Поначалу византийцы восприняли поражение при Манцикерте как рядовую неудачу, от которой, как это уже не раз случалось после ударов гуннов, персов, аваров, арабов или болгар, империя обязательно оправится.
А тем временем благополучно здравствовавший Михаил Пселл продолжал свои штудии. Одинаково пленяя красноречием и императоров, и городские низы, он описал в хрониках обстоятельства битвы. Ее исход, по мнению философа, не предвещал ничего фатального – гораздо больше его тревожило то, что в наши дни мы называем коррупцией.
Как говорится, лицом к лицу лица не увидать. Так и Пселл в своем повествовании ни словом не обмолвился об окончательном расколе между восточным и западным христианством 1054 года. Возможно, он принял его за очередное обострение в споре, длившимся уже не одно столетие. В общем, автор и помыслить не мог, что этот разрыв – окончательный. Точно так же он отнесся и к военному поражению, считая его ничем не выделявшимся в ряду многих других за последние века. Он не понял, что именно по причине столь волновавшей его коррупции это событие и станет роковым.
Беда заключалась в том, что за последние пять десятилетий основы империи заметно ослабли. Распри земельной аристократии с чиновниками напоминали состязание, в котором стороны из кожи вон лезли, только бы побольше навредить своему государству. Духовенство, целиком поглощенное ссорой с западной церковью, растрачивало имперскую мощь на пустые богословские споры. К тому же как на дрожжах поднимавшаяся активность итальянских городов подрывала контроль Византии в торговле, который по большому счету и обеспечивал процветание экономики страны.
Все вместе это лишало империю жизнеспособности. Поражение при Манцикерте стало поворотным моментом в истории, продемонстрировав всем, что Византия не только не способна покорять другие народы, но не может просто достойно отвечать на их вызовы. Имперский дух был сломлен.
От былой мощи армии, которая в течение четырех веков в одиночку блестяще отражала атаки мусульманских орд и набеги варваров севера, не осталось и следа. В будущем Византия никогда не будет иметь подобную армию. Теперь империи оставалось надеяться лишь на милость победителя.
Вполне возможно, что и сам Алп-Арслан оказался не способен до конца оценить важность собственной победы. Должно быть, он искренне считал, что столь великая империя не может быть разбита просто так, потерпев одно, пусть и сокрушительное, поражение. Во всяком случае, жестокому обращению и унижениям плененный император не подвергался. Он находился в почетном заточении, а по заключении мирного договора был освобожден. В обмен Византия заплатила огромный выкуп, обязалась платить ежегодную дань и освободить всех пленников-мусульман.
Каким бы унизительным ни казался договор, за счет него потери Византии не выглядели столь катастрофическими, а главное – выигрывалось время, чтобы перевести дух и собраться с силами. Между тем в Константинополе, невзирая на кризис, охвативший страну, все заинтересованные стороны в первую очередь думали о власти. Поражение Романа предоставляло гражданской бюрократии отличную возможность вернуть императорский трон своему сословию. Возвратившись в столицу, Роман узнал, что его супруга (через которую он и правил) насильно сослана в монастырь. Сам он был схвачен, ослеплен и отправлен в ссылку, где вскоре скончался.
Императором объявили пасынка Романа, сына Константина X. На момент смерти своего отца он был слишком мал, но теперь вполне мог занять трон и именоваться Михаилом VII. Ученый муж Пселл, ловкий царедворец, быстро приспосабливающийся к переменам, отметился панегириком, восхваляя сверх всякой меры достоинства только взошедшего на престол императора, человека, надо сказать, мало пригодного для нового поприща. Он был скорее ученый, нежели воин, а обстоятельства, на беду, требовали, чтобы на троне находился именно полководец.
Тем временем турки, узнав, что император, с которым они заключили договор, низложен собственным народом, сочли себя свободными от прежних обязательств. Они вторглись в пределы Малой Азии, где византийских войск было недостаточно, и, практически не встречая сопротивления, заняли территорию полуострова. Полностью вернуть утраченные земли византийцам так и не удалось. Турецкие владения в Малой Азии назывались Рам (так по-турецки звучит «Рим», учитывая тот факт, что побежденный монарх до сих пор считал себя «императором ромеев», а страну – Римской империей).
С утратой провинций в Малой Азии Византия лишилась лучших воинов и наиболее способных полководцев. Практически потеряв контроль над побережьем (за греками оставались лишь отдельные ненадежно укрепленные опорные пункты), империя уже не могла поддерживать статус морской державы. Хуже того, медленно, но верно с полуострова вытеснялось православие, а некогда овеянные славой христианские города превращались в оплот ислама[82]. И сегодня Малая Азия – центр современной Турции.
Однако Византийская империя не исчезла с карты мира. Провинции в Европе сохранили суверенитет, а Константинополь – величие и богатство. Императоры еще не одно поколение будут в состоянии поддерживать репутацию влиятельных монархов и великолепие придворных церемоний. Но статус великой державы Византии вернуть уже не удастся. Империя больше не сможет бороться с врагами один на один. Теперь ее правителям, унижаясь, придется просить помощи у тех, кого раньше (а на самом деле и в тот момент) называли варварами, а на смену собственной армии придут наемники.
При Михаиле VII обстановка в Константинополе стала резко ухудшаться. Золотой византин пришлось снова девальвировать. Урожаи зерновых падали, а цены на продукты питания росли. Правительство окончательно лишилось доверия народа.
Неудивительно, что в 1078 году вспыхнуло восстание. Вернее, два и независимо друг от друга: одно на Балканах, другое на все еще удерживаемых империей территориях в Малой Азии. Во главе мятежей стояли два полководца по имени Никифор. Михаил VII за трон не держался и тут же отрекся от престола, за что ему позволили уйти в монастырь. Там он обрел настоящее счастье и открыто сожалел лишь о том, что вынужденно стал вегетарианцем. (После ухода императора куда-то исчез и шестидесятилетний Пселл. Его имя в истории больше не упоминалось, а исторический труд остался незавершенным. Неизвестно, был он казнен, умер своей смертью или тихо ушел на покой.)
Тем временем мятежные полководцы начали выяснять отношения между собой. При поддержке сельджуков верх взял Никифор из Малой Азии, вошедший в историю как Никифор III. На троне он пробыл совсем недолго, да и то благодаря талантливому военачальнику, лучшему в империи после Василия II.
Звали его Алексей Комнин. Он приходился племянником Исааку I Комнину, за двадцать лет до описываемых событий правившему Византией краткий отрезок времени. Алексей всю свою жизнь был связан с армией и прославился как полководец при императорах Романе IV и Михаиле VII. Теперь он стал надеждой и опорой Никифора III Вотаниата, побеждая для него конкурентов из числа военных.
Мало-помалу Алексей начал понимать, что Никифор не способен руководить правительством так, чтобы завоевать преданность армии и народа, ив 1081 году решил взяться за дело сам.
Он заручился поддержкой своей семьи, а чтобы снискать расположение могущественного феодального рода Дук и придать некую законность своим притязаниям на трон, женился на дочери Михаила VII Ирине. Подготовив таким образом почву, Алексей быстро совершил переворот в Константинополе, в результате которого Никифор отрекся от престола и вслед за предшественником отправился в монастырь. Род Комнинов принадлежал к числу крупнейших землевладельцев Византии, и воцарение Алексея ознаменовало окончательную победу партии земельной аристократии над гражданскими придворными. Отныне империя будет феодальным государством, власть в котором будут оспаривать только враждующие кланы богатейших собственников земли.