Фило пришла с драгоценной корзиной

                                         серебряной, даром

Умной Алькандры, супруги Полиба,

                                      в египетских Фивах…

Также царице Елене супруга его подарила

Прялку златую с корзиной овальной; была

                                                           та корзина

Вся из сребра, но края золотые; и эту

                                                      корзину… [45]

Золотые и серебряные прялки могут показаться нам чем-то из сказок, как, например, в истории о Спящей красавице, уколовшей палец о золотую прялку и уснувшей на сто лет. Ведь зачем женщине, достаточно богатой, чтобы владеть таким количеством золота, заниматься прядением – бесконечным трудом, предназначенным для самых низших служанок? Однако археологи действительно находили подобные драгоценные предметы. Самые ранние из них – золотые прялки – были обнаружены в роскошных гробницах, датируемых серединой III тысячелетия до н. э., эпохой раннего бронзового века, вскоре после того, как мягкие металлы начали получать широкое распространение.

Царские захоронения в Аладжа-Гуюке, расположенном в центральной части Турции и прославившемся своим поистине сказочным богатством изделий из драгоценных металлов, являются наиболее полно задокументированными среди подобных находок. Каждый широкий плоский погребальный саркофаг в Аладжа содержал тело, уложенное на бок и окруженное статуэтками, предметами религиозного или статусного значения, украшениями, оружием и орудиями из золота, серебра и меди. Так, например, в гробнице, которую археологи обозначили как «Гробница L», была похоронена женщина, на голове у нее – золотая диадема, на шее – ожерелья из драгоценных камней, на поясе – застежка из золота, на запястьях – золотые и серебряные браслеты, а рядом – серебряная булавка и пуговицы из золота и камня [1]. Вблизи лица покойной были аккуратно разложены религиозные предметы, но чуть дальше, возле ее рук, лежали два вполне утилитарных инструмента: большая серебряная ложка и прялка из серебра с золотым наконечником [2]. Хочется верить, что эту явно знатную даму снабдили в загробной жизни символическим набором для решения двух главных задач женщины в древнем мире – приготовления пищи и создания ткани.

Когда я только начала работать с этим материалом – 15 лет назад, – я полагала, что ложка и прялка дамы из Аладжи были воплощениями повседневных деревянных предметов, воссозданными в драгоценных металлах исключительно для погребального обряда. Форма большого плоского пряслица посередине прялки мало отличается от деревянных пряслиц, которые до сих пор используют в Турции и Греции. Эта форма, которую легко выточить из дерева, явно не копия глиняного пряслица, ведь глина требует более плотной, компактной конструкции из-за своей хрупкости и веса. Так что да, скорее всего, серебряная прялка действительно воспроизводит распространенный деревянный прототип.

Но неужели такая ценная вещь, как веретено, предназначалась лишь для парадного вида? Сегодня мы уже знаем по меньшей мере о полудюжине аналогичных находок из той же эпохи раннего бронзового века и того же региона Турции: два из Хорозтепе, два из Мерзифона, как минимум еще одно из Аладжи и одно из Караташа, расположенного юго-западнее [4]. Изготовлены они были из серебра, бронзы, золота и электрума – благородного сплава золота и серебра. Такое количество столь ранних изделий говорит о том, что создание веретен из драгоценных металлов вряд ли было капризом одной-единственной эксцентричной знатной дамы. Кроме того, Гомер описывает золотые и серебряные прядильные инструменты, преподнесенные в дар одной благородной женщиной другой, – это намекает на то, что подобные предметы могли входить в особую дипломатическую практику обмена дарами, сродни той, что существовала среди месопотамских царей и цариц. Разумеется, ткани и ковры, входившие в такие дары, пусть даже самые роскошные, были вещами сугубо утилитарными. А вот что насчет этих веретен? Предназначались ли они для реального использования? Если да, то исключительно для рук царственных особ – цариц и царевен. Но вот вопрос: зачем вообще царицам нужно было заниматься прядением и ткачеством? В этом, собственно, и состоит вся интрига.

Погребение богатой и знатной женщины в Аладжа-Гуюке, в центральной Турции (гробница L), эпоха раннего бронзового века (середина III тысячелетия до н. э.). Рядом с ее руками были найдены прялка из золота и серебра, большая серебряная ложка и ритуальные принадлежности. На ней было множество украшений из золота и серебра. Крыша низкой усыпальницы, выложенной бревнами, была украшена головами и копытами быков – вероятно, следы масштабного жертвоприношения, сопутствовавшего похоронам [3].

Ответ, по-видимому, заключается в том, что царственные дамы действительно сами производили ткань – роскошную, затейливо сотканную из дорогой пряжи, недоступной обычным женщинам. Это мог быть лен, украшенный нанизанными бусинами, или шерсть, окрашенная в дорогие цвета, такие как пурпур, получаемый из морских улиток рода мурекс. Позднее этот краситель стали называть тирским пурпуром – в честь города Тир в Финикии, где его изготовление стало ремеслом, – или царским пурпуром, потому что он стоил так дорого, что, скажем, в Риме лишь император имел право носить целиком окрашенную подобным образом одежду. Почему же он был так ценен? Все дело в том, что каждая улитка содержала всего одну каплю краски, и чтобы ее получить, моллюсков приходилось уничтожать. У минойцев и греков были собственные отмели, полные этих пурпурных моллюсков – у восточного побережья Крита. Их вылавливали до тех пор, пока не перевели всех до одного.

В приведенной выше сцене Гомер изображает Елену Троянскую, удобно устроившуюся у себя дома в Спарте в кресле, с ногой на подставке, беседующую с гостями и при этом прядущую дорогую пурпурную шерсть с помощью золотого веретена. Пряжу она складывает в корзину из серебра на золотых колесиках. Если бы эта сцена была единственной, можно было бы списать ее на вольности поэта. Но литература вновь и вновь возвращается к образу знатных женщин, обучающихся прядению и ткачеству именно ради создания изысканных тканей. Так, например, в трагедии Еврипида «Ион» мать Иона, Креуса, описывает ткань, которую она соткала в юности и вложила в его корзинку, когда оставила младенца:

И это, разумеется, был не единственный случай в истории, когда знатные дамы занимались изготовлением текстиля. В Средние века, например, а также в XVIII веке изящные светские леди коротали время за прядением и вышивкой шелков вовсе не на продажу, а ради демонстративного употребления при дворе.

Нити, окрашенные дорогими стойкими красителями, позволяли создавать узоры, которые не выцветали со временем. Повторяющиеся орнаменты, которые ткали минойцы (см. главу 4), отчасти поддавались механизации, но те роскошные ткани, что ткали Елена и ее знатные подруги, вполне могли быть изображающими какие-то сцены – то есть неповторяющимися, сюжетными, – а такой вид ткачества требует колоссальных временных затрат. Лишь богатым было по силам тратить на это столько досуга. Гомер говорит об этом так, описывая Елену, живущую в Трое:

Подобные сюжетные ткани служили не для личного облачения, а для ритуалов в честь богов и царей. Так и в средневековой Европе не существовало текстиля слишком дорогостоящего, если он был предназначен для прославления Господа и Его служителей.

Серебряные и золотые прялки бронзового века дают основание полагать, что традиция ткачества среди знатных женщин возникла в Анатолии весьма рано – за 1400 лет до Троянской войны, датируемой около 1250 года до н. э. В самой Трое Генрих Шлиман наткнулся на россыпи золота, превращенного в сосуды и украшения, во многом схожие с теми, что были найдены в Аладже. Пылко влюбленный в Гомера и вдохновленный древними описаниями, Шлиман прибыл в Гиссарлык на северо-западе Турции, надеясь откопать легендарную Трою. Было это в 1870 году. Археология тогда только начинала формироваться как наука, и Шлиман, преуспевающий бизнесмен под 60 лет, не имел четкого представления о стратификации – принципе, согласно которому более поздние слои культурного материала оседают поверх более ранних, создавая нечто вроде археологического «пирога», по которому можно определить относительный возраст находок. Полагая, что холм Трои представляет собой единый культурный пласт, Шлиман с сотней рабочих принялся энергично расчищать середину огромного кургана в поисках строений и реликвий, достойных царя Приама и прочих гомеровских героев. И хотя любознательность и аккуратность побудили его сохранять и описывать найденные артефакты в дневниках, он при этом безвозвратно уничтожил большую часть архитектурной и стратиграфической истории этого важнейшего памятника [7].

Когда рабочие наконец наткнулись на гигантские оборонительные стены и царскую сокровищницу из золота, они уже давно прокопались мимо Трои царя Приама – той самой, что датируется 1250 годом до н. э. и сегодня известна как уровень VII. Вместо нее они добрались до более раннего слоя – уровня II, относящегося к раннему бронзовому веку, примерно к 2600 году до н. э. Эта древняя Троя тоже была сожжена и разграблена, как и описанная у Гомера. Такое совпадение только укрепило Шлимана в уверенности, что он действительно нашел то, что искал. К тому времени стоял уже июнь 1873 года, и Шлиман был изрядно утомлен презрением и насмешками европейских ученых, считавших его и его затею с поисками Трои полным безумием. Чтобы впечатлить общественность и увеличить вес найденных сокровищ, Шлиман тайно отправил свою жену покупать у торговцев древностями в округе дополнительные изделия из золота бронзового века и при этом подправил записи в своих дневниках, изменив информацию о том, что и где было найдено. После этого он контрабандой вывез весь клад из Турции сначала в Афины, а затем в Берлин, по пути «сливая» в прессу сенсационные сведения об успехе, но только после того, как сокровище было в безопасности. Вскоре он опубликовал две богато иллюстрированные книги о раскопках Трои. Одна из самых известных литографий того времени изображает его жену Софию в полном облачении из якобы троянских украшений, не тех, что принадлежали Елене, Андромахе или царице Гекубе, как полагали они сами, а безымянных цариц и царевен, живших за 1400 лет до героев «Илиады».

Среди находок, сделанных им в сожженном городе (уровень II), Шлиман упоминает небольшую круглую глиняную шкатулку или ларец, внутри которого лежали остатки льняной ткани, украшенной крошечными фаянсовыми бусинами голубовато-зеленого цвета, а также веретено, полное пряжи [8]. Возможно, это была рабочая коробочка какой-нибудь знатной дамы. В другом месте он пишет и о крошечных золотых бусинках. Там, где Шлиману не нужно было что-либо приукрашивать, его книги, похоже, действительно служат отличной фиксацией находок. Но когда дело касалось золота, куда надежнее пользоваться его обширными дневниками (хотя и к ним надо подходить с долей осторожности). Несколько лет назад, находясь в Греции и заинтересовавшись этими бусинами, я отправилась в библиотеку Геннадиона в Афинах, где хранятся дневники Шлимана, и поинтересовалась, можно ли с ними ознакомиться. Не успела я оглянуться, как уже сидела за огромным полированным деревянным столом, передо мной громоздились три тома его дневников.

Признаюсь, первый час я провела в благоговейном восторге, просто перелистывая страницы, чтобы почувствовать, каким же был этот великий человек, один из героев моего детства, в свои самые личные, приватные моменты. Читать дневники было нелегко: они написаны от руки, да еще и четырьмя разными алфавитами на как минимум семи языках. В тех томах, что лежали передо мной, встречались греческий (греческий алфавит), турецкий (арабская вязь), русский (кириллица), французский, изредка английский и чаще всего его родной немецкий. Шлиман был поразительным полиглотом: он самостоятельно выучил более десятка современных языков, а также научился читать по-древнегречески и по-латински, причем часто имея в распоряжении совсем скромные учебные материалы. Он, как правило, писал на том языке, на котором чаще всего разговаривал в тот период. К счастью для меня, записи времен Трои велись не на турецком, а по-немецки и сопровождались множеством зарисовок найденных артефактов. Одна из причин, по которой он выбирал немецкий, заключалась в том, чтобы его дневники были непонятны местным властям! После долгого перелистывания, полагаясь на рисунки как на самый быстрый ориентир, я постепенно нашла еще несколько упоминаний мелких находок из золота и фаянсовых бусин, но ни одно из них не имело настолько очевидной связи с украшением ткани.

Куда более удачливыми оказались американские археологи, которые проводили повторные раскопки Трои в 30-е годы XX века, надеясь разобраться в стратиграфии памятника. На участке, который был пропущен рабочими Шлимана, они обнаружили сотни крошечных золотых бусин, рассыпанных по земле вокруг остатков вертикального ткацкого станка с грузиками [9]. Этот станок был установлен прямо во дворце, и на нем все еще оставалась недотканная ткань – в тот самый роковой день, когда город Троя II был разграблен и сожжен. Учитывая то, что мы теперь знаем о тканях с вышивкой бусинами, найденных на других памятниках бронзового века в Греции и Турции, можно заключить, что здесь создавалось поистине царственное полотно, украшенное золотом. Троя II существовала в ту же эпоху, что и Аладжа-Гуюк, а также другие места с золотыми и серебряными веретенами – возможно, знатные дамы из этих городов были знакомы между собой. Как бы то ни было, и «простые» женщины Трои были заняты текстилем: в слоях раннего бронзового века было найдено около десяти тысяч глиняных пряслиц – поистине феноменальное количество.

Какой именно формы достигла столь масштабная текстильная индустрия в такую раннюю эпоху, мы можем лишь догадываться. У нас есть свидетельства производства льна, массового изготовления шерстяных тканей, а также предметов роскоши вроде тканей, украшенных золотыми и фаянсовыми бусинами. Мы видим значительное социальное расслоение: правящая элита города обладала огромным богатством. Но почти ничего не известно о женщинах, создававших эти ткани. С другой стороны, у нас имеется гораздо больше сведений о позднем бронзовом и раннем железном веках по обе стороны Эгейского моря, а именно о других обществах, управляемых из дворца и столь же подходящих для появления золотого веретена Гомера.

Прямые предки тех позднейших греков, которыми мы так восхищаемся, начали просачиваться на территорию греческого полуострова с северо-востока где-то после 2000 года до н. э. Отследить их трудно, но уже к 1600 году до н. э. их стало достаточно много и они были вполне могущественны, чтобы строить цитадели и дворцы в нескольких ключевых точках восточной части Греции, особенно на ранее незаселенной вершине холма Микены. Микены возвышаются над плодородной сельскохозяйственной равниной Аргоса на юге – богатым источником продовольствия. Они также контролируют проход через холмы с севера, а сразу за ним находится узкий Коринфский перешеек – единственный путь, по которому северяне могли достичь всей южной части Греции по суше. Истинно стратегическое положение – именно Микены стали столицей рыхлой федерации вождей, которая возникла позднее, дав свое имя как целой эпохе, так и народу. Микенские греки были прежде всего воинами и организаторами: они стремились подчинить себе все и вся, чтобы затем эффективно этим управлять, подобно тому как это позже делали римляне.

Один из способов поддерживать порядок – вести записи о том, кто что должен делать и кто кому что должен. Микенские греки, будучи безграмотными на момент прихода в Грецию, вскоре научились письму у минойцев или других народов Эгейского региона и начали вести дворцовый учет на небольших глиняных табличках, используя письмо, которое мы называем линейным письмом B [10]. К сожалению, линейное письмо B было адаптировано из местных письменностей, плохо приспособленных как к глине, так и к звуковой системе греческого языка (см. ниже). Насколько нам удается понять содержание этих табличек, можно сказать, что многие из них связаны с учетом персонала, особенно с выдачей пайков и учетом порученной и выполненной работы. Интересно для нас то, что большинство упомянутых работников – женщины. Среди их профессий названы: молотильщица зерна, носильщицы воды, самые разные ткачихи, жрицы, кормилицы, служанки и новоприбывшие пленницы [11].

Именно последний термин – ключ к социальной структуре: похоже, что большинство этих женщин, а возможно, и все, кроме высших жриц, были пленницами, захваченными во время тех самых набегов, что так часто описываются в гомеровских эпосах, начиная уже с первых строк «Илиады», где Агамемнон, царь Микен, хвастается следующим образом:

Когда город или поселение захватывали и грабили, уцелевших мужчин обычно убивали, а женщин и детей уводили в плен, чтобы использовать как рабочую силу.

Я колеблюсь называть их рабами. Судя по всему, считалось, что женщины относительно покорны и их не нужно заковывать в кандалы или бить, чтобы заставить работать. Новоприбывших пленниц устраивали при дворцах и храмах, где за ними можно было следить и при необходимости обучать ремеслу. Но стоило им родить одного-двух детей от местных мужчин, как они уже оказывались слишком обременены и слишком привязаны к новому дому, чтобы попытаться сбежать. С этого момента они могли жить в предместьях или деревенских домах, продолжая работать по заказам дворца – например, ткать одежду, – и, возможно, ухаживать за садами или виноградниками, одновременно растя детей. Такая жизнь скорее напоминала крепостную зависимость, чем рабство. Именно переписи, списки пайков и отчеты о продукции, связанной с этими зависимыми женщинами – как жившими внутри дворца, так и вне его, – составляют основную часть дошедших до нас табличек с текстами на линейном письме B.

Женщин в этих записях значительно больше, чем мужчин, и подавляющее большинство из них трудилось в текстильной отрасли. По всей видимости, именно тканые изделия на экспорт составляли одну из главных статей эгейского богатства. Только в Кноссе за один сезон было задокументировано не менее 70–80 тысяч овец, и почти все это были кастрированные бараны (именно их шерсть считается самой тонкой и ценной, хоть мяса в таких баранах мало). По подсчетам самих микенцев, с одной взрослой овцы получалось около 680 г шерсти, таким образом, общий объем сырья достигал почти 60 тонн. Эти расчеты хорошо согласуются с упоминаниями о количестве произведенных тканей в документах из Кносса [14]. Для сравнения: на толстый лыжный свитер уходит примерно 700 г шерсти. Представьте себе: 80 тысяч таких свитеров, спряденных и связанных вручную за один сезон. Это была совсем не кустарная отрасль. Один пастух мог управлять несколькими сотнями овец, хотя обычно их было от 50 до 100. А вот чтобы обработать всю полученную шерсть – и прясть, и ткать, – нужно было огромное количество женщин. Поэтому даже в мирное время воины дворца отправлялись в набеги, чтобы пополнить запасы рабочей силы за счет пленных. Попасть в рабство было постоянной угрозой для женщин и детей в микенскую эпоху, особенно для тех, кто жил поближе к морю. В «Одиссее» одна из служанок рассказывает о том, как началась ее неволя:

Многие из женщин, упомянутых в линейном письме B из Пилоса – важного микенского города на западном побережье Греции, – происходили из таких отдаленных мест, как Лемнос, Книд и Милет, расположенных на восточной стороне Эгейского моря.

Таким образом, значительная часть населения состояла из пленниц, занятых в производстве тканей. Как это часто бывало, мужчины участвовали в процессе лишь на начальной и завершающей стадиях: выращивали сырье и распоряжались уже готовым изделием. А все, что находилось между этими двумя этапами, было женской долей – в первую очередь, прядение и ткачество.

Однако внимательное изучение учетных записей показывает: микенские женщины были организованы для производства тканей совсем иначе, чем их египетские и месопотамские современницы. Там, получив волокно тем или иным способом, женщины изготавливали ткань от начала до конца в одиночку или в составе мастерской. В микенском же мире все было устроено по-другому. Здесь дворец держал в своих руках средства производства на каждом этапе, управляя всей системой из центра, словно паук-кругопряд в середине паутины. Люди, занятые на разных стадиях работы, специализировались только на одной задаче, живя и трудясь отдельно от тех, кто выполнял другие части процесса. Их объединяло в производственную цепочку, по сути, лишь вмешательство дворца. Система, в которой ни один человек или даже мастерская не могли изготовить ткань от и до, давала правителям еще больше власти над обширным населением, состоявшим в значительной степени из зависимых людей[49]. Подобная модель внешнего производства, но уже в частных руках и с целью получения прибыли, документирована в Нидерландах и северной Франции в Средние века, а также на крошечном средиземноморском острове Мальта вплоть до прошлого столетия [50][16].

На Эгейских островах производили не только шерсть, но и лен – значительные плантации льна находились на западном Пелопоннесе, в том же регионе, где позже, в классическую эпоху, греки изготавливали льняные ткани. Однако бесспорным лидером оставалась шерсть. Давайте же проследим путь одного полукилограмма шерсти через руки микенцев, трудившихся с этим сырьем, чтобы заглянуть в их повседневную жизнь.

Сначала нужно поймать и остричь овцу, желательно весной. Овец разводили мужчины; в записях имена пастухов исключительно мужские. А вот кто именно снимал шерсть с овец, доподлинно неизвестно. Ученые часто предполагают, что шерсть просто срезали, как это делается сегодня, но археологические, зоологические и лингвистические данные указывают на другое: овцы бронзового века еще линяли, и шерсть для прядения обычно не остригали, а вычесывали – отделяли мягкий подшерсток от жестких волосков, которые выпадали позже, уже в конце весны [18]. (Современные овцы утратили способность к линьке, да и колючего волоса в их шерсти больше нет.) Вычесывание давало куда более мягкое и деликатное волокно, чем сплошная стрижка[51]. В микенских документах встречаются женщины с должностью pektriai – «чесальщица» [19]. Нетрудно представить, как они трудятся плечом к плечу с пастухами во время весенней линьки: как и в любом деле, связанном со сбором урожая, скорость здесь была крайне важна, ведь шерсть можно было попросту потерять.

Как тогда, так и теперь – и, к слову, как у Гомера – пастухи большую часть времени проводили со своими стадами, затворившись в одиноких хижинах высоко в холмах. А вот чесальщицы, напротив, жили в городах и деревнях, выезжая на пастбища, по-видимому, лишь в сезон линьки, когда приходило время собирать шерсть. На одной из табличек упоминается месячный паек из пшеницы и инжира для восьми чесальщиц и их детей, живших в Пилосе. Возможно, остальную часть года они проводили за чисткой и вычесыванием собранной шерсти, готовя ее к прядению, ведь это были следующие этапы обработки.

Но прежде чем женщины могли прикоснуться к нашей воображаемой полукилограммовой порции шерсти, ее надлежало доставить во дворец (или по крайней мере чиновникам дворца) и взвесить на чашечных весах вместе с остальной шерстью. Только после этого ее перераспределяли между мастерскими для дальнейшей обработки. Чтобы моль не успела испортить неочищенное сырье, шерсть наверняка старались как можно скорее вновь выпустить в оборот, насколько позволяли темпы работы ткачих. В документах упоминаются тщательно отмеренные порции шерсти, отправленные разным группам работников для разных нужд – от крошечных головных повязок до тяжелых плащей и покрывал. Бюрократы дворца, похоже, не собирались упустить из виду ни одной нити.

После того как выделенную партию шерсти очищали – выбирали из нее колючки и прочий сор, – ее нужно было вымыть. То, что шерсть не мыли заранее, подтверждается тем, что небольшие количества сырья из инвентарных списков отправлялись прямо к изготовителям мазей, по-видимому, для того, чтобы те извлекли из нее ланолин, масло с эффектом смягчения кожи, которое востребовано и по сей день. Иногда вместе с необработанной шерстью и оливковым маслом дворец направлял также ароматические травы. Используя такие растения, эти ранние «фармацевты» могли создавать душистые мази для царицы и ее приближенных. (Слово “pharmakon” греческое, оно уже встречается в микенских текстах и обозначает вещество, которое применяют в малых количествах и которое приносит человеку пользу. Сюда относятся лекарства и лечебные средства, но также красители, ароматические вещества, специи и всякая химия вроде вяжущих или закрепляющих составов.) Парфюмерия и мази, вероятно, были и важной статьей экспорта, столь же желанной за пределами Греции, как духи Chanel за пределами Франции сегодня.

Когда шерсть наконец очищали, женщины прочесывали ее и скатывали в пушистые колбаски из волокон. Из этих рулончиков прядильщицы и пряли нити, которые дворец заказывал ткачихам. Прядильщицы, как и ткачихи, работали группами, по крайней мере с административной точки зрения, хотя сам процесс легко позволяет заниматься им в одиночку. В одной из групп, трудившихся на дворец в Пилосе, содержалась 21 женщина и при них дети: 25 девочек и четыре мальчика; в другой – 37 женщин и 42 ребенка. Многие из них жили в отдаленных деревнях, другие – в самой столице округа. Одну из женщин назначали ответственной: ей выделяли шерсть и провизию, которые она должна была распределить между остальными. За это, в отличие от ее месопотамских коллег, она получала двойной паек.

С нашей точки зрения их рацион кажется странным: пшеница и инжир. Иногда пшеницу заменяли ячменем, а инжир – оливками. Даже в классических Афинах мясо оставалось редким лакомством для большинства, доступным лишь после религиозного жертвоприношения, когда мясо делили между участниками. (Философ Сократ, к слову, жаловался, что у него праздники ассоциируются с расстройством желудка из-за непривычного для него мясного застолья.) Как и в более поздние времена, деревенские жители могли дополнять зерно, инжир и оливки сезонными дикими овощами, например диким луком и сельдереем. В табличках линейного письма B упоминаются кориандр, тмин и семена фенхеля – пряности, по сей день неотъемлемые в греческой кухне, – а также сафлор и два вида мяты (это слово мы заимствовали у греков, а те – у минойцев) [20].

Когда прядильщицы завершали свою работу, половина пряжи отправлялась к женщинам, специализировавшимся на подготовке основы (нити, натянутые вертикально) на особом станке – ткацком поясе. Это был совершенно иной инструмент, не имеющий ничего общего с большим станком, на котором изготавливали ткань.

Единственное древнее европейское изображение ключевого этапа создания основы для ткани относится к этрусской эпохе – почти на тысячу лет позже описываемых событий. Расшифровать это изображение позволила работа норвежской исследовательницы Марты Хоффман, которая обнаружила, что женщины в удаленных районах северной Норвегии и Финляндии в 1964 году все еще пользовались вертикальным ткацким станком с грузиками. Хоффман объездила фермы, где в хозяйстве еще хранились такие станки (чаще всего они стояли где-то в сарае), и уговаривала местных женщин продемонстрировать ей весь процесс. Что любопытно, у многих из них имелись и современные напольные станки, но они объясняли, что только на вертикальном станке с грузиками можно соткать большие и тяжелые покрывала, необходимые для сна зимой. Женщины вытаскивали старинные станки, устанавливали их, а Хоффман делала записи и фотографии. Благодаря этим наблюдениям стало возможным интерпретировать множество изображений ткачества в древнеевропейском искусстве. На самом деле некоторые фотографии, сделанные норвежкой, удивительно напоминают древние сцены [21].

Эта этрусская сцена (или сцена из Виллановы), выгравированная на бронзе, показывает двух женщин, работающих в команде над созданием основы для ткани – основы, на которой потом ткут полотно. Одна из них сидит перед ткацким поясом и плетет начальную полоску, которая будет удерживать основу в натянутом состоянии (технические термины см. в первой главе). Она продевает петлю нити основы через просвет между 12 нитями станка и передает эту петлю своей напарнице. Пока ткачиха отпускает пряжу, вторая женщина несет новую петлю по комнате, пока она не станет достаточно длинной, чтобы надеть ее на колышек, установленный на специальной подставке на нужном расстоянии – именно на ту длину, что должна иметь основа. Затем она возвращается за следующей петлей, а ткачиха меняет просвет (чтобы зафиксировать последнюю петлю) и начинает формировать следующую.

Благодаря начальной кайме, которая упорядочивает и удерживает нити вместе, основу ткани для такого типа ткацкого станка можно было изготовить отдельно и переносить с одного рабочего места на другое. У нас сохранилась основа из Норвегии, датируемая железным веком, которая была утеряна в болоте во время транспортировки. Нити основы были связаны в свободные узлы группами, чтобы все оставалось аккуратно организованным при переноске.

Около 1400 года до н. э. какой-то ткач изобрел простой прием: ткать ярко разноцветные начальные каймы вместо однотонных белых, разделяя на станке две или четыре нити разного цвета в нужном порядке. Внезапно яркие каймы стали высшей модой. Мы видим узор из полос чередующихся цветов на многих фресках той эпохи и читаем в микенских учетных документах о «тканях с белыми краями» и «тканях с разноцветными краями». Лапландские женщины, ткавшие на основах с утяжелителями в сельской Скандинавии в 1960-х, до тех самых пор использовали такой же узор для своей начальной каймы [23].

Когда вся основа была готова, ее передавали ткачихам, которые тоже работали эффективнее вдвоем. Они привязывали начальную кайму к верхней перекладине большого вертикального станка с грузиками, делили зев, подвешивали к нижнему краю глиняные грузики для натяжения и начинали ткать полотно, используя вторую половину нашего полукилограмма шерсти, которую предварительно пряли для утка́. Кстати, пряжа для утка́ часто сильно отличается от нити основы. Основа должна быть очень прочной и жесткой, чтобы выдерживать постоянное натяжение и износ во время ткачества, тогда как уто́к может быть любым, например мягким и пушистым, чтобы получить теплую ткань.

На первый взгляд ткачество кажется делом простым. Сверху – снизу – сверху – снизу – и вот уже у тебя есть отрез ткани. Но на деле, чтобы научиться все контролировать так, чтобы получалось аккуратное полотно, с ровными краями и равномерными промежутками между нитями, нужно много времени и практики. Неудивительно, что мы находим в микенских документах упоминания о женщинах-ученицах. Так, в одной деревне возле Кносса числились две надзирательницы, десять опытных мастериц, одна недавно обученная женщина, четыре девочки постарше и один маленький мальчик – предположительно дети взрослых женщин. Список, как всегда, составлен по старшинству. В других табличках различаются «новые» ученицы, принятые «в этом году», и «старые», поступившие «в прошлом году» и, видимо, уже готовящиеся к получению полного статуса [24]. Обучение рабынь было обычной частью мира, описанного Гомером. Пожилая кормилица и экономка Одиссея, Эвриклея, упоминает других женщин в доме как:

Этрусские женщины помогают друг другу создавать основу ткани, нити которой натягиваются на специально установленные колышки справа, чтобы задать нужную длину. Корзины с пряжей стоят на полу. Рисунок с поврежденного бронзового кулона около 600 года до н. э., найденного в Болонье, Италия [22].

Записи на линейном письме B дают крайне скупо и загадочно информацию о том, какую именно ткань микенцы изготавливали из нашего полукилограмма шерсти. Куда больше мы узнаем из фресок, изображающих людей и их одежду. А на этих изображениях видны разительные перемены по сравнению с минойским временем – и в мужском, и в женском костюме. Если минойские женщины щеголяли в замысловатых платьях из густо узорчатых тканей, а мужчины ограничивались короткими набедренными повязками с широкими поясами и причудливо украшенной обувью, то с приходом греков все резко меняется. На Крите мы вдруг видим мужчин, облаченных в те самые сложные орнаменты, которые раньше украшали женскую одежду, но теперь это не повязка, а просторная, богато драпированная юбка, напоминающая ту, что носили хетты, индоевропейские сородичи греков, жившие по соседству в Анатолии. Женская одежда, напротив, внезапно становится однотонной, разве что с декоративной каймой, словно мужчины «перехватили» у женщин право носить изысканную минойскую ткань. Правда, и эта тенденция вскоре сходит на нет: мужская одежда тоже упрощается, становится более ровной по тону, хотя нередко сохраняет украшенные края.

Нетрудно восстановить картину происходящего. Более того, одежда наглядно отражает радикальные перемены в экономическом и социальном укладе, принесенные микенскими греками. Мы уже убедились, что микенцы были людьми системы, «организаторами». Оказавшись на Крите, они быстро подчинили себе местное население и разделили его на трудовые группы, обязанные производить определенные нормы ткани для центрального дворца в Кноссе. В записях на линейном письме B указано не только, сколько тканей изготовила та или иная группа ткачей, но и насколько они недовыполнили план. По-видимому, завоеватели просто изъяли у местных жителей запас красивых тканей для своего гардероба. Но одежда имеет свойство изнашиваться, а новая система производства не была рассчитана на изготовление столь изысканных полотен. В результате и мужская одежда довольно скоро стала столь же простой, как и одежда женщин, потерявших прежний статус.

Работать в системе производственных норм – совсем не то же самое, что ткать для себя. В этом больше нет ни радости, ни личной выгоды от вложенного труда. Массовое производство не имеет ничего общего с созданием уникальных вещей по собственному желанию: просто нет времени на то, чтобы все сделать тщательно. Эта экономическая закономерность многократно проявлялась в истории. Например, в Месопотамии, когда люди только научились делать керамику, они расписывали ее по-настоящему изысканными орнаментами. Но стоило изобрести гончарный круг и наладить массовое производство, как сложные узоры превратились в беглые мазки краски, добавленные, скорее, для вида. То же самое произошло с критскими тканями, создававшимися для дворцовых нужд при микенском владычестве: они стремительно упростились, и максимум, что оставалось от прежней роскоши, – декоративная окантовка. Зато в других районах Крита, в отдаленных уголках, где микенцы так и не смогли установить контроль, минойские женщины продолжали ткать свои затейливые узорчатые ткани вплоть до железного века [26].

Собственно, отдельные тканые окантовки как нельзя лучше соответствовали микенской бережливости: когда основная ткань изнашивалась, уцелевшие участки декоративной каймы – а она была дороже самой ткани – можно было отпороть и использовать повторно. (Во многих европейских народных костюмах кайма сохраняется именно таким образом.) В табличках с надписями на линейном письме B упоминаются разные виды ткачей, специализировавшихся на полосах-каймах, и несколько типов узорчатой отделки.

Бухгалтерских записей, касающихся красильщиков, которые окрашивали нити для этих изящных украшений, у нас не сохранилось. Зато есть списки пайков для 38 швей в Пилосе вместе с их детьми. Очевидно, именно эти женщины пришивали кайму и сшивали льняные туники, упомянутые в записях. В других местах встречаются и мужчины-портные, но, судя по всему, они работали в основном с кожей – шили упряжь и подобные изделия.

Когда ткань была готова – соткана ткачихами и, если требовалось, украшена мастерицами по отделке, сшита швеями и обработана полировщицами, – ее возвращали во дворец и там хранили до нужного момента. Одни отрезы обозначались как «царские», другие – как подходящие для приближенных, третьи – для приема гостей. И снова мы видим проявление дипломатии через дарение тканей почетным посетителям – обычай, нередко встречающийся у Гомера. Так, перед отплытием Одиссея домой феаки дарят ему новый хитон и плащ, а также сундук с одеждой и прочими дарами. Мы также видим, что царь был обязан одевать не только своих приближенных, но и слуг и рабов – обычная практика как в древнем Ближнем Востоке, так и в средневековой Европе. Таким образом, ткань, которую производили пленные женщины, служила не просто одеждой, но и была неотъемлемой частью экономики, как внутренней, так и внешней.

На другом конце социальной лестницы, противоположном зависимым труженицам, упомянутым в микенских документах, находились те, кто правил. Благодаря реконструкции, проведенной после археологических раскопок, мы сегодня можем прогуляться по их расписным залам, примерить на себя их выточенные троны, полюбоваться величественными очагами, колонными портиками и уютными ваннами и представить себе, как они вели безмятежную жизнь, опираясь на труд своих пленников.

Но другой гомеровский эпизод, где ткани преподносятся в дар гостю, позволяет взглянуть на эту картину под иным углом. Пока Менелай готовит для сына Одиссея, Телемаха, гостевые дары – серебряную чашу и сосуд для вина, – его жена, Елена, та самая, что «золотую прядет пряжу», выбирает в хранилище особенно красивое покрывало, «сотканное ее собственными руками». Она вручает его юноше со словами:

Из этого эпизода – как и из множества других – мы делаем вывод, что по представлению Гомера царицы сами пряли и ткали особые, значимые ткани, а также следили – пусть частично – за королевскими запасами одежды и тканей. Пенелопа и Гекуба изображаются в точно таком же ключе.

Итак, микенские царицы запомнились потомкам как весьма занятые особы: подобно своим современницам из Мари и Караны, они исполняли множество аналогичных обязанностей по управлению дворцом. О масштабах этой деятельности можно судить хотя бы по числу кладовых, обнаруженных при раскопках дворцов в Пилосе, Тиринфе и Микенах (Шлиман, завершив раскопки Трои, немедленно взялся за Микены): такие запасы требовали серьезного контроля.

Однако управлять дворцом – одно, а прясть или ткать, как рабыня, пусть даже золотым веретеном, – совсем другое. Чтобы понять, что же за ткань была настолько особенной, что за ее изготовление бралась сама царица, полезно обратиться к другим аспектам раннегреческого и вообще индоевропейского общества.

Раз за разом мы видим, что ранняя индоевропейская литература пронизана стремлением к славе – славе личности, семьи или рода, а также божеств, покровительствующих этому роду. Это справедливо как для германских и индийских эпосов и саг, так и для греческих и римских текстов. А у хеттов, когда они овладели грамотой, даже появился жанр, неведомый остальному древнему Ближнему Востоку, – пространные исторические прологи к договорам, где перечислялись все подвиги, приведшие к данному событию. Но как же передать славу будущим поколениям – навсегда, – если ты не умеешь ни читать, ни писать?

Технически общество микенцев считалось грамотным: у них была своя слоговая письменность – линейное письмо B, созданное по образцу других местных эгейских систем, таких как минойское линейное письмо А. Однако линейное письмо B крайне плохо подходило для записи греческого языка. Его прототипы не предусматривали передачу сочетаний согласных – а греческий ими буквально усеян – и почти не позволяли различать множество звуков, критичных для смыслового различения слов. Так, греческое слово “khiton” (χιτών, «туника») записывалось слоговыми знаками, которые мы транслитерируем как ki-to. Но ki теоретически могло означать ki, khi, gi, ski, skhi; kin, khin, gin, skin, skhin; kis, khis, gis, skis, skhis; kir, khir, gir, skir или skhir, тогда как to могло обозначать to или tho, с долгим или кратким о, и с или без n, s или r на конце слога. Теоретически более трехсот разных слов могли бы быть записаны просто как ki-to, без какой-либо возможности отличить их друг от друга[52]. На практике эта почти невыносимая многозначность означала, что линейное письмо B можно было использовать только для краткосрочных, повторяющихся (то есть избыточных) записей, которые, скорее всего, читал только сам писец, как напоминание, затем ставшее ненужным. (Эти учетные таблички не обжигались писцами для долговременного хранения, как это делалось в Месопотамии, и сохранились лишь потому, что кто-то в свое время любезно поджег дворец.) Иными словами, эта письменность годилась лишь для скучных и скоропреходящих записей, в которых главную ценность представляли числа, а не слова, и именно так мы видим ее в употреблении. Никаких сложных сочинений: ни поэзии, ни истории.

Каким же невыносимым должно было казаться, что такие славные цари и царицы, как правители Микен и Спарты, могут умереть и быть забыты! Эпосы, конечно, существовали, но даже певцу-сказителю требовался узелок для памяти. Именно с этой целью люди и возводили огромные погребальные насыпи – известные под разными именами: курганы, тумулусы, могильный холм, – над телами своих героев, от Центральной Азии до Греции и Британии. Ахилл, к примеру, соорудил такой курган для своего погибшего друга Патрокла на берегу у Трои, чтобы каждый мог увидеть и помнить [28]. Точно так же друзья Беовульфа возвели курган для этого древнегерманского вождя после его смерти – высокий холм «на мысу, столь широкий и заметный, чтобы мореплаватели могли видеть его издалека» [29]. Самый крупный из известных нам курганов был насыпан над деревянной гробницей фригийского царя Мидаса, того самого, кто, по легенде, превращал все в золото одним прикосновением. Курган, сооруженный около 680 года до н. э. в Гордионе, в самом центре Малой Азии, возвышается на 52 м и до сих пор доминирует над ландшафтом, затмевая десятки других тумулусов поблизости. (Ирония в том, что незадолго до этого Гордион был разграблен другим воинственным индоевропейским племенем, так что у последователей Мидаса не осталось золота, чтобы сопроводить царя в могилу) [30].

Так индоевропейские мужчины возводили курганы и сочиняли устные эпосы, чтобы даровать своим именам и подвигам бессмертие в долгие эпохи, когда письмо было еще не распространено. А женщины обращались к тканям, чтобы запечатлеть деяния своих семей. Мы уже упоминали женщин, создавших гобелен из Байё в прославление победы Вильгельма Нормандского. Из Западной Европы можно привести и сюжет «Песни о Нибелунгах», в котором Брунгильда выткала подвиги Зигфрида на своем полотне, а когда он ее предал, в ярости разорвала ткань (никакой памяти о нем!). Накапливаются доказательства того, что знатные микенские дамы также отображали на своих тканях подвиги и/или мифы своих родов. Гомер говорит об этом применительно к Елене и Пенелопе. В классическую эпоху афинские девушки из знатных семей все еще продолжали древнюю традицию (почти наверняка восходящую к бронзовому веку) ежегодно ткать сюжетное полотно для Афины. Эти истории вплетались в ткань фризами с использованием техники дополнительной уточной нити, доведенной до совершенства в Европе еще в неолите и бронзовом веке. Мы располагаем множеством изображений таких тканых историй в Греции железного века, а также сохранившимися фрагментами как минимум двух из них, найденных в классических греческих гробницах в Крыму.

Несомненно, захваченные в плен женщины ткали основную массу полотенец и простыней, плащей и одеял, туник и рубашек, использовавшихся правящей семьей и множеством ее зависимых, а также – дополнительно – для гостей и на экспорт. Благородные дамы, возможно, предпочитали изготавливать особенно нарядную одежду для себя и своих знатных подруг. Но запечатление мифоистории рода было делом столь важным, что его можно было поручить лишь царицам и царевнам с их золотыми и серебряными прялками и царственной пурпурной шерстью.