Василий II оставил после себя страну, какой она не была вот уже почти триста лет, и будет оставаться такой еще полвека. Империя простиралась на Балканах до Дуная, а в Малой Азии почти до Каспийского моря. Ей принадлежали Крит, Кипр, Южная Италия, и в Восточном Средиземноморье Византии не было равных.
Конечно, по размерам территории Византия не могла соперничать со временами Юстиниана и Ираклия, но ведь земля – это еще не все. Закончив свои грандиозные завоевания, Юстиниан получил пустую казну и измученный народ, значительная часть которого не отождествляла себя с населением Византии. Еще в большей степени сказанное относится ко времени правления Ираклия после победы над персами. Несмотря на гигантские размеры, в стране отсутствовала система эффективного управления провинциями, и легкого удара арабов оказалось достаточно, чтобы вызвать катастрофу. Василий II же оставил после себя полную казну и единый народ, готовый следовать за своим императором.
Во времена Юстиниана и Ираклия империя персов воевала с Византией на равных. И даже после серьезных побед Ираклий мог лишь отбивать атаки Персии, возвращая противника за линию прежде захваченной территории. То есть результатом войн становилась ничья, причем завоеванная немалой кровью.
А Василий II не только поверг Болгарию, главного врага византийцев, но и уничтожил ее, полностью поглотив как страну и нацию, – она стала неотъемлемой частью империи. По периметру границ не осталось ни одного противника, который был способен бросить вызов Византии. Разнообразные северные племена, в числе которых венгры, русские, печенеги, могли наносить лишь раздражающие удары, но не угрожать всерьез. Могущественный исламский мир (могущественный лишь в период единства) раскололся на соперничающие государства, которые в то время представляли гораздо большую опасность друг для друга, чем для любой христианской территории.
Европейские же королевства (Франция, Германия и Англия), столь важные для истории Запада, находились вне зоны интересов Византийской империи: далекие и слабые, потому что их бароны вели бесконечные войны между собой, «варварские» (на взгляд византийцев), как венгры и русские. В 1025 году Византия не имела себе равных и находилась на пике могущества.
Достигло небывалых высот и художественное творчество государства – не зря X век считается началом двухсотлетнего золотого века. Церкви этого периода поражают великолепием и изысканностью архитектуры, величием и монументальностью мозаик. Италия и Россия, два полюса христианства, с восхищением копировали у себя византийский стиль; сказался он и на искусстве исламского мира.
После «темного века», который опустился на Византию вслед за бедствиями и несчастьями, сопровождавшими вторжения персов и арабов, империя переживала расцвет науки и образования. Университет Константинополя получил второе рождение и стал бурно развиваться. В этой связи особого внимания заслуживает личность Льва Диакона, одного из самых знаменитых историков эпохи. Лично участвуя в большинстве военных кампаний (от возвращения Крита до великой Болгарской войны), он написал «Историю» в десяти книгах, которая охватывала царствование Романа, Никифора Фоки и Иоанна Цимисхия, то есть период с 959 по 975 год[70].
Необходимо упомянуть еще об одном литературном памятнике времен правления Василия II. В середине X века анонимный автор (возможно, несколько авторов) сочинил поэму о богатыре Дигенисе Акрите «Двоерожденный страж границ». Героический эпос повествует о герое, сыне арабского эмира (крещеного мусульманина) и гречанки, его жизни на восточной границе империи, его возлюбленной и его врагах. Удивительно, насколько поэма созвучна рыцарским романам, которые вскоре появятся и на Западе, здесь та же атмосфера благородства и отваги, романтики и жестокости, добродетели и порока, что сопутствуют эпохе феодализма и становления военного сословия[71].
На фоне необычайного подъема художественного творчества, развития искусств и наук отметим и уникальность процветания Константинополя – никогда деловая активность и торговля не были и уже не будут столь оживленными. Реки золота текли в правительственные сундуки от сдачи в аренду лавок, продажи монопольных прав и привилегий в торговле, налогов и пошлин.
Но не все было столь радужно, как может показаться на первый взгляд. За долгую жизнь Василий II основательно прижал крупных землевладельцев, сумев указать им свое место. А они, между прочим, никуда не делись и по-прежнему жили в империи. За несколько десятилетий после смерти императора феодалы набрали утраченный вес, и через полвека Византии опять будет суждено стать ареной борьбы между крупными феодалами и столичными чиновниками, не привыкшими к церемониям землевладельцами из Малой Азии и велеречивыми гражданскими бюрократами крупных городов. А семена, посеянные враждой, дадут губительные всходы.
Не менее деструктивную силу как для экономики страны, так и для развития духовной жизни составляло монашество, что два века назад побороло императоров-иконоборцев. Представители этой группировки заметно укрепили свои позиции при Никифоре II, который особое расположение выказывал Афанасию из Трапезунда (современный Трабзон). В 963 году Афанасий основал первый монастырь на горе Афон, а Иоанн I продолжил оказывать всяческую поддержку деяниям Афанасия. Афонские монастыри до сих пор остаются наиболее важными в иерархии православного христианства. Примечательно одно несоответствие – монастырь устроен в честь Святой Девы Марии, но за девять столетий на гору не было разрешено подняться ни одной женщине.
Несомненно, Василий II понимал, какой негативный эффект оказывает распространение монашества на процветание империи (увод из оборота значительных средств, уход из мира потенциальных воинов), но ничего не мог поделать. Когда войска Варды Фоки и Варды Склира подошли к стенам Константинополя, императору пришлось обещать монахам особые привилегии, чтобы заручиться их поддержкой. Император и так уже боролся с зарвавшимися феодалами и не мог позволить себе наживать врагов среди духовенства. Всем императорам после Василия II приходилось мириться с этой социальной религиозной группой, и монашество душило империю вплоть до ее последнего дня.
С другой стороны, одной из главных причин будущих бед оказалось само триумфальное императорство Василия II. В некоторой степени это касается отношений империи и Венеции. Город имел с Византией очень давние связи и многие годы после того, как остальная Италия отошла от империи, входил в ее состав. Теперь же Венеция получила формальное признание своей независимости и превратилась в самостоятельную республику, продолжая сохранять традиционные связи.
Венецианские купцы, люди с исключительной коммерческой жилкой, действительно являлись самыми ушлыми торговцами в акватории Средиземного моря. Они жаждали получить у Константинополя право вести от имени столицы торговые операции и с готовностью платили огромные суммы за предоставление привилегий. Василий II видел в этом определенную выгоду и благосклонно принимал выплаты, полагая, что опыт венецианцев способствует оздоровлению торговли. К тому же купцы без отказа предоставляли в распоряжение империи свой флот. И в 992 году латиняне впервые получили в Константинополе полуофициальный статус.
Но, как известно, в любой сделке, кроме положительной стороны, обязательно есть и нечто отрицательное. Даже имея в Константинополе целые кварталы, венецианцы оставались здесь иностранцами – по языку, культуре, религии. К византийцам они относились с пренебрежением, а в бизнесе радели лишь за себя. И хотя Константинополь тоже получал определенный доход, было ясно, что огромные деньги, минуя казну, оседают в Венеции. Само собой, любовью местное население за это не платило.
Для своей слободы купцы выпросили статус экстерриториальности, то есть подчинялись законам исключительно собственной страны, вели себя независимо и освобождались от налогов Византии. Так родилось государство в государстве. Рассматривая ситуацию с высот более позднего времени, мы понимаем, что Василий II, сам того не подозревая, начал процесс, в результате которого огромная и могучая Византийская империя превратилась в колонию торгового городишки к западу от Константинополя.