Мы наблюдаем за полетом птиц.

Я рассказываю Ангарад, почему мы их ищем.

– Вот еще одна, направилась вон туда, – докладывает она каждый раз, когда замечает птицу. – Об этом ты тоже узнал из самоучителя?

Мы сейчас только вдвоем, и я без опаски открываю книгу на нужной странице.

– Тут сказано, что птицы, летящие от воды, могут двигаться медленнее, потому что у них полные желудки, – делает вывод Ангарад, пробежав текст глазами. – А если птицы летят…

– Прямо и быстро, вероятно, они как раз устремляются к источнику, – договариваю я фразу. – По-моему, именно это они и делают.

Птиц становится все больше. Одна за другой они прочерчивают в небе прямые линии, после чего скрываются из виду.

– Билли… – оживляется Ангарад. – Слышишь?

– Сюда, – киваю я, следуя за птицами через перелесок.

Дойдя до ручья, мы едва не падаем в него. Черпаем воду пригоршнями и никак не можем утолить жажду. Наполняем бутылки, прикладываем их к губам. Струйки текут по подбородку, по шее… Мы плещем воду себе на лица и наслаждаемся. Вода холодная, даже обжигающе ледяная, хоть и очень вкусная.

– Давай скорее вернемся к родителям и порадуем их, – улыбается Ангарад.

Я ложусь на землю возле ручья, погружаю руки в воду. До чего приятно чувствовать, как поток струится сквозь пальцы.

– Билли… – произносит Ангарад посерьезневшим голосом.

Не знаю, что именно я замечаю первым.

То ли слабый запах прокисшего молока.

То ли тихое хныканье ребенка, который начинает требовать еды.

То ли тень от пистолета.

Пистолет длинный, его ствол напоминает толстый прут. Дуло смотрит прямо на меня.

– Пожалуйста, – слышу я слова Ангарад.

Поднимаю глаза.

Неподалеку стоит супружеская пара с ребенком – семья, которую запросто можно встретить в любой день на любой улице. Мать несет малыша на груди в полосатом разноцветном слинге. Ребенок что-то лепечет и едва заметно крутит головкой. Люди как люди, самые обыкновенные, а глаза у них пылают от ярости. Только мужчина целится в меня из пистолета и командует:

– Отойдите от воды.

Собственные ноги вдруг кажутся мне бесполезными тяжелыми кусками плоти, никак не связанными с телом. Ребенок разевает рот и плачет, а мать шепчет ему что-то успокаивающее. Небольшая передышка, но потом принимается реветь громче прежнего.

– Живее! – понукает мужчина.

Он делает шаг – пистолет приближается ко мне, – а я еще сильнее примерзаю к земле.

– Билли! – умоляет Ангарад, но, видя, что я не двигаюсь, снова обращается к незнакомцам: – Мы просто хотели воды. Мы пойдем… мы хотели набрать воды.

– Откуда нам знать, что вы не зараженные? – строго произносит женщина. – А вдруг вы пустили в воду заразу?

– Что вы, мы чувствуем себя хорошо. – Я качаю головой. – Если бы мы были заражены, вы бы это поняли.

Хоть мужчина и продолжает держать нас на прицеле, от меня не укрывается недоумение, мелькнувшее на его лице.

– Я не хочу пускать оружие в ход, – заявляет мужчина, но я ему не верю.

Нет, я не думаю, что он намерен причинить нам вред, зато по его поведению четко понятно, что он боится. От этой мысли мне делается страшно. Пистолет в руке – страх в душе. Он напуган, а значит, опасен.

– Мы уходим, – заверяет Ангарад и дергает меня за руку.

Не поворачиваясь к ним спиной, мы молча удаляемся.

Муж и жена тоже не говорят ни слова.

Ребенок продолжает плакать. Его всхлипывания какие-то рваные, будто у него недостает сил как следует поорать.

Пистолет по-прежнему нацелен на нас.