Как всем прекрасно запомнилось, дело было в четверть пятого.

– Кит, – сказала Одри Вейн, – тебе не кажется, что лорд Северн запаздывает?

– Да? Ну, пожалуй…

– Его самолет приземлился рано утром. В Кройдоне у графа взяли интервью, и об этом сообщалось в дневных новостях. Он сказал… Что с тобой, Кит?

– Что со мной? А ты как думаешь, Одри? Еще чая?

День, поначалу спокойный и ясный, к вечеру изменился, как это свойственно апрельским дням. В незашторенное окно сердито стучали капли дождя, а ветер трепал парковую растительность.

Кит Фаррелл сел поглубже в обитое кретоном мягкое кресло и закрыл глаза. Чай поставили на приземистый столик у камина в комнате Элен – продолговатой, в прошлом безмятежной, а ныне отравленной комнате с каминной полкой из белого мрамора, где по-прежнему покоилась бронзовая лампа. Напротив, за серебряным чайным сервизом, свернулась на диване Одри Вейн.

Итак, Кит откинулся на спинку кресла и смежил веки. «Если разомкну их, – думал он, – снова увижу эту трижды проклятую бронзовую лампу». Жар очага овеивал его, грел и убаюкивал, словно укачивая на своих волнах. Кит расслабился и почувствовал, как сознание уплывает куда-то вдаль. Казалось, голос собеседницы доносится откуда-то издали.

– Малышка Одри, – заметила Одри, хотя вовсе не была малышкой, – весьма недовольна вами, мистер Фаррелл.

– Неужели, мисс Вейн?

– Сбежал сегодня утром по каким-то загадочным делам и даже не потрудился постучать в мою дверь…

– Решил, что тебе лучше поспать. Тебе это нужно.

– И ты говоришь мне о том, что нужно поспать?!

– Ладно, ладно…

(Как хорошо с закрытыми глазами. Тусклое красное свечение за сомкнутыми веками. Пытливый жар очага добивает до самой души, защищая от скорбных мыслей и дождя за окном.)

– И все же, Кит, куда вы ходили? Почему не рассказываешь?

– Не могу.

– Кит, ну в самом деле, почему?

– По некой причине мне сказали, что, если огласить факты, это сыграет на руку убийце Элен.

– Убийце Элен? – Резкий вздох и шорох ткани, будто Одри изменила позу.

– Да. Они, как и ты, считают, что Элен мертва. Могу лишь сказать, что мы побывали в магазине некой Джулии Мэнсфилд, где кое-что узнали. Да, и еще познакомились со странным малым по фамилии Бомон. С другой стороны, если хочешь знать, кто, по их мнению, убил Элен, то могу рассказать, поскольку… – Под гнетом фактов, возвращаясь к реальной жизни, Кит стряхнул с себя дрему, приоткрыл глаза, и на мгновение ему показалось, что он видит сон.

Одри смотрела не на него, а на дальнюю стену – туда, где вообще ничего не было, – с такой ненавистью на бледном лице, с такой слепой яростью в остекленевших черных глазах, что казалось, ее алые ногти вот-вот процарапают кретоновую обивку дивана.

Боже милосердный! Он что, уснул? Секундой позже Кит полностью раскрыл воспаленные глаза и увидел перед собой все ту же Одри, полную сочувствия. Да, ее лицо под обильным макияжем слегка побледнело, длинные черные ресницы поникли, а руки дрожали, когда она разливала по чашкам почти остывший чай, но все это могло быть реакцией на слова Кита об убийстве.

– Да-да, Кит? – напомнила Одри. – Значит, ты можешь сказать, кто, по их мнению… убийца?

– Да, могу, поскольку это лишь моя догадка. Мастерс – и я готов присягнуть на Библии – считает, что это сделали Бенсон и миссис Помфрет и они действовали сообща.

Одри опрокинула кувшин с молоком, а затем впопыхах вытерла пролитую жидкость салфеткой.

– Бенсон?! Но это же абсолютная глупость!

– Знаю.

(Тот взгляд Одри… Сон или нет? Можно ли хоть кому-то доверять в этой дьявольской ситуации?)

– Миссис Помфрет, – объявила Одри, – может оказаться кем угодно, но Бенсон… Дорогой мой Кит! Почему тебе кажется, что Мастерс подозревает Бенсона?

– Из-за некоторых фраз, оброненных в антикварной лавке. И был еще один момент, когда мы возвращались к обеду. – После недолгой борьбы с искушением Кит уступил, поскольку обвинение звучало в высшей степени неправдоподобно. – Сэр Генри сказал, – тут Кит весьма убедительно изобразил старого маэстро: – «Вы узнали то, о чем я просил узнать? Насчет того, кто сорвал в четверг нарсыссы?»

– Что сорвал?

– Нарсыссы. Так он произносит слово «нарциссы». И Мастерс ответил: «Да, сэр. Это был Бенсон».

– Нарциссы! – повторила Одри, и ее неуверенный взгляд устремился к вазе с желтыми нарциссами, теперь увядающими, на столе в центре комнаты, выдержанной в золотисто-серых тонах. – Но как со всем этим связана ваза с цветами?

– Понятия не имею.

– И что выиграют миссис Помфрет и Бенсон, совершив… – поежилась Одри, – то, чего не следовало совершать?

– Что выиграет любой, кроме Алима Бея? Само собой, я был не прав, – проворчал Кит. – Я считал – и сказал об этом старшему инспектору и сэру Генри, – что все это грязное дельце провернул Алим Бей. Кому, кроме треклятого пророка и предсказателя, выгодно исчезновение Элен? Кто еще сколотит состояние на бронзовой лампе? Но Алим Бей в Каире, и…

– Кит! – снова подскочила Одри, будто что-то вспомнила. – По-моему, ты сказал, что встретил в том магазине человека по фамилии Бомон, верно?

– Да, кем бы он ни был.

– Ты уже упоминал это имя, – кивнула Одри. – Рассказывал, что некий Бомон приходил в гостиницу «Семирамида» и наводил справки насчет Элен. Но я так и не связала его с… Кит! – чуть не взвизгнула она. – Ты что, имеешь в виду Лео Бомона?

– Именно! И что такого?

– Хочешь сказать, что никогда о нем не слышал?

– Никогда. И сэр Генри тоже о нем не слышал. Равно как и Мастерс. Готов поклясться! А кто он?

– Известнейший провидец и прорицатель Америки. Зарабатывает миллионы на предсказаниях. Открыл в Лос-Анджелесе египтологический храм и управляет им как крупным деловым концерном.

В дверь тихонько постучали. Вошла Эмили, дородная горничная, и направилась к окну, собираясь задернуть шторы. Дождь полил с такой силой, что выглядел сплошным полотном или пылевой завесой, принесшей несвоевременные сумерки. Сверкнула молния, и чуть позже вдали раскатился гром.

– Так вот оно что! – вскочил на ноги Кит, чей недавний сон вмиг сменила прежняя нервозность.

– О чем это ты? – осведомилась Одри.

– Так вот почему Бомон говорил такие странные вещи! И сверлил собеседников взглядом! И с его приходом так изменилась атмосфера! Это современная версия готического романа. Казалось, стоит Бомону щелкнуть пальцами, и женщины запрыгают через цирковой обруч! Одри, нужно рассказать об этом сэру Генри, – спохватился Кит. – Где он?

Снова гром и тихий скрежет колец на карнизах. Эмили продолжала задергивать шторы на длинном ряду окон.

– Если позволите, сэр… – Горничная едва не захихикала. Эту йоркширскую девицу нисколько не тревожили здешние происшествия. – Если вы о тучном джентльмене, то он в комнате дворецкого, пьет чай с мистером Бенсоном. Инспектор полиции находится там же. Они сравнивают альбомы.

Кит и Одри переглянулись.

– Какие еще альбомы?

– С газетными вырезками, сэр.

Любые мысли о том, что тихого и спокойного мистера Бенсона допрашивают по подозрению в убийстве третьей степени, развеялись, как только Кит и Одри в спешке спустились на первый этаж.

Под отзвуки собственных шагов они пересекли главный холл с его двумя комплектами доспехов в сиянии огня, ревущего в обоих каминах, и открыли дверь, обитую зеленым сукном, за которой обнаружился длинный, узкий, затхлый коридор с кокосовым покрытием на полу. Другие двери вели отсюда в служебные помещения – кухню, кладовую, ледник для мясных продуктов и столовую для слуг, – но, даже не знай Кит и Одри, где искать комнату дворецкого, ошибиться было невозможно, поскольку из-за ее приоткрытой двери доносился знакомый голос, басовитый, претенциозный и пропитанный ложной скромностью.

Пренебрежительно кашлянув, сэр Генри объявил:

– А это я, сынок, и снимок вышел не так уж плохо. Его сделали – дайте-ка взглянуть – да-да, после того, как я выиграл автогонку на Гран-при тысяча девятьсот третьего года. Что скажете?

– Исключительно удачное фото автомобиля, сэр.

– Да не на машину смотрите, а на меня!

– Что ж, сэр…

В уютной комнате дворецкого развернулась самая что ни на есть домашняя сцена. По одну сторону стола с до блеска начищенной столешницей, сдвинув в сторону чайную посуду, расположился сэр Генри Мерривейл с громадным томом в кожаном переплете, распухшим от скверно приклеенных газетных вырезок, а напротив сидел Бенсон с примерно таким же томом, но поменьше.

Чуть поодаль стоял старший инспектор Мастерс, доведенный до белого каления столь неторопливым способом ведения дел.

– Послушайте, сэр Генри, – начал Кит, – мы выяснили…

Г. М. лишь поднял голову и наградил новоприбывших настолько злобным взглядом, что ни Кит, ни Одри не сказали больше ни слова, после чего медоточиво обратился к Бенсону.

– А здесь, – указал он на страницу, – я нарекаю линкор при спуске на воду. Кстати, там произошло недоразумение с бутылкой шампанского. Сам не знаю как, но вместо того, чтобы разбиться о корабль, она угодила в черепушку мэра Портсмута, отчего бедолага лишился чувств.

– Неужели, сэр? Надеюсь, обошлось без серьезных последствий?

– О, ничего серьезного. Обычная затрещина. Но согласитесь, на этом снимке он какой-то косоглазый, верно?

– Чрезвычайно косоглазый, сэр.

– А бутылка не разбилась, и поэтому мы воспользовались ею снова. Я вот здесь, слева. Фотожурналисты говорят, что им нравится меня снимать.

– Ни в коей мере не сомневаюсь, сэр. Рискну предположить, что благодаря вам они сделали множество незабываемых фотоснимков.

– Да ладно вам! – отмахнулся Г. М. с напыщенной лжескромностью, что не обманула бы и младенца, и увлеченно подался вперед. – А вот здесь кое-что на самом деле первосортное. Анфас крупным планом. Этот снимок я заказал, когда выдвигался в парламент от Восточного Бристоля. Мысль, видите ли, заключалась в том, чтобы являть собой благородство и суровый аскетизм.

По всей очевидности, желаемый результат был достигнут, поскольку даже Бенсон едва заметно вздрогнул и отшатнулся.

– Что с вами, сынок? Разве этот снимок не выставляет меня в лучшем свете?

Бенсон кашлянул.

– Откровенно говоря, сэр, нет, не выставляет.

– Ага! – воскликнул Г. М. – Слышали, Мастерс?

Воздержавшись от комментариев – должно быть, он не мог вымолвить ни слова, – старший инспектор лишь крепко схватился за шляпу-котелок.

– И почему же вы думаете, что он недостаточно хорош, сынок?

– Что ж, сэр, – снова кашлянул Бенсон, – дело в том, что у вашего лица имеется одна особенность, одна, если позволите так выразиться, же не си куа[1], очень трудно поддающаяся определению. На самом деле я сомневаюсь в возможности достоверного отображения вашего лица на фотографической пластине.

Сэр Генри твердо и пристально посмотрел на него, словно подозревая, что в словах дворецкого кроется некий скрытый смысл, но тактичный Бенсон поспешил внести пояснения:

– В том смысле, сэр, что такая особенность – вовсе не редкость. Вот, смотрите, – движимый очевидным желанием взять беседу под контроль, Бенсон придвинул к собеседнику собственный альбом, – эту фотографию ее светлости сделали больше двенадцати лет назад, и вы, несомненно, обратите внимание…

– Да-да, конечно, но я показывал вам…

– …Что ее светлость, – непреклонно продолжил Бенсон, – конечно, красавица, но совсем, как говорится, не фотогенична. Пожалуй, все дело в цвете и выражении лица. Снимки…

– А это я на фоне комплекса Тадж-Махал!

– …Искажают ее до неузнаваемости. Если соизволите взглянуть на это недавнее фото, сделанное в Каире, где ее светлость позирует рядом с неким мистером Бомоном, то заметите…

– А здесь я изображаю Петра Пустынника в постановке о временах крестовых походов!

Бенсон закрыл глаза.

– Да, сэр. И это подводит нас к следующей мысли насчет получения вашей достоверной фотокарточки. Я хотел бы сослаться, сэр, на вашу очевидную любовь к фотографированию в накладной бороде.

– А что не так? – осведомился Г. М., расправив плечи. – Мне нравятся накладные бороды!

– Вот именно, сэр, – безмятежно улыбнулся Бенсон. – Мне они тоже нравятся. В особенности во время рождественских увеселений.

– И что?

– Но по меньшей мере четыре раза, в том числе в образе Шейлока и Деда Мороза, вы щеголяете в бородах столь буйных, что трудно сказать, где заканчивается означенная растительность и начинается собственно лицо. Не согласитесь ли, что это в некотором роде препятствует достоверности?

– Да, – подтвердил Г. М. – Пожалуй, вы совершенно правы.

– В точности так, сэр. С другой стороны, возьмем его светлость. Например, вот у меня один снимок лорда Северна, и он…

– Погодите, сынок. Как вижу, вы намерены говорить о господской семье, не давая мне вставить ни слова. Ну хорошо, поговорим о семье. У вас тут множество фотографий леди Элен Лоринг. А у меня имеется та, которой нет у вас.

– Сэр?

Г. М. распахнул свой альбомище на одной из последних страниц, где хранилась толстая стопка еще не приклеенных вырезок, и начал перебирать их, приговаривая что-то себе под нос и роняя бумажки на пол.

– Снимок, который я ищу, – сказал он, – был сделан на фоне Центрального вокзала в Каире недели три тому назад, и на нем я приклеиваю пятифунтовую банкноту к физиономии таксиста.

Тут нервная система Бенсона дала слабину.

– Прошу прощения, сэр?

– Он отрезал мне галстук, и поэтому я прилепил пятерку ему на физиономию, – старательно объяснил сэр Генри. – Но девица тоже попала на фото. На заднем плане явственно виднеется ее лицо. Я же знаю, – капризно продолжил он, – что эта треклятая вырезка где-то здесь, ведь… Ага! Вот она! – Он выложил на стол газетную фотографию довольно крупного размера. – Хотите ее себе в коллекцию?

– Был бы глубоко признателен, сэр.

– Ну ладно. – Г. М. поднял фотографию повыше, чтобы рассмотреть ее как следует. – Так, вот я, без галстука и с открытым ртом, а вот леди Элен – и, как видите, она…

Тут произошло нечто странное. Что-то изменилось в лице сэра Генри, а также в настроении и самой атмосфере комнаты.

Г. М. привстал со стула, передавая фотографию Бенсону, но тут снова взглянул на нее, пристальнее прежнего. Что-то на снимке завладело его вниманием, и он замер, не отрывая глаз от вырезки.

Стало слышно, как хлещет по окнам дождь, как с присвистом дышит сэр Генри; все увидели, как сияет его лысина, как тускло мерцают стекла очков, как поблескивает золотая цепочка, что тянулась через внушительное пузо к часовому карману жилета. Теперь сэр Генри вообще не думал ни о себе, ни о собственных достоинствах или недостатках.

Он плюхнулся на прежнее место с такой силой, что стул едва не сломался, а покрытый линолеумом пол заходил ходуном. Судя по опущенным уголкам рта, Г. М. что-то понял, и это «что-то» потрясло его до глубины души.

– Ох, глазоньки мои, – пробормотал он. – Ох, батюшки-светы… Подумать только, как же я не заметил этого раньше?

Такое старший инспектор Мастерс видел не впервые.

– Что там у вас? – насторожился он.

– Стоп! Дайте подумать! – возмутился Г. М. – Дайте подумать…

Упершись локтями в стол, а кулаками в виски, он прокручивал в голове какую-то мысль, а остальные молчали. Раз-другой Г. М. кивнул, обдумывая некие аргументы. Вскоре его лоб разгладился, и, когда часы в холле забили пять, сэр Генри поднял глаза и очень вежливо обратился к Бенсону:

– Скажите, сынок, эта бронзовая лампа… Если мне не изменяет память, она до сих пор наверху, на каминной полке, в комнате нашей девицы. Будьте добры, сбегайте за ней, ладно?

Присутствующие зашевелились. Бенсон помедлил, словно размышляя, не остаться ли на месте, но давняя привычка взяла свое.

– Слушаюсь, сэр.

Дворецкий развернулся и вышел из комнаты, осторожно прикрыв за собой дверь, в то время как сэр Генри зачарованно рассматривал воздух у себя перед носом.

– Каким же я был болваном! – гулко молвил он. – Упустить такое мог только витающий в облаках ротозей! Послушайте, Мастерс, если я повернусь к вам спиной, вы не могли бы дать мне пинка под зад?

– Это доставит мне неописуемое удовольствие, – искренне заверил его старший инспектор. – Но всему свое время. Так в чем дело, сэр?! – вдруг взревел он. – Что вы нашли?! И зачем вам понадобилась бронзовая лампа?!

– Что ж, – повел носом Г. М., – если начистоту, лампа мне совершенно не нужна. Но я счел, что будет лучше, если дружище Бенсон выйдет из комнаты на время нашей с вами задушевной беседы. Поскольку, видите ли…

– Поскольку что?

– Теперь я знаю, – ответил Г. М., – что случилось с Элен Лоринг.