Как небо над египтянами отличается особенными свойствами, и река их по своей природе отличается от всех прочих рек, так подобно этому почти все нравы и обычаи их противоположны нравам и обычаям остальных народов. Женщины у них посещают площадь и торгуют, а мужчины сидят дома и ткут; у прочих народов толкают уто́к вверх, у египтян вниз; мужчины их носят тяжести на головах, женщины на плечах; женщины мочатся стоя, мужчины сидя[41].

Геродот, живший в Греции в V веке до н. э., придумал саму идею истории как самостоятельной области знания, впервые использовав слово ἱστορία – буквально «расследование, поиск истины» – в начале своей книги о греко-персидских войнах 490–480 годов до н. э.: «Вот изложение истории Геродота из Галикарнаса…» Вскоре и другие греческие авторы подхватили этот новый жанр. Так зародилось то, что мы сегодня называем историей. Разумеется, воссоздавать детали повседневной жизни тех времен, когда люди уже начали писать историю, куда проще, чем исследовать более ранние эпохи, о которых идет речь в нашей книге. А труд Геродота – особенно щедрый источник сведений, ведь он интересовался буквально всем. Во время своих обширных путешествий, предпринятых ради изучения Персидских войн, он расспрашивал обо всем, что привлекало его внимание, и включал это в свое повествование. Так, его визит в страну Нила обернулся пространным описанием Египта и его жителей.

Археологические данные вполне подтверждают мнение Геродота о том, что египтяне все делали по-своему. На протяжении тысячелетий изолированные от других культур морем песка, они лишь изредка заимствовали базовые идеи (вроде того, что можно прясть, ткать и писать), а затем развивали их самостоятельно, адаптируя к своей особой среде обитания. Простой пример из другой эпохи: европейские переселенцы в Новой Англии узнали о тыквах от местных индейцев и в итоге придумали тыквенный пирог на свой вкус.

Ко времени визита Геродота в Египет, в V веке до н. э., он описывал культуру, обычаи которой почти не менялись более трех тысяч лет. Новые орудия труда время от времени появлялись. Так, вертикальный ткацкий станок, управляемый мужчинами, был введен в Египте около 1500 года до н. э. Но к тому моменту египетские женщины – и только женщины – уже три тысячи лет как ткали лен на горизонтальных станках. Особенно интересно с точки зрения женского труда Среднее царство, существовавшее примерно с 2150 по 1800 год до н. э. Египет еще не пережил нашествий, которые впоследствии приведут к его изоляции, но при этом источники, рассказывающие о повседневной жизни, за этот период куда более обильны, чем раньше.

Во времена блистательного Древнего царства, начавшегося около 2750 года до н. э., изобразительное искусство и только что изобретенная письменность в основном использовались в религиозных целях – ради укрепления мифа о бессмертии фараона и знати. Поэтому о повседневной жизни того времени нам известно немного. Но когда около 2250 года до н. э. пали цари Шестой династии, вместе с ними рухнул и миф о фараонах как о божествах во плоти, непобедимых и непогрешимых. За этим последовали хаос, голод и ожесточенная борьба за власть. Некоторые простолюдины даже осмелились носить набедренную повязку схенди, сложенную по-царски: левая сторона поверх правой, а не наоборот [2]. Когда спустя столетие на трон взошли фараоны Одиннадцатой династии, следы этой смуты уже были видны невооруженным глазом. Правители Древнего царства изображались с непоколебимыми чертами, исполненными вечного спокойствия, будто они верили, что их маленький упорядоченный мир будет существовать вечно. А фараоны Среднего царства кажутся без исключения встревоженными, даже измотанными – с морщинами на лбу и печальными глазами, устремленными в мир, где нет конца беспорядкам и тревоге.

Несмотря на все свои тревоги и неустроенность, жизнь в Египте эпохи Среднего царства предстает особенно живой, насыщенной, по-человечески понятной. Борьба за власть показала: мелкий вождь вполне мог стать великим фараоном, иначе говоря, судьбу определяли не только рождение и происхождение, но и личный выбор. Люди бросались в дело, действовали и с неутомимым пылом – а порой и с немалой долей самодовольства – запечатлевали свою жизнь в гробницах. Смысл был вот в чем (а это напрямую вытекало из египетской веры в загробную жизнь): если ты опишешь свое богатство, успехи и земные радости, то все это перейдет с тобой и в вечность. Поэтому стены усыпальниц зажиточных египтян пестрят изображениями повседневного труда и развлечений. А если покойный не мог позволить себе роскошную расписную гробницу, годились и дешевые деревянные фигурки, изображающие сцены из повседневной жизни.

Судя по моделям и росписям, главными занятиями женщин, как и прежде, оставались прядение и ткачество, перемалывание зерна и приготовление пищи. О кулинарных этапах мы знаем немного, а вот процесс изготовления ткани и ее дальнейшее использование можно проследить достаточно четко, пусть и в общих чертах, но от начала и до конца. В Месопотамии случайные находки при раскопках подарили нам подробные сведения о нескольких конкретных женщинах. В Египте же эпохи Среднего царства все наоборот: мы почти ничего не знаем о личностях, но многое – о том, чем вообще занимались люди, и особенно о том, как они это делали. Наши знания о женском труде в Египте в основном укладываются в рамки производственного процесса по изготовлению тканей для нужд общества. Но даже в этом они позволяют заглянуть в то, как египтянки взаимодействовали и со своим делом, и с мужской половиной общества.

Если в Месопотамии около 2000 года до н. э. в основном ткали шерсть (лен использовался гораздо меньше), то египтяне практически полностью полагались на лен – и для одежды, и для всех прочих тканевых нужд. Причины тому были вполне разумны. Египетские овцы были покрыты довольно грубой шерстью, и сам по себе этот материал считался ритуально нечистым. Лен же, напротив, прекрасно подходил для жаркого и пыльного климата долины Нила: он прохладный, хорошо впитывает влагу и благодаря гладким волокнам легко отталкивает пыль.

Льняное волокно получают из стеблей льна – высокого, тонкого растения высотой чуть более метра, с узкими темными листьями и ярко-синими цветами. Производственная цепочка начиналась с мужчин: как показывают изображения, именно они выращивали, собирали и сушили лен. Один египетский рассказ в духе «Тысячи и одной ночи», с волшебством и неожиданными поворотами, позволяет мельком заглянуть в этот процесс. В нем юная служанка, избитая разгневанной госпожой, решает отомстить и угрожает пожаловаться царю. Но, видимо, передумав, «идет к своему старшему сводному брату, которого застает на гумне, где он увязывает снопы льна», и жалуется ему на свою судьбу. Отсюда мы узнаем, что после сушки мужчины сбивали с растений семена для следующего посева и связывали стебли в пучки. В финале брат ругает девочку, и та уходит к реке, где ее съедает крокодил. После этого госпожа раскаивается… и на этом манускрипт обрывается [3]. (Таковы тяготы работы с древними источниками.)

Часть собранного льна шла мужчинам для изготовления веревок и бечевки; это было их особое ремесло, как, впрочем, и остается в странах Ближнего Востока по сей день. На некоторых изображениях видно, как целые бригады мужчин пропускают приготовленные пряди грубой нити сквозь направляющее кольцо, в то время как один крепкий работник медленно пятится по деревенской улице, скручивая все пряди в единую веревку. Это тяжелый, физически изнуряющий труд. Другая часть льна – скорее всего, самого высокого качества – доставалась женщинам, чтобы те ткали из него ткань.

Чтобы получить из высушенного льна волокна, необходимо поддерживать его во влажном состоянии ровно столько, чтобы мягкая часть стебля сгнила и отделилась от прочных, пригодных для работы нитей. Хотя в египетских изображениях отсутствуют сцены этого важного процесса, называемого мацерацией, мы знаем, как это происходило у соседей египтян, в Палестине: женщины раскладывали снопы льна в огромных количествах на полях или на ровных крышах домов, где он подвергался действию ночной росы. Этот способ мы узнаем из одной напряженной сцены в Ветхом Завете: «А сама [Раав] отвела их [беглецов] на кровлю и скрыла их в снопах льна, разложенных у нее на кровле» [42][4].

Большая часть льна, выращиваемого в Египте, поступала из обширных поместий знати и все более могущественных храмов. На этих землях женщины-служанки превращали сырье в необходимое льняное полотно. Судя по всему, они работали организованными бригадами и трудились вместе в специальных ткацких мастерских, почти как на современном производственном конвейере. Иногда условия в этих мастерских оказывались столь же невыносимыми, как и в «потогонках» XIX века. В одном из плачей, описывающих тяготы жизни в эпоху политических потрясений, говорится:

Женщины-певицы при храмах обычно считались слишком высокопоставленными, чтобы ткать. Но в менее напряженные эпохи их изображают энергично взявшимися за работу.

На фресках часто можно увидеть пожилую женщину, играющую роль непосредственного надзирателя в мастерской. У нее двойной подбородок или складки на животе. «Живее, за дело!» – окликает она девушек перед собой. Подобно сторожевой собаке, за ее спиной маячит управляющий всех мастерских, подписанный как «надзиратель ткачей». Известны гробницы времен Нового царства, принадлежавшие мужчинам, называвшим себя «надзирателями ткачей Амона», то есть надсмотрщиками над женщинами-рабынями, принадлежавшими великому храму бога солнца Амона в Фивах. Служение в храмах было типичной участью женщин, захваченных в плен на войне [6].

Внутри мастерской три-четыре женщины сидят на корточках на полу: они очищают и разделяют льняные волокна, соединяют их конец с концом, скручивая в грубую нить, которую затем либо сворачивают в клубки, либо укладывают в кучи прямо на пол. Управляющие египетских поместий предполагали заготавливать огромное количество льна – в одном-единственном неразграбленном захоронении обычно находят сотни больших полотнищ. Работа, должно быть, казалась бесконечной, словно ты пытаешься заполнить бездонную яму. Чтобы скрученные волокна лучше сцеплялись, женщины, скорее всего, смачивали их слюной, ведь она содержит ферменты, слегка разлагающие целлюлозу льна и превращающие ее в клейкое вещество. Евреи, жившие в Египте, переняли этот способ: особое слово в Исходе Ветхого завета – “shazar”, обозначающее процесс создания нити из льна, одновременно значит и «скручивать», и «склеивать» [7]. Женщины на египетских изображениях работают, наклонившись над небольшими куполообразными бугорками, установленными на полу, как если бы это были столы. Над каждой фигурой в рисунках подписаны названия выполняемых ими действий: “s-sh-n” – у тех, кто отделяет волокна от стебля, и “ms-n” – у тех, кто соединяет волокна в единую нить[43].

После того как сплетающие волокна завершали свою часть работы, они передавали получившуюся нить следующей паре или тройке девушек, чья задача заключалась в том, чтобы придать нитке дополнительную крутку и тем самым укрепить ее. Перед ними вставали две трудности. Во-первых, лен легче поддается обработке во влажном состоянии, поэтому египтяне научились держать клубки грубой нити в миске с водой. Во-вторых, любой, кто когда-либо пытался тянуть нить из клубка, лежащего в открытой емкости, знает: клубок тут же выскакивает наружу и укатывается. Египтяне, однако, проявили смекалку: они стали делать специальные чаши с петлеобразными выступами на дне. Если конец каждой нити пропускался под такую петлю перед тем, как прикреплялся к веретену, нить вынужденно проходила через воду, а сам клубок оставался на месте не выпрыгивая.

Прядильщица ловко катит веретено по бедру и затем отпускает его, позволяя ему вращаться – подвешенному на прикрепленной нити, – пока она вытягивает из чаши грубую пряжу для скручивания. В какой-то момент веретено достигает пола, и прядение ненадолго прерывается: нить наматывают на стержень веретена. Однако настоящие мастерицы даже не наклоняются за веретеном: они просто резко дергают за новую нить, и веретено само взлетает вверх, словно йо-йо. Все это время важную роль играет пряслице – маленький круглый грузик, надетый на ось веретена: оно действует как маховик, помогая веретену вращаться как можно дольше. Историк прядения Грейс Кроуфут однажды заметила: «Геродот мог бы добавить к тем манерам и обычаям древних египтян, которые прямо противоречат общепринятым в остальном мире, тот факт, что они отпускали свои веретена пряслицем вверх, а не вниз» [8].

Скручивание одной нити давало исключительно тонкий материал – до нас дошли египетские ткани с плотностью до двухсот нитей на 2,5 см, тоньше самого изысканного носового платка, который можно купить сегодня. Такие ткани были полупрозрачны, почти как шелк. (Для сравнения: у современной тонкой хлопковой простыни – около сто нитей на те же 2,5 см.) Скручивание двух, а то и трех нитей вместе давало куда более прочную и плотную пряжу, из которой и ткали большую часть полотна. Некоторые пряхи обладали таким мастерством, что могли одновременно работать с двумя веретенами. На одной фреске изображена такая виртуозная мастерица: она оглядывается через плечо на женщин, сидящих за ней на полу и подающих ей вручную состыкованные нити, и восклицает: «Давайте же! Живее!»

Среди прях на другой фреске изображен мальчик – вероятно, сын одной из женщин. Она привела его с собой на работу. Хотя он еще слишком мал, чтобы быть отданным к мужчинам, он уже достаточно подрос, чтобы начать трудиться, а прядение, по крайней мере, окажется полезным навыком, когда придет время учиться делать веревки. (В подобных сценах мы нередко видим мальчиков за этим занятием.) Таким образом, женская мастерская одновременно выступала и в роли своеобразного «детского сада», и как начальное профессиональное училище. Белая, в отличие от красной, краска для кожи (распространенная условность египетской живописи: белая – для женщин, красная – для мужчин) позволяет определить, что некоторые из работающих детей – девочки. Одну из них даже усадили на высокий помост, чтобы ее веретено могло падать на нужную высоту.

Чтобы приступить к ткачеству, необходимо сначала подготовить основу – натянутые нити, которые закрепляются на ткацком станке и служат каркасом для будущей ткани. В мастерской этим могли заниматься одна-две женщины, используя нити прямо с веретен или из заранее скрученных клубков. Иногда они отмеряли нужную длину на большой раме с вертикальными столбами – такую конструкцию изображает один из иероглифов. Однако более простой и дешевый вариант заключался в том, чтобы вбить в стену ряд деревянных колышков и наматывать нити на них. Подобное устройство встречается и в одной из деревянных моделей, и однажды – в реальной находке.

Около 1350 года до н. э. царь-еретик Эхнатон перенес столицу Египта в совершенно новый город на краю пустыни. Этот город, ныне известный как Амарна, был внезапно покинут после смерти Эхнатона. Все жители вернулись в Фивы, оставив дома на произвол пустынного ветра, и руины сохранились как настоящие капсулы времени.

В останках небольшого поселения ремесленников на окраине Амарны современный путешественник может увидеть такие простые бытовые приспособления, как колышки для натягивания основы, до сих пор прочно вбитые в стену переулка напротив дверей нескольких домов. В разбросанном вокруг мусоре археологи нашли множество обломанных веретен и несколько ткацких инструментов. В этом случае женщины – домочадцы мужчин, трудившихся над царскими гробницами, – скорее всего, ткали не для имения, а для собственных нужд. Любая женщина из этого маленького укрепленного поселения, которой требовалась основа для ткацкого станка, могла просто подойти к этой удобной стене и спокойно размотать там нити.

А вот где именно она устанавливала свой ткацкий станок, вопрос уже сложнее. Дом в Амарне, как правило, был частью длинного однообразного ряда построек и включал входную комнату, через которую проходили все – и семья, и гости, – попадая в основное помещение, выполнявшее множество функций. Здесь находились печь, лавки вдоль стен и шкафы; в этом пространстве жена готовила еду и занималась хозяйством, здесь же семья работала, ела и беседовала. Крутая лестница вела вверх, над встроенным угловым шкафом, на второй этаж или, скорее, просто на плоскую крышу, накрытую пальмовыми листьями от солнца. Такая крыша служила прохладным местом для сна по ночам и тенистой площадкой, где днем женщина могла закрепить ткацкий станок и работать. (Дождь не мешал: в Каире он недавно выпал впервые за десятилетия.) Большинство ткацких принадлежностей, найденных археологами, по-видимому, свалилось вниз по лестнице. Даже сегодня на Ближнем Востоке крыши остаются женским пространством – местом, где можно поговорить с подругами или подать сигнал соседке, укрытием, откуда удобно наблюдать за происходящим на улице, оставаясь незаметной [10].

Создание основы для огромных полотнищ должно было быть невыносимо утомительным занятием. До нас дошли льняные ткани из Египта шириной около 2,7 м и длиной до 23 м. При плотности всего в сто нитей на 2,5 см это свыше 250 км пряжи, которую нужно было отмерить – расстояние от Нью-Йорка до Провиденса или от Сиэтла до Портленда. Но египтяне отличались удивительной находчивостью. Возможно, стабильность их цивилизации способствовала тому, что удачные идеи быстро распространялись. И вот в одной из росписей мы обнаруживаем женщину, которая одновременно отмеряет дюжину нитей, вытягивая их сразу из 12 клубков, разложенных по отделениям в большом ящике – настоящее спасение для работницы.

После того как основа была готова, помощницы переносили ее на ткацкий станок для дальнейшей работы; надпись на рисунке гласит: «прикрепление основы». В мастерской могло быть один-два станка, закрепленных прямо на полу, и за каждым трудились как минимум две женщины, которые сидели на корточках по обе стороны и ускоряли процесс, перекидывая челнок с уто́чной нитью туда и обратно меж собой[44]. Одна из женщин отвечала за гребень, с помощью которого уто́к уплотняли, а другая управляла ремизной планкой, поднимающей попеременно нити основы, чтобы пропустить под ними уто́к. Иногда помогала еще одна девушка: она следила за тем, чтобы в нетронутой части основы не возникали узлы или другие проблемы.

Иногда в ткань вплеталась дополнительная нить с маленьким узором или символом – это был своего рода знак ткача, скорее всего, обозначавший мастерскую, но, возможно, и поместье, которому мастерская принадлежала. (Индивидуальные подписи ремесленников начали появляться только в эпоху классической Греции.) Позднее кладовщик наносил на ткань иероглифическую пометку с указанием качества изделия, например «хорошее» или «лучшее качество».

Практически все льняное полотно, дошедшее до нас из Древнего и Среднего царств, – чисто белое. (Для сравнения, на египетских рынках сегодня почти все одеты в черное.) Некоторые ткани окрашивались целиком, чаще всего в красный или желтый цвета, но красители не были стойкими, поэтому, вероятно, такую окраску делали специально для погребальных ритуалов. Однако не вся ткань была совсем уж простая: большинство изделий имели бахрому, а в нескольких образцах Среднего царства встречаются простые узоры, созданные с помощью коротких пучков дополнительного утка́ – они напоминают современное покрывало из шенилла. Одежда, кроме того, часто украшалась рядами мелких складочек – плиссе, – чтобы она плотно облегала тело, но оставалась эластичной. Самая ранняя из сохранившихся до наших дней одежд, датируемая примерно 3100 годом до н. э., уже имеет такую особенность.

Кто и как создавал эти складки, нам неизвестно; но вот стиркой, как ни удивительно, занимались мужчины, а не женщины. Иногда ткань кипятили, иногда топтали в реке. Это была тяжелая и порой даже опасная работа, как мы узнаем из записок писцов.

Крокодилы и сегодня представляют реальную опасность в Африке, но этот текст нужно воспринимать в целом с долей иронии. Писцы времен Среднего царства давали своим ученикам для практики копировать литературные произведения. Особой популярностью пользовалась длинная ироничная поэма, восхваляющая достоинства становления писцом и преувеличивающая ужасы выбора любой другой профессии. Мораль ее была проста: писцы ведут легкую жизнь, хорошо питаются и пользуются почетом, поэтому школьникам стоит прилежно учиться и овладевать сложнейшими иероглифами. Эти маленькие рассказы служили для учеников своего рода пряником, чтобы стимулировать их к учебе, а кнут при этом был недалеко, как в школах Европы и Америки до прошлого века. Еще одно стихотворение описывает судьбу ткачей циновок (мужчин), одновременно развеивая иллюзии о привлекательности женского труда:

(Эти «сатиры ремесел» создавались при условии, что все писцы – мужчины, но теперь у нас есть прямые доказательства существования четырех-пяти женщин-писцов в Среднем царстве) [11].

Когда льняное полотно было уже достаточно чистым, несмотря на щелкающих пастью крокодилов, мужчины выжимали его, скручивая между двумя палками, раскладывали сушиться, прижимали грузами, складывали и возвращали хранителю льна, который убирал его в большие плетеные корзины или в крупные сундуки из дерева или терракоты. Некоторые из этих сундуков сохранились еще со Среднего царства. Другие – изящные деревянные ящики из Нового царства – ярко расписаны: на них изображен господин с дамой, которые пьют прохладительные напитки в шатре, укрытом тканью, а маленькая служанка заботливо прислуживает им, словно те – английское дворянство на чаепитии в Аскоте.

Павильоны Среднего царства, как и те, что изображены в памятниках Старого царства, обычно делались не из ткани, а из ярко окрашенных тростниковых циновок. Однако в гробнице Хепзефа – наместника, управлявшего областью вокруг Асьюта во XII династии, примерно в 1900 году до н. э. – на потолке были изображены узоры шести тканей, преимущественно привезенных из Эгейского региона (см. главу 4), сшитых вместе в красочный балдахин [12]. До наших дней дошел только один подобный павильон – покрывало принцессы Исимхеб из XXI династии. Оно соткано из полос зеленой кожи с изящными аппликациями по краям и было обнаружено спрятанным в щели гробницы, где его обошли вниманием древние грабители [13].

Лен в Древнем Египте был не просто одеждой или элементом декора. Полотна из льняной ткани, изготовленные и накопленные в огромных количествах, считались формой богатства и служили своего рода валютой для натурального обмена (до появления монет оставалось еще 1500 лет). Так, например, на мумии управляющего поместьем по имени Вах (Wah), жившего и умершего в эпоху Среднего царства, было уложено не меньше 38 сложенных льняных простыней, а еще большее количество ткани использовали для обертывания самого тела. На некоторых из них значилось его имя, на других – имена иных лиц. При этом Вах не считался особенно зажиточным: он не был владельцем поместья и умер довольно молодым. Если столь внушительное количество ткани оказалось в его гробнице – одной из немногих, сохранившихся нетронутыми, – можно только представить, насколько щедро были снабжены усыпальницы действительно богатых людей. Известно, что льняные ткани, наравне с золотом и драгоценностями, тоже добывались расхитителями гробниц и затем продавались. Ведь далеко не в каждом доме была своя ткачиха, и основную ткань, как и одежду, порой приходилось покупать [14].

Готовое льняное полотно обретало бесконечное множество воплощений. Прямые отрезы служили полотенцами, простынями и покрывалами – последние, кстати, часто ткались с длинными петлями – утка́ – с одной стороны, чтобы удерживать воздух и тем самым сохранять тепло. Хоть климат в Египте жаркий, зимними ночами там становится зябко. Льняные полосы шли на бинты для обертывания умерших, а маленькие обрывки использовали для упаковки всевозможных предметов, как мы сегодня заворачиваем вещи в папиросную бумагу. Так, например, в одной гробнице Среднего царства археологи обнаружили миниатюрный деревянный ларец для косметики. Сейчас он хранится в Музее Метрополитен, а куратор Уильям Хейз описал его как «содержащий крошечную вазочку из алебастра, завернутую в лоскут льна, и четыре алебастровых сосуда, в том числе два стаканчика для мазей, каждый – обернутый или запечатанный льняной тканью» [15].

И женщины, и мужчины в Древнем Египте держали при себе небольшие ларцы или корзины с крышками, в которых хранился целый арсенал косметики. На первом месте среди этих средств стояли мази и масла для смягчения кожи, иссушенной жарой, пылью и частым мытьем, а также краска для глаз, которая служила не только украшением, но и защитой от инфекций и паразитов. Особенно ценилась мелко растертая зеленая малахитовая пудра – с 4000 года до н. э., – ведь она содержит оксид меди, смертельный для бактерий и яиц мух. Именно из такой смеси и родился тот самый выразительный макияж глаз, который мы ассоциируем с Клеопатрой в голливудских постановках. Однако, как видно по изображениям, женщины Древнего Египта явно получали удовольствие и от самого процесса макияжа, и от эстетики преображения.

В этот период одежда изготавливалась исключительно из льна. Мужчины обычно носили схенди до колен – особенно во время работы, требующей подвижности, – но в гардеробе могли иметься и рубахи с рукавами, длинные схенди и накидки для особых случаев. Одежду закрепляли с помощью простого квадратного узла. Женщины, как правило, носили узкие, прямые платья-«трубочки» длиной до щиколоток, начинавшиеся от груди – иногда чуть выше, иногда чуть ниже – и удерживавшиеся на плечевых лямках. Но из этого правила были исключения. Так, на статуе женщины по имени Сит-Снофру, носившей титул «кормилица», мы видим совершенно иную одежду. Статуя найдена в Адане, на юго-восточном побережье современной Турции, и служит прекрасным примером того, насколько археологу может помочь знание моды. Уильям Хейз сравнивает ее платье длиной до щиколоток – прямоугольный отрез ткани, обернутый так, что правая рука и плечо остаются открытыми, – с мужскими накидками, которые порой носили египтяне. Но на самом деле этот наряд точь-в-точь повторяет фасон, популярный в ту эпоху среди шумерских и семитских женщин Месопотамии и Сирии. Хейз предполагает, что Сит-Снофру была при доме египетского чиновника, отправленного на эту далекую заставу, и что перед отъездом она велела сделать себе статуэтку, чтобы потом поместить ее в гробницу. Однако, поскольку сама статуя выполнена в лучших традициях скульптуры XII династии, исследователь заключает, что, скорее всего, женщина ненадолго вернулась в Египет и заказала ее уже после того, как приняла местный стиль одежды. Из этого можно заключить, что некоторые египтянки тоже совершали далекие путешествия, подобно мужчинам [16].

Египетская женщина наносит макияж: в одной руке у нее зеркало и сосуд с краской, другой она аккуратно раскрашивает лицо. Изображение взято с папируса Нового царства, выполненного тушью.

Лен с его гладкими волокнами трудно поддается окрашиванию, поэтому цветные нити в Египте были в дефиците. К тому же египтяне, славившиеся своей чистоплотностью, постоянно мылись и стирали одежду. Белоснежный лен легче было отбеливать и поддерживать в идеальном порядке. И все же глаз человека тянется к цвету, и на статуях и фресках то тут, то там мелькают яркие узоры на одежде. Эти женщины носят юбки и даже цельные платья, сотканные из бисерных сеток, надетые поверх льняных туник. До нас дошел один такой бисерный наряд времен V династии, так что обычай существовал уже в эпоху Древнего царства [17]. Из погребений в Керме, южной пограничной крепости в Судане, происходят и бисерные юбки Среднего царства – синие, белые и черные, сплетенные из огромного количества фаянсовых бусин. Там же археологи обнаружили и совсем уж диковинные вещи, например пушистые ковры, в ворсе которых использовались длинные перья страуса. Иногда бисерные сетки делались вовсе не из льна, а из тонкой выделанной кожи. Один фараон, как гласит хроника, весьма любил наблюдать, как его служанки гребут по озеру в саду, облаченные в одни только эти кожаные сетки [18].

Слева: каменная статуя Сит-Снофру, египетской кормилицы времен XII династии (начало II тысячелетия до н. э.), сопровождавшей семью, в которой служила, в далекую Адану – город на северо-восточном побережье Средиземного моря. Судя по статуе, там она переняла местный ближневосточный стиль одежды. Для сравнения справа изображена типичная туника-драпировка, которую носили женщины Месопотамии; эта статуя найдена в Телль-Асмаре и относится к середине III тысячелетия до н. э. Обратите внимание на контраст со сшитыми платьями-«трубочками», которые обычно носили египтянки.

Египтяне прославились своими огромными бисерными ожерельями – на самом деле это были пекторали, закрывавшие всю грудь. Они великолепно дополняли простое белое одеяние, придавая ему нарядность и блеск. Дорогие деревянные шкатулки, инкрустированные слоновой костью и другими драгоценными материалами, хранили эти ожерелья и другие украшения, принадлежавшие как женщинам, так и мужчинам, ведь мужчины носили немало ювелирных изделий и особенно ценили пекторали, пожалованные фараоном в знак почета. Среди украшений и у тех, и у других мог оказаться личный печатный амулет – в форме священного скарабея с надписью на плоском брюшке и проделанным сквозь него отверстием для льняного шнура, чтобы носить его на теле. Женщины из высшего общества в эпоху Среднего царства также пристрастились к огромным парикам: пряди в них порой перевязывались лентами из серебра или льна, а сверху щедро украшались драгоценностями, ничуть не уступая в пышности парикам при дворе Марии-Антуанетты. В гробницах такие парики заботливо укладывали в большие сундуки, а на фресках можно увидеть, как служанки примеряют и поправляют их на своей госпоже. В надписях на памятниках того времени встречается и специфическая женская должность – «парикмахер».

Если бы мы судили лишь по жанровым сценам, изображенным на стенах гробниц и вырезанным из дерева в виде миниатюр, пришлось бы заключить, что почти вся работа в Египте выполнялась мужчинами. Женщины – их легко отличить по условной белизне кожи (у мужчин она традиционно красноватая) – появляются как рабочая сила главным образом в сценах ткачества и размола зерна. Однако они также фигурируют в роли служанок при знатных дамах: подают еду, помогают в туалете, развлекают пением, игрой на арфе или танцами. Есть и занятная серия изображений, где девушки участвуют в подвижных играх с элементами акробатики. В одной из сцен две девочки играют в мяч, сидя верхом на спинах других девочек, которые наклонились вперед, изображая «лошадок», и упираются руками в колени, выдерживая вес всадниц. Волосы у каждой убраны в два хвостика. Другие исполняют сальто, прыжки, мостики, а две девочки стараются одновременно подбросить в воздух и удержать сразу по два мяча.

Небольшие скульптурные модели служанок. Одна из них несет на голове корзину с хлебом и держит в руке птицу; на ней бисерное платье, надетое поверх льняной туники (Среднее царство, ок. 2000 года до н. э.). Другая изображена на коленях за изнурительной работой – перемалывает зерно, основу рациона (Древнее царство, ок. 2500 года до н. э.). В некоторых регионах Древнего мира у женщин находят деформации коленных и пальцевых костей – результат долгих часов, проведенных в подобной позе (см. главу 3).

Если же внимательно проанализировать женские титулы, встречающиеся на памятниках, мы узнаем еще больше подробностей. Помимо ткачих, встречаются женщины с должностями надзирателей и «печатников» складов. В одном случае склад хранил «царское льняное полотно», принадлежавшее, судя по всему, храму. Чаще же речь шла о продовольственных запасах, и множество женских титулов связано с пищей – от посудомойки и жерновщицы до пивоварки, подносчицы и вплоть до главной горничной и распорядительницы трапезной. Более необычны такие профессии, как помощница при обмоле зерна и садовница. В других частях дома находились хранительницы, повитухи (включая кормилиц – женщин, которые кормили грудью чужих младенцев), парикмахеры, уборщицы и просто служанки. Встречаются танцовщицы и разные виды женщин-музыкантов, изображенные на фресках, как свободные, служившие богам, так и слуги на частных имениях. Немало женщин были жрицами. И, конечно, существуют женщины, которые называли себя «хозяйкой дома» – замужней дамой, управлявшей домашним хозяйством мужа, – а также те, кто именовал себя просто «горожанкой» или «свободной женщиной». Хозяйка дома часто изображалась на росписях сидящей в изящном кресле, под которым прятался ее любимый гусь или обезьянка [19].

Уильям Уорд, подробно изучивший женские титулы эпохи Среднего царства, отмечает: «Из всех этих профессий только „садовница“ и „веяльщица“ трудились вне дома и примыкающих к нему построек. Это подтверждает общее наблюдение: работы вне дома – в полях и так далее – выполняли мужчины, включая, к примеру, стирку одежды. В больших частных имениях, по-видимому, существовало четкое разделение труда: мужчины трудились снаружи (за исключением домашних слуг), женщины – внутри» [20]. Такое разделение объясняет устоявшуюся художественную условность: мужчин изображали с темной кожей, а женщин – со светлой. Оно также хорошо соотносится с теорией Джудит Браун, адаптированной к специфическим условиям египетского климата: под палящим солнцем Египта единственным разумным местом для ухода за маленькими детьми была прохладная тень дома. Тем более что, как подсказывают нам древние сатиры, соблазнительно освежающие воды рек кишели стремительными и смертоносными крокодилами. Анализ одной мумии показал, что у покойного были оторваны ноги, а в легких имелись признаки утопления.

Внутри дома у женщин хватало забот: они готовили еду и превращали лен в полотно, которое наряду с металлом служило своеобразной валютой Египта. В эпоху Среднего царства большинство этих женщин – включая ткачих и молотильщиц зерна – были не рабынями, а крепостными при имениях или вовсе свободными. В любом случае по закону они были равны мужчинам своего сословия. Массовое рабство пришло позже – с завоевательными походами эпохи Нового царства – и полностью изменило экономическую структуру, включая и то, кто занимался ткачеством. Об этом новом мире, где мужчины вошли в текстильное производство ради создания предметов роскоши, мы поговорим в главе 11. А пока оставим женщин Нила за их бесконечным трудом по изготовлению льна и в минуты их досуга: с играми с мячом, танцами и акробатикой, ручными гусями, музыкой и прохладными напитками. Их труд не был легким, но в жизни находилось место и для радости.