Один тяжелый отрез я отдала Ашшур-Малику – для его караванного пути. Но серебра за него он мне до сих пор не привез… Когда будешь отправлять кошель, вложи немного шерсти: в городе шерсть нынче дорога.

Понимание того, что домашних животных можно использовать не только ради мяса, но и получать от них шерсть, молоко и рабочую силу при жизни, стало столь же революционным для человеческого общества, как и само их одомашнивание. Уже к 4000 году до н. э. на Ближнем Востоке это открытие вызывает масштабные перемены. С появлением плуга и использованием крупных тягловых животных, как мы уже знаем, женщины – особенно те, у кого были дети, – окончательно вытесняются с передовой линии продовольственного производства. Тягловые животные были большими и опасными, но возможность засевать обширные поля зерна оказалась настолько эффективной с точки зрения добычи пищи, что обратного пути к прежнему укладу уже не было. Полномасштабное земледелие стало в первую очередь мужским занятием.

Зато у женщин появилось множество новых забот. Некоторые, вероятно, занялись небольшими молочными хозяйствами: приготовление йогурта и сыра из молока домашних животных разнообразило рацион и позволило заготавливать пищу впрок, к тому же решалась проблема, с которой сталкивается большинство взрослых людей, не способных переваривать свежее молоко. Умение вырабатывать ферменты, расщепляющие молочный сахар (лактозу) еще в желудке – до того, как он попадет в кишечник и вызовет серьезные проблемы, – связано с доминантным геном, но требует длительного отбора. У кочевых народов, таких как масаи в Африке и жители северной Европы, эта способность со временем развилась. Масаи по-прежнему употребляют много молока, тогда как кухня северных европейцев богата сливками и свежим молоком. Народы Средиземноморья и степей, напротив, построили свои традиции на йогуртах, сырах и кумысе – кисломолочных продуктах. В них специально вводят нетоксичные бактерии (их тщательно сохраняют и передают из партии в партию), которые расщепляют или «предварительно переваривают» сахар, таким образом молоко становится не только пригодным для большинства, но и может храниться дольше. Именно поэтому французы сегодня – нация, потребляющая больше всего молока на душу населения, почти исключительно в виде сыра. Китайцы же, напротив, в большинстве своем не переносят ни молока, ни йогурта, ни сыра: их цивилизация обошлась без молочных продуктов и естественный отбор пошел по иному пути [2].

В тех регионах, где молоко приобрело большое значение, объем работы возрос настолько, что мужчины и женщины вынуждены были разделить обязанности. Так, в Месопотамии III тысячелетия до н. э., где стада молочных животных были велики, рельефы изображают мужчин, пасущих скот и занимающихся дойкой, тогда как на цилиндрических печатях можно увидеть женщин, занятых делом, напоминающим сбивание масла [3].

С увеличением зависимости от зерна появилась и другая связанная с ним задача, прекрасно сочетавшаяся с уходом за детьми: переработка зерна после сбора урожая – прежде всего, его размалывание. Именно поэтому в археологических раскопках по всему Ближнему Востоку находят оборудование для ткачества и прядения рядом с зернотерками. Так обстоит дело, например, в маленькой минойской деревне Миртос или во дворце Гордиона, построенного во времена железного века в Центральной Анатолии. В Гордионе служанки жили в отдельных домах. Каждый из таких домов дал при раскопках десятки пряслиц, сотни грузиков от ткацких станов – в одном случае их насчитывалось около 600 – и длинные ряды зернотерок [4].

Наш самый ранний европейский автор – Гомер – не раз связывает эти два вида труда и приписывает их женщинам. Так, в «Одиссее» (VII. 103–105) мы читаем:

Обычные домохозяйки ежедневно мололи муку и ткали ткань для семьи, тогда как состоятельные женщины покупали для этих утомительных занятий рабынь. Рабство процветало и, по сути, продолжалось вплоть до появления машин, способных выполнять эти задачи самостоятельно.

Использование животных как источника мышечной силы решило еще одну важную проблему: стало гораздо проще перевозить грузы, особенно после изобретения осевого колеса, позволившего создавать телеги, способные выдерживать тяжелую ношу. В некотором смысле «колесо» уже давно находилось в обиходе – в форме пряслица, – а бревна-катки, вероятно, использовались еще с палеолита. Главная задача заключалась в том, чтобы придумать, как прикрепить вращающуюся часть к неподвижной платформе. Разумеется, телегам были нужны дороги – принципиально новая для неолита идея. Над такими дорогами нужно было трудиться, хотя бы утрамбовывать землю понемногу, шаг за шагом. (Многие дороги, которые до сих пор используются в Европе и на Ближнем Востоке, были проложены еще в бронзовом или железном веке.) Кроме того, самые ранние колеса – цельные спилы бревна, – какими мы их видим на шумерских изображениях около 2500 года до н. э., были чрезвычайно тяжелыми и громоздкими. По этим причинам – тяжеловесность транспорта и нехватка дорог – в течение долгого времени вьючные животные оставались гораздо более эффективным средством передвижения, особенно на дальние расстояния или по труднопроходимой местности. Так обстоит дело и по сей день в отдаленных уголках мира.

Возможность перевозить большие объемы товаров с помощью тягловых животных – в какой бы упряжи они ни были – открыла путь к расцвету торговли, а вместе с ней и женского текстиля. Торговля небольшими предметами роскоши, вроде ракушек с морских побережий, янтаря с Балтики, лазурита из восточного Ирана и обсидиана из мест вулканической активности (например, в Армении, Центральной Турции и на острове Милос), существовала еще задолго до этого – на протяжении веков ценные мелочи неторопливо перемещались по континентам. Уже в начале неолита люди обнаружили, что обсидиан – вулканическое стекло – дает особенно острые каменные ножи. И тогда охотники за этими драгоценными каменными «зернами» начали забираться все дальше и дальше. Один из первых крупных городов – Чатал-Гуюк в южной части Центральной Турции (см. главу 3) – возник незадолго до 6000 года до н. э. у подножия великого вулкана, который когда-то изверг потоки обсидиана на равнину вокруг [5]. Судя по всему, местные жители разбогатели, торгуя этим черным стеклом. Среди ремесел, расцветших благодаря относительному достатку и появившемуся досугу, особое место занимало ткачество. До нас дошли тонкие ткани разных видов – как широкие и узкие полотна простого переплетения, так и двойной уто́к, бахрома по краям, подогнутые и прошитые края, усиленные кромки. Эти фрагменты уцелели под полами домов, где их когда-то оборачивали вокруг очищенных от плоти останков предков. К сожалению, ту часть города, где, предположительно, занимались ремеслом, археологи пока не раскопали – и об устройстве этой стороны жизни общества нам почти ничего не известно.

Размер, богатство и сложность этого раннего города наглядно свидетельствуют о том, насколько мощным может быть экономический эффект от торговли ценным сырьем, и это поразительно перекликается с судьбой городов, которые позднее разбогатели на металлах. Как когда-то с обсидианом, появление металла вызвало настоящую волну поисков: люди стали забираться все дальше и дальше в поисках полезных ископаемых. Особенно ценной была оловянная руда: ее добавляли в медь, чтобы получить бронзу. Также активно искали золото и серебро для изготовления украшений и изысканной посуды. Предметы роскоши – тонкие ткани, богато украшенные металлические сосуды, созданные в разрастающихся городах, – нередко становились валютой, с помощью которой закупали новые партии сырья, чтобы производить еще больше, и так по кругу. Все эти товары перемещались по постоянно расширяющимся торговым маршрутам благодаря еще одному важному изобретению – каравану вьючных животных.

В 1925 году археолог, работавший в Центральной Турции, обнаружил конечный пункт одного из важнейших караванных путей древнего Ближнего Востока – в городе, который в древности назывался Каниш. Его современное имя – Кюльтепе – дословно означает «пепельный холм». Это типичное название для ландшафта Турции, где люди жили, воевали и жгли города друг друга на протяжении тысячелетий. Каниш не стал исключением: его сравняли с землей во второй половине XVIII века до н. э., примерно через двести лет после того, как ассирийцы, преодолев 600 миль[35] в западном направлении в поисках металлов, основали здесь торговую колонию – карум[36]. Из клинописных источников известно, что таких карумов было более двадцати и карум Каниш являлся крупнейшим из них. Более того, он стал центром всей торговой сети. (Второй карум из этого списка был недавно открыт и раскопан в Аджемхёюке, чуть западнее.) Сам город Каниш, населенный коренными жителями, располагался на вершине высокого холма, сложенного из культурных слоев – следов вековой жизни. Дома на Ближнем Востоке традиционно строились из необожженного кирпича, который редко служил дольше нескольких десятилетий. Когда жилище ветшало, его просто сравнивали с землей и возводили новое прямо поверх старого. Так холмы-города росли довольно быстро, и сегодня они по-прежнему заметны в ближневосточном ландшафте. Высота, впрочем, имела и стратегическое значение: чем выше город, тем труднее было его штурмовать, особенно если природный или искусственный склон дополняла стена-крепость.

В Канише ассирийский карум располагался сразу за пределами укреплений города. Именно там селились иноземные торговцы, вели свои дела и хранили документацию – к счастью для нас, на глиняных табличках с клинописью, прекрасно сохранившихся сквозь тысячелетия. До нас дошли отчеты об их сделках с местным царем и его чиновниками: те осматривали товары каждого прибывающего каравана и изымали внушительную долю в зачет импортного налога, прежде чем торговцам позволялось выйти на рынок. (Тем не менее прибыль, составлявшая до 100 %, явно позволяла воспринимать подобные поборы философски.)

Сохранилось также множество писем, которые жены этих купцов писали им из далекого Ашшура, столицы Ассирии. И писали они не только о семейных событиях, но и – весьма охотно – о более деловых вещах. Некоторые из этих женщин – жены, дочери, сестры – вели собственный бизнес, поставляя ткани своим родственникам почти за тысячу километров, в Анатолию, и извлекали из этого весьма ощутимую прибыль, распоряжаясь ею по своему усмотрению [6].

Основой торговли для ассирийских мужчин были прежде всего металлы. Анатолия славилась залежами серебра, золота и меди. Но для того, чтобы превратить мягкую медь в по-настоящему прочную бронзу, пригодную для изготовления инструментов и оружия, требовалась еще одна составляющая – олово. У ассирийцев был доступ к источникам олова, находившимся далеко к востоку от Ассирии, и это олово они перевозили сначала в сам Ашшур, а затем частично – в Сирию и Анатолию. Однако олово – материал тяжелый. Слишком тяжелый, чтобы груженый им осел мог принести хоть сколько-нибудь заметную прибыль. Зато если к олову добавить текстиль – а он, напротив, объемен, но легок, – получается хорошо сбалансированная и по весу, и по стоимости ноша. Так что олово и ткани – вот что ассирийские купцы перевозили почти двести лет из Ашшура в северной Месопотамии в торговые колонии Центральной Анатолии. Олово принадлежало самим торговцам. А вот значительная часть тканей была произведена женщинами и оставалась их собственностью – об этом мы узнаем из многочисленных мелких глиняных табличек, передающих детали с почти документальной точностью.

Ассирийские ткани пользовались большим спросом в Анатолии, и женщины старались успеть соткать еще хоть пару отрезов перед тем, как отправится следующий караван. Они напрямую вели переговоры с погонщиками: договаривались, кто и что возьмет с собой в дорогу. Лучше всего мы знаем одну такую деловую женщину – Ламасси, жену купца по имени Пушу-кен. Именно от нее до нас дошло больше всего писем. В своих посланиях она сообщает мужу сухие четкие деловые сведения: «Кулума везет тебе девять полотен, Иди-Суэн – три; Эла отказался брать ткани; Иди-Суэн отказался принять еще пять полотен» [7].

Погонщики должны были тщательно грузить своих ослов: путь через горы был долгим и тяжелым. В одном из писем отправитель даже предостерегает получателя: не перегружай животных. Ткани укладывали в защитные мешки или свертки – обычно по пять отрезов в один тюк, хотя иногда и больше. Их могли сортировать по качеству – обычные и дорогие, – а сам мешок запечатывался женщиной-отправительницей. Большая часть олова также обертывалась в специальные ткани (которые потом продавались вместе с содержимым) и плотно запечатывалась. Но немного олова всегда оставляли в «свободной» форме, без упаковки и пломбы, чтобы погонщик мог по дороге обменивать его на еду, ночлег или мелкие услуги. Олово было столь востребованным, что фактически заменяло деньги. (Монеты – первые настоящие деньги – появятся лишь спустя 1500 лет.) Из записей известно, что один из ослов, направлявшихся в Каниш, вез 26 отрезов ткани двух видов, 65 единиц запечатанного олова и девять единиц незапечатанного. Обычно груз распределяли на две боковые сумки, в каждую клали по 10–12 полотен и/или немного олова, а поверх укладывался меньший тюк – с несколькими отрезами, «свободным» оловом и личными вещами самого погонщика [8].

Достигнув места назначения, торговцы продавали ткани и олово по максимально выгодной цене, предварительно заплатив местным властям налог на импорт – натуральный, разумеется. После этого они отправляли женщинам назад не только прибыль от продажи тканей, но и рекомендации: что пользуется спросом, а что – не очень. В одном из писем Пузур-Ашшур обращается к Вакартум (по-видимому, дочери Ламасси). Он сообщает, что посылает ей одну мину серебра (примерно 453 рамма), и просит соткать еще таких же тонких тканей, как та, что он только что получил. Желательно, чтобы она отправила их с тем же погонщиком, который привезет ей плату. При этом он уточняет: «Пусть они расчешут одну сторону ткани, но не стригут ее; переплетение должно быть плотным». А еще, добавляет он, не надо больше присылать «абарнские» ткани: видимо, продать их трудно, потому что вкусы в Анатолии отличаются от ассирийских. Но это вовсе не значит, что ткать не надо. Напротив, он подводит итог: «Если не успеешь соткать тонкие ткани (к моменту отправки каравана), как я слышал, их и там можно купить. Купи для меня и пришли» [7].

Из подобных коротких замечаний мы можем заключить, что в отличие от женщин более поздних эпох, строго запертых в гаремах, эти ассирийки пользовались куда большей свободой: они могли выходить на рынки, покупать ткани у других женщин или приобретать шерсть, чтобы ткать новые. Они также напрямую вели дела с погонщиками ослов, а иногда даже поручались за мужей в юридических вопросах во время их отсутствия. Разумеется, говорить о равенстве прав пока не приходится. Современные этим событиям брачные контракты из южной Вавилонии свидетельствуют, что, если женщина отказывалась продолжать жить с мужем, ее могли… утопить. Тогда как если уходил он, ему просто надлежало выплатить штраф. Тем не менее женщины обладали личной собственностью и могли заниматься бизнесом от своего имени. Так, на одной табличке с перечнем приданого указаны набор мерных гирь и цилиндрическая печать в отдельной коробке – все, что нужно для самостоятельной торговой деятельности. В другом брачном договоре старовавилонского периода упоминается следующее приданое: четыре раба или слуги, серьги и браслеты из золота и серебра, «один сикль золота в виде кольца для ноздри», а также десять платьев, 20 головных уборов, одеяло, два плаща, кожаная сумка. Среди предметов быта также значатся: огромный котел, два жернова для помола муки, четыре сундука, кровать, пять стульев, корзина, два подноса и два кувшина с маслом, одно из них ароматное [9].

Не каждая девушка получала столь щедрое приданое. Из десяти брачных табличек, собранных и опубликованных Стефани Дэлли[37], лишь в двух упоминаются ткацкие станки. Самая бедная невеста получила в приданое: две кровати, два стула, один стол, два сундука, а также два жернова и два пустых кувшина. Десять шекелей серебра, внесенные семьей жениха в качестве задатка, как гласит запись, были привязаны к подолу платья девушки. По обычаю, когда невесту «передавали» и жених ее официально принимал, задаток автоматически возвращался и сделка считалась завершенной. Но перечень приданого имел куда более важную функцию: он обеспечивал женщине защиту в случае развода или вдовства. Все, что принадлежало ей лично, подлежало возврату, и родня мужа не могла это оспорить или присвоить.

Мы, разумеется, не знаем, как часто такие правила соблюдались на практике. Но тот факт, что они были зафиксированы на глине – в форме юридически обязывающего документа, – уже о многом говорит. Он указывает на существование института женской собственности и защищенных прав, а также на осознание того, что эти права могут быть нарушены, если заранее не прописаны четко и однозначно. Такой подход к женской собственности, а вместе с ним и признание женского вклада в экономику семьи, позволили некоторым женщинам – особенно тем, кто занимался торговлей тканями, – обрести относительную независимость и влиять на распределение богатства между поколениями. Через приданое – как движимое, так и недвижимое – матери могли передавать дочерям не только имущество, но и возможность действовать.

Если же, как в случае с Ламасси и Вакартум, у женщины не было собственных овец, добыть шерсть для следующей партии тканей становилось задачей не из легких. В трех разных письмах Ламасси просит мужа прислать ей шерсть прямо из Анатолии, жалуясь, что в Ашшуре она сейчас стоит безумно дорого. (В одном из этих писем она даже просит спрятать серебро внутри тюка с шерстью, чтобы не привлекать внимания налогового сборщика, который, судя по всему, взял ее на заметку.) Отправлять шерсть из Анатолии было делом необычным, но вполне осуществимым. Обычно мужчины планировали скупать в Анатолии золото и серебро, чтобы затем отправить их домой. Но если серебро оказывалось в дефиците или вдруг появлялся другой прибыльный товар, например особенно красивые анатолийские ткани (в некоторых письмах упоминаются «красные»), годилось и это. Поскольку золото и серебро весили куда меньше, чем эквивалентные по стоимости ткани или олово, караваны, возвращавшиеся в Ассирию, были заметно легче тех, что шли в Анатолию (часть ослов, кстати, продавалась прямо в каруме). А значит, места для шерсти хватало с избытком. Иногда мужчины даже вкладывали в тюки подарки для жен, например украшения. Женщины тоже не оставались в долгу: время от времени они отправляли мужьям в Анатолию «выгодные покупки». Так, в одном из писем, адресованном Пушу-кену, упоминается, что Ламасси недавно отправила десять тканей с одним караваном, а с другим погонщиком – тюк с минералами.

Шумерские женщины питали слабость к пышным головным уборам, таким как, например, этот, изображенный на статуе середины III тысячелетия до н. э., найденной в Мари, на среднем Евфрате.

Но деньги, которые эти женщины зарабатывали, были предназначены вовсе не для пустых прихотей. Их использовали прежде всего на ведение хозяйства, уплату налогов и закупку сырья для следующего цикла ткачества. Поэтому они и возмущались столь остро, когда мужчины задерживали выплаты. Вакартум пишет брату, что он отговорил ее обращаться к поверенному и она ему поверила, сделала, как он сказал. «А теперь, – пишет она с горечью – я значу для тебя еще меньше, чем заложенная рабыня, потому что даже рабыне ты хотя бы регулярно отмеряешь порцию еды, а мне приходится жить в долг». Она жалуется, что брат присвоил себе мину золота, которую ее муж отправил ей как прибыль от проданных тканей. Она перечисляет их подробно – всего 15 отрезов хорошего качества: «Все это – мой труд, мои изделия, отданные на продажу ради дохода… Мое золото ты забрал! Я умоляю тебя… пришли его с первым же караваном и дай мне силы держаться!» [7]

В письмах мелькают заманчивые, хоть и фрагментарные, сцены из повседневной жизни этих женщин. У Ламасси было несколько детей: старшие сыновья уехали к отцу в карум Каниш, а дочери остались в Ашшуре, несомненно, обучаясь ткачеству, помогая матери. Вакартум, судя по всему, была старшей дочерью и вела собственное дело: как мы видим из ее писем, она ткала ткани на продажу, живя, по-видимому, уже в своем доме. Кроме того, она была жрицей, а ее муж, как и братья, занимался торговлей в Анатолии. Но были и другие люди в доме Ламасси – это становится ясно из письма, которое она адресует мужу, Пушу-кену: «Что касается того, что я не прислала тебе ткани, о которых ты писал, пусть сердце твое не гневается. Девушка повзрослела, и мне пришлось сделать пару плотных тканей для повозки (или – для церемонии). Кроме того, я сшила что-то для членов дома и детей. Поэтому я не смогла отправить тебе ткани. Все, что „моя рука“ успеет, я пришлю следующими караванами» [7].

Исследователь Клаас Р. Веенхоф, переведший и проанализировавший множество таких писем, замечает: «Ламасси занята важным семейным событием – оно упоминается в нескольких ее письмах и, по-видимому, связано с религиозной церемонией, в которой участвует дочь… В связи с этим семейству понадобились одежды и “ткани для повозки”». Кто именно входил в так называемых “nīšī bītim” – «домочадцев», – мы не знаем, но вполне возможно, что это были женщины, помогавшие Ламасси в ткацком производстве. Можно даже предположить, что часть прибыли в какой-то момент шла на покупку рабынь, способных расширить объем работ и увеличить доход. Капитал, как и в наше время, порождал новый капитал.

«Я возьму с собой множество одежд в качестве дани Вавилону. Я собрал здесь все, что удалось найти, но этого недостаточно» [11]. Из письма месопотамской царице от ее мужа, после того как соседний город был разграблен царем Вавилона Хаммурапи; около 1820 года до н. э.[38]

Текстильные мастерские вели не только женщины из купеческого сословия: царицы тоже занимались этим делом, хотя и не ради личной выгоды, а в интересах «государства». Ткани, изготовленные по их поручению, предназначались для царских караванов с дарами, которые отправлялись от одного двора к другому – важнейшая часть древней дипломатии. Цари принимали решения, а царицы в той или иной степени обеспечивали исполнение. Как и прежде, мы узнаем об этом из клинописной переписки, но теперь это письма, адресованные женщинам, а не написанные ими.

Илтани была дочерью царя Саму-Адду, правителя города-государства Караны – небольшого, но стратегически важного пункта на караванном пути между Ассирией на востоке и Анатолией на западе. Она жила на пару поколений позже Ламасси и Вакартум и стала царицей Караны после того, как ее муж Акба-хамму отобрал трон у ее собственного брата. Времена были непростые. Саму-Адду потерял престол: его свергли, затем его сыну удалось вернуть власть, но ненадолго: когда политические альянсы снова изменились, трон перешел к мужу Илтани. Ассирия постепенно теряла контроль над торговыми маршрутами, а Хаммурапи из Вавилона – тот самый, что прославился своим сводом законов, – стремительно набирал мощь. Акба-хамму, похоже, понял, куда все движется, и история показала, что он оказался прав. Брат Илтани бежал в великий город Мари, что на юге, на берегу Евфрата, где тогда правил Зимри-Лим, самый влиятельный человек Северной Месопотамии. Но тот отказался стать вассалом Хаммурапи, и Вавилонский царь жестоко разгромил город. Акба-хамму не стал испытывать судьбу – он быстро выразил покорность и отправил Хаммурапи богатую дань на всякий случай [12].

По сравнению с масштабной дворцовой системой в Мари царские мастерские в Каране выглядели весьма скромно (хотя, по сообщениям чиновников из Мари, дворец в Каране был особенно красив). В распоряжении Илтани было всего около 25 ткачей и прядильщиц, тогда как только в одной из пяти текстильных мастерских Мари числилось 87 работников. Карана была небольшим государством, и ее правители не могли позволить себе такой роскоши, как у Зимри-Лима, где за все хозяйственные и административные дела отвечал специально назначенный чиновник. В Каране значительная часть этих обязанностей легла на плечи самой царицы. Илтани играла куда более активную роль, чем ее марийская «коллега» Шибту. Согласно Стефани Дэлли, которая систематизировала данные из клинописных табличек, в распоряжении Илтани было «около 15 женщин, занимавшихся прядением и ткачеством (две из них приходили на работу с ребенком), и десять мужчин-ткачей. Кроме того, у нее были два мельника, пивовар по имени Самканум и шесть девушек, чья точная функция остается неизвестной. Еще 13 женщин, из которых трое также были с детьми, работали на Илтани – их обязанности тоже не уточняются. У царицы был привратник по имени Кибси-этар и мужчина по имени Анда, отвечавший за вьючных ослов, а также еще четверо слуг» [13].

Управление поставками и учетом вел человек по имени Киссурум: он снабжал Илтани шерстью и вел ее счета по текстилю, которые, как отмечается, должны были быть проверены и лично запечатаны Илтани. Судя по аналогичным архивам из других месопотамских городов, мужчины, занятые в текстильном производстве, в основном трудились во вспомогательных ремеслах, таких как окраска шерсти или «отделка» готовых тканей (чистка, разметка, расчесывание или стрижка ворса и т. д.) [14]. Кроме того, им поручали особенно тяжелую работу: изготовление войлока из овечьей или козьей шерсти для подкладок, покрывал и мягких сидений [15].

Дворцовые работницы, по всей видимости, поступали в распоряжение правителя в основном как военные трофеи, по наследству или – время от времени – в качестве подарков. Во время одного из военных походов Зимри-Лим писал своей жене: «Шибту передай слова своего господина: я только что выслал тебе женщин-ткачих. Среди них есть жрицы угбабатум (“ugbabātum”). Выбери этих жриц и остальных определи в дом ткачих» [16]. Затем он велит ей отобрать самых привлекательных как из этой партии, так и из предыдущей группы пленниц и отправить их к некоему надсмотрщику (видимо, для службы в качестве храмовых певиц). В заключение он приказывает обеспечить всех женщин достаточным рационом, «чтобы их внешний вид не испортился». Рабыни ценились прежде всего за труд, а потому – чтобы сохранить «инвестицию», – их полагалось кормить. Даже если они были слепыми. В другом городе зафиксирована женщина, слепая, но работавшая на зерновой мельнице, и ее рацион ничем не уступал прочим [17]. Дети рабынь тоже рассматривались как потенциально ценные члены хозяйства: вырастая, они становились рабочей силой. Известно, что женщины-ткачихи при дворце, имевшие детей, получали дополнительную еду, чтобы прокормить и себя, и младенцев [18].

Женщина из позднехеттского государства Гургум с веретеном, рядом с ней писец с дощечкой для письма и стилусом. Каменная стела из Мараша, восточная Турция, ок. 800 года до н. э.

Илтани, в отличие от более могущественных цариц, приходилось мириться с тем, что ее муж – слишком малозначительный вассал, чтобы получать богатую добычу. Вместо того чтобы получать в распоряжение новых рабов, ей, напротив, постоянно приходилось отбиваться от просьб отдать тех, с кем она и так едва справлялась. Так, одна из ее сестер, жрица, пишет ей: «Рабы, которых мне когда-то подарил отец, уже состарились. Я отправила царю полмины серебра, пусть он примет мою просьбу и пришлет мне свежезахваченных рабов, надежных. В память о тебе я посылаю пять мин первоклассной шерсти и корзину с креветками» [19]. Небольшая взятка не помешает. Подарки в виде рабов среди знати были делом обычным, но, как отмечает Стефани Дэлли, из некоторых писем видно, что отдавать в подарок рабов, которые верой и правдой служили всю жизнь, считалось чересчур бесчувственным [20]. В одном из писем женщина буквально умоляет Зимри-Лима не отдавать в подарок ее пожилую мать. С другой стороны, возникает вопрос: не служили ли порой такие «подарки» удобным способом избавиться от обузы, завуалировав это заботой? Были ли такие «дары» средством удовлетворить просьбу, избавившись заодно от старика или ребенка? Есть письмо, в котором получатель жалуется на присланного ему слугу: мальчик оказался столь мал, что за ним теперь приходится ухаживать вместо того, чтобы он прислуживал сам [20].

Архивы того времени позволяют заглянуть в повседневную жизнь и увидеть, что большинство женщин, работавших при дворцах, были заняты либо изготовлением тканей – прядением и ткачеством, либо обеспечением питания. Последнее включало в себя перемол зерна, ношение воды, приготовление еды, выпечку и приготовление напитков – летом особенно ценились охлажденные фруктовые соки и вина. Во дворце Илтани, однако, как отмечает Стефани Дэлли, «мельниками были мужчины, вероятно, из-за того, что объемы работ были слишком велики и тяжелы для женщин». Во дворцах также выступали певицы и музыканты – как женщины, так и мужчины. В Мари была женщина-врач, а не менее девяти писцов – тоже женщины. Наиболее обеспеченными после самой царицы, судя по всему, были жрицы. Одна из сестер Илтани служила жрицей в соседнем городе, другая, как предполагается, курировала какое-то ткацкое производство в Ашшуре [21].

Необработанная шерсть, из которой ткачихи Илтани изготавливали дворцовые ткани, поступала в основном от постоянного поставщика – бухгалтера по имени Киццурум. Вероятно, он получал ее со стад, принадлежавших дворцу и пасшихся где-то в сельской местности. Время от времени, как в упомянутом ранее случае, шерсть поступала в качестве личного подарка, и, вполне возможно, царица использовала ее для собственных нарядов. В одном письме, например, говорится, что она сама отправила шерсть менее удачливой подруге, живущей в городе, недавно разграбленном. Иногда и ее муж, Акба-хамму, присылал шерсть напрямую, особенно если ему срочно нужны были дары для раздачи. В одном из писем он пишет: «Я послал тебе 25 килограммов шерсти для 50 одеяний. Сделай их быстро. Мне срочно нужна эта одежда». И хотя такая просьба может показаться масштабной, она все же несравнима с требованиями, которые выдвигал Зимри-Лим в Мари. В одном случае он заказал сразу шестьсот одеяний пяти разных цветов!

Чаще всего царю требовались ткани и одежды для даров и не только для грозного Хаммурапи, но и для более мелких вассалов. В одном из писем Илтани говорится: «Царь Ширвуна прибыл; он обратился к каравану, отправлявшемуся из Караны, но у того не оказалось ни одной одежды, пригодной для подарка. Пришли мне срочно любую доступную одежду – хоть первосортную, хоть попроще – для подношений». Часть тканей, впрочем, использовалась и для повседневных нужд, чтобы одевать дворцовый персонал. Зимри-Лим однажды получил почти анекдотичное письмо от своего верного управляющего, ответственного за хозяйственные дела. Тот, отчаявшись уладить спор между двумя упрямыми начальниками отделов, обратился напрямую к царю. Суть спора была проста: четырем сотням работников дворца полагались новые комплекты одежды, но на деле их получили лишь сто человек. Управляющий попытался разобраться, кто виноват, и каждый из двух чиновников заявлял, что снабжение одеждой не его обязанность, а задача коллеги. Ни один уступать не собирался [22].

Фрагменты мозаики с изображением двух женщин, работающих с прялкой. Происходит из Мари, на среднем Евфрате. Начало II тысячелетия до н. э.

Ассортимент тканей, поставлявшихся ко двору, был весьма разнообразен, а те, что предназначались в дар, зачастую отличались высокой ценностью. В одном из писем к Илтани говорится: «Пришли мне скорее одежды – и с аппликацией, и без – те, что ты уже изготовила». Зимри-Лим, в свою очередь, сообщает, что повезет в Вавилон в качестве царского дара ковер сирийского образца, скорее всего, судя по тому, что нам теперь известно об истории узорчатого ткачества, речь идет о ковре, сотканном по технике гобелена, подобном тем килимам, которые и поныне производят в Анатолии. Традиция дарить подобные ковры в знак царской милости сохранялась у ближневосточных правителей вплоть до новейшего времени [23].

Дворцовая система производства и распределения тканей и одежды, описанная выше, вовсе не была изобретением XVIII века до н. э. Ее корни уходят значительно глубже. Так, два правителя шумерского города-государства Лагаша, жившие сразу после 2400 года до н. э., уже тогда задумались о производстве в крупных масштабах. Первый из них, Лугальанде, начал скромно: у него было 12 прядильщиц и ткачих. Но с каждым годом их число росло, и спустя 12 лет его преемник, Урукагина, уже контролировал целую текстильную индустрию: 114 работниц, распределенных по нескольким мастерским или ткацким домам, у каждого из которых был свой надсмотрщик.

На столь раннем этапе все производство тканей, судя по документам, находилось в руках женщин. Большинство из них значатся как ткачихи с несколькими добавленными поименно прядильщицами. Однако четыре пряхи явно не могли обеспечить сырьем 37 ткачих – именно такое соотношение зафиксировано на шестом году правления Лугальанде. Ручное прядение занимает гораздо больше времени, чем ткачество, поэтому можно предположить, что в большинстве случаев ткачихи сами себе и пряли. С другой стороны, прясть легче, чем ткать: ремесло это осваивается быстрее, требует меньше оборудования. Возможно, женщин с более низким уровнем квалификации ставили помогать в прядении, возможно, они служили ученицами, только готовящимися стать ткачихами. Именно они зафиксированы как получавшие наименьший взрослый паек – всего одну восьмую часть от меры. Некоторые ткачихи также получали столь скромные рационы. Изначально надзор за текстильщицами вел мужчина, уже связанный с другими дворцовыми делами. К началу шестого года правления Лугальанде к нему добавились еще два надсмотрщика. Но стремительный рост производства, по-видимому, вынудил руководство повысить некоторых женщин-ткачих до должности «старших». Увы, официальным повышением это не сопровождалось: титул не приносил никаких ощутимых выгод, лишь дополнительные обязанности. Пайки же оставались прежними – одна шестая меры, как у остальных «старших» ткачих, в отличие от половины меры, которую получали мужчины-наставники [24].

В списках пайков для этих мастерских (а именно они служат нашим основным источником сведений) встречаются и дети – как девочки, так и мальчики. Очевидно, это были дети самих работниц. Каждому из них полагалась двенадцатая доля зернового пайка. Однако в этих же списках упоминаются и «сироты» – также обоих полов и с тем же объемом рациона. Возникает вопрос: были ли они прикреплены к мастерским как ученики (но тогда почему среди них мальчики?) или же женщины, занятые ткачеством, одновременно исполняли роль кормилиц или приемных матерей, совмещая заботу о детях с производственной работой?

Хотя мы не знаем точно, какие именно изделия производили эти женщины, археологические находки ясно показывают: знать уже тогда одевалась поистине великолепно. Роскошное захоронение дамы, известной в археологической литературе как царица Шуб-ад (или Пуаби)[39], потрясло весь мир, когда сэр Леонард Вулли опубликовал отчеты о раскопках Ура в 1934 году. Вокруг ее гробницы, в так называемой яме смерти, были найдены тела 74 слуг, мужчин и женщин, умерщвленных, предположительно, под действием наркотических веществ. Стражники пали рядом с оружием, погонщики – возле повозок и животных, музыканты – у своих инкрустированных арф. Каждая придворная дама отправилась в загробный мир в полном великолепии: на них были сложные головные уборы из золота и серебра, огромные золотые серьги и ожерелья из драгоценных камней. Сама царица носила еще более массивный венец поверх, как полагают, пышного парика. Одежды всех этих женщин буквально сияли роскошью. Они были столь изысканны, что Вулли писал о них: «В случае с двумя или тремя телами… сохранился случайный кусок ткани… плотная, но тесно переплетенная ткань, пыль от которой все еще сохраняла яркий охристо-красный цвет. У многих из этих же тел на запястьях были бусины из золота, сердолика и лазурита, не просто нанизанные как свободные браслеты, а пришитые по краям рукавов одежды… [Вокруг талии] у царицы Шуб-ад был ряд золотых колец, подвешенных на тяжелой нитке бус, пришитой к тканевой основе».

Процитировав множество других свидетельств относительно прочных украшений, автор делает вывод: «Таким образом, по-видимому, одежда дам при дворе включала в себя короткое, до пояса, одеяние с длинными рукавами; манжеты и нижний край его могли быть украшены бусинами, или вдоль подола могла идти цепочка подвесных колец из раковин или металла; скорее всего, одеяние застегивалось спереди, а кайма с кольцами не свисала свободно, а образовывала пояс, единую деталь с одеждой… Следов юбок и нижнего белья не обнаружено».

Вот с какими трудностями приходится сталкиваться, пытаясь узнать хоть что-то о материале столь недолговечном, как ткань. Однако в другом месте Вулли повезло больше. «[Вокруг] ног и ступней скелета лежало большое количество ткани; она вся рассыпалась в мелкую пыль, но, пока ее не трогали, сохраняла текстуру оригинала достаточно хорошо, чтобы можно было различить три вида материала. Один был довольно грубым, с простым переплетением нитей под прямым углом «вперед-назад»; второй представлял собой тонко сотканную ткань с диагональным рубчиком; третий – рыхлую ткань с тем же прямым переплетением, но с одной стороны из нее свисали длинные нити, образующие либо очень густой ворс, либо «кисточки», подобные тем, что можно видеть на юбках фигур, изображенных на памятниках» [26].

К 2500 году до н. э., времени, к которому приблизительно относятся эти захоронения, дворцовые ткачи и швеи Месопотамии, несомненно, уже далеко продвинулись в создании роскошной одежды. Все чаще этот труд, скорее всего, ложился на плечи женщин-рабынь – несчастных пленниц бесконечных войн, вспыхивавших из-за водных ресурсов, споров о границах и банального стремления к наживе. Тем не менее в некоторых регионах, по крайней мере, на протяжении веков продолжал существовать независимый средний класс свободных женщин, которые создавали красивые и общеупотребительные ткани для оживленных торговых караванов, управляемых их не менее предприимчивыми мужьями.

Даже через тысячу лет после того, как староассирийские караваны прекратили путь в Анатолию, в другом уголке Ближнего Востока мы находим яркий образ в последней главе книги Притчей (31: 10–25) – образ еврейской женщины, которая по-прежнему трудолюбиво работала на благо своего дома:

Кто найдет добродетельную жену? Цена ее выше жемчугов; уверено в ней сердце мужа ее, и он не останется без прибытка; она воздает ему добром, а не злом, во все дни жизни своей. Добывает шерсть и лен, и с охотою работает своими руками. Она, как купеческие корабли, издалека добывает хлеб свой. Она встает еще ночью и раздает пищу в доме своем и урочное служанкам своим. Задумает она о поле, и приобретает его; от плодов рук своих насаждает виноградник. Препоясывает силою чресла свои и укрепляет мышцы свои. Она чувствует, что занятие ее хорошо, и – светильник ее не гаснет и ночью. Протягивает руки свои к прялке, и персты ее берутся за веретено. Длань свою она открывает бедному, и руку свою подает нуждающемуся. Не боится стужи для семьи своей, потому что вся семья ее одета в двойные одежды. Она делает себе ковры; виссон и пурпур – одежда ее. Муж ее известен у ворот, когда сидит со старейшинами земли. Она делает покрывала и продает, и поясы доставляет купцам Финикийским. Крепость и красота – одежда ее, и весело смотрит она на будущее[40].