотя и здесь тесно связано с женским началом. В то же время прядение, происходящее в конце сказки, приравнивает золотую нить на веретене к золотому платью девушки. Нить – всего лишь источник одежды, а женщина – инструмент, создающий эту нить[64].

Библейских упоминаний прядения, ткачества и других аспектов работы с тканями сравнительно немного, если сопоставить с ранними европейскими текстами, однако народная культура постоянно к ним обращается. Недавно, находясь в гостях у друзей в холмистой местности Уэльса, я побывала на одной овечьей ферме. Местное стадо считалось особенным: все овцы были пестрые, пятнистые, а не обычные белые с черными мордочками и копытами. Их называли «овцами Иакова». Этот случай отсылает к Бытию, главы 30–31, где Иаков прибегает к симпатической магии, раскладывая пестрые прутья перед спаривающимися животными, чтобы потомство рождалось пятнистым. Так он увеличивает свой заработок, ведь, согласно договору, получает из стада хозяина только пестрых животных.

Отсутствие упоминаний прядения и ткачества в Библии, безусловно, нельзя объяснить тем, что эти ремесла были неизвестны во времена Бытия и Исхода. С точки зрения Авраама и его семьи, текстильное мастерство существовало с древнейших времен: Ева обрекла себя и всех женщин на вечное прядение и ткачество в тот самый момент, когда вкусила плод с Древа Познания и осознала наготу свою и Адама. Патриархи, в сущности, были прежде всего пастухами, а значит, обладали изобилием шерсти. Более того, они использовали ее для создания одежды, которую египтяне – народы, с которыми они вступали в контакт, – находили весьма необычной. Пестрая одежда Иосифа вполне соответствует египетским росписям, изображающим состоятельных соседей из Палестины, прибывших с визитом на берега Нила во времена XII династии (сразу после 2000 года до н. э.), вероятно, это недалеко от предполагаемого времени прибытия Иосифа в Египет. На росписях и мужчины, и женщины облачены в яркие, полосатые или узорчатые туники, некоторые из них с бахромой, которые выглядят гораздо тяжелее, чем тонкие льняные одежды египтян. Цвет и плотность ткани, если судить по имеющимся у нас данным о древнем текстиле, почти наверняка указывают на шерсть. Они ведут ослов, нагруженных детьми и вещами – вполне возможно, именно так выглядела семья Иосифа, когда переселялась в Египет.

Филологи до сих пор спорят о точном техническом значении еврейского слова, переведенного в Библии короля Якова как «разноцветный»: то ли оно означает «полосатый», то ли просто «узорчатый»[66]. Один из исследователей, впрочем, предлагает более мрачную трактовку всей истории, указывая, что, как бы то ни было, то же самое слово употребляется и во 2-й книге Царств (13: 18): там сказано, что именно такие одежды носили царевны. Нет ничего удивительного в том, что старшие братья Иосифа, и без того раздраженные его снами о том, как он станет над ними властелином, с такой яростью сорвали с него одежду правителя.

В книге Исход упоминания о ткацком ремесле становятся более частыми. Когда Моисей призывает народ пожертвовать все необходимое для устройства скинии по прибытии в новые земли, он просит принести в том числе различные ткани: «И все женщины, мудрые сердцем, пряли своими руками и приносили пряжу голубого, пурпурового и червленого цвета и виссон; и все женщины, которых влекло сердце, умевшие прясть, пряли козью шерсть» (Исход 35: 25–26). Из этих приношений были сотканы большие «занавеси из тонкого льна крученого, из голубой, пурпурной и червленой шерсти». Интересно, что в оригинале используются разные глаголы для обозначения процесса прядения шерсти (tavah) и скручивания льна (shazar), это указывает на то, что женщины, только что вышедшие из Египта, освоили именно египетский способ скручивания льняной нити. Кроме того, в самых ранних слоях времен позднего бронзового века, на раскопках в Израиле, внезапно начинают встречаться сделанные на месте глиняные копии египетских чашечек для смачивания волокон, предназначенных именно для этой цели. Появление этих скромных ткацких инструментов, которыми пользовались исключительно женщины, свидетельствует: в это время женщины в значительном количестве пришли в Палестину из Египта и там обосновались, а другого подобного периода археология не зафиксировала. Таким образом, из всех исторических периодов, которые ученые предлагали в качестве даты Исхода, именно этот (около 1500–1450 годов до н. э.) оказывается археологически наиболее вероятным[67].

В более поздних книгах Ветхого Завета появляются новые упоминания о ткачестве, которые получают дополнительное объяснение благодаря археологическим раскопкам. Следующий значительный сдвиг в текстильных технологиях, зафиксированный археологией региона, относится к началу железного века – вскоре после 1200 года до н. э., – когда на территории Израиля внезапно начинают появляться грузики для ткацкого станка, давно известные в Анатолии и на Балканах. К 1000 году до н. э. они уже встречаются в большом количестве в специализированных ткацких мастерских – это говорит о том, что мужчины начинают заниматься ткачеством в промышленных масштабах, например в Гезере, Лахише и Тель Бейт. Не менее резко в языке появляются метафоры, связанные с этим ремеслом, но уже в контексте мужских занятий. Так, наиболее внушительные копья теперь сравнивают с ткацким навоем: именно таким было копье Голиафа. Голиаф, как известно, был филистимлянином, а материальные следы филистимлян – грузики для ткацкого станка, керамика и прочее – демонстрируют явное родство с микенской культурой и другими северными народами, пользовавшимися вертикальными ткацкими станками. (К слову, кости из царских захоронений в Микенах, относящихся к чуть более раннему периоду, свидетельствуют, что те воинственные цари имели рост более 180 см – настоящие гиганты по сравнению с мужчинами восточного Средиземноморья, чей рост редко превышал 150 см.) Таким образом, текстильные находки вновь помогают соединить разрозненные данные в цельную картину.

Ко временам Нового Завета ткацкие технологии вновь претерпели изменения, на этот раз в сторону более совершенных станков и методов, объединенных в рамках Римской империи. Одной из новых техник, известной нам напрямую по находкам из Коптского Египта, было разделение основы на два слоя и ткачество по кругу, что позволяло создавать бесшовную трубчатую ткань, достаточную по размеру для туники. Благодаря умелому управлению утко́м по бокам и в верхней части ткани становилось возможным сразу формировать проймы и вырез для головы – без какой-либо дополнительной обработки, разрезов или сшивания: именно такую «одежду, не сшитую швами» упоминает Иоанн (19: 23) как принадлежащую Иисусу. Шерсть по-прежнему играла ключевую роль в хозяйстве, о чем свидетельствуют и евангельские упоминания моли как символа тленности земных сокровищ.

Последнее (хотя и не единственное) упоминание, связанное с текстилем, встречается в Библии ближе к концу Откровения, где говорится о грядущем апокалиптическом сражении, которое должно произойти «на месте, называемом по-еврейски Армагеддон». Здесь содержится отголосок другого опустошительного сражения, развернувшегося в этом самом месте вскоре после 1500 года до н. э., когда фараон Тутмос III выступил с армией из долины Нила в Палестину, решив навсегда оттеснить прочь от своих границ врагов, веками досаждавших Египту. В одном из самых кровопролитных боев он захватил и разграбил укрепленный город Армагеддон (ныне известный как Мегиддо; в этом названии все еще слышится эхо древнего имени). Для местных жителей это было, без преувеличения, концом света в том виде, в каком они его знали. В своих анналах фараон отмечает, что увез с собой не только несметные богатства в виде роскошных тканей, но и захваченных в плен ремесленников, обреченных на рабство в Египте, тогда как всех воинов перебили. Вскоре после этого египетская текстильная промышленность, прежде производившая исключительно белый лен, претерпевает радикальные изменения: появляется новый тип ткацкого станка, новые методы нанесения узоров, все более широко используется цветная нить. Все эти техники были разработаны гораздо севернее – в Сирии или на Кавказе – еще в III тысячелетии до н. э. – и в конце концов достигли Египта вместе с такими людьми, как несчастные пленники Армагеддона.

Все эти истории – и многие другие, рассеянные по страницам древней литературы, – содержат упоминания о женском труде: о прядении, о ткачестве, о тех одеждах, что женщины создавали своими руками. Большинство мифов и преданий о женщинах, по сути, вращается вокруг ремесла, занимавшего в их жизни центральное место. Археология и технологии текстильного производства помогают нам лучше понять эти сюжеты. Но и сами эти истории, в свою очередь, раскрывают подробности о тканях и одежде, которые невозможно напрямую восстановить из археологических находок, и, что еще лучше, они проливают свет на саму женскую жизнь. Ведь на протяжении тысячелетий именно ткань служила записной книжкой, где женщины фиксировали свои печали и радости, мечты, видения и надежды.