В 630 году, через триста лет с момента основания Константинополя, Византийская империя являлась мощным и стабильным государством. Вот уже сто пятьдесят лет не было Римской империи, а ее восточная половина по-прежнему существовала, не меняясь со времен императора Августа.

Все провинции, некогда составлявшие Восточную Римскую империю, при Ираклии, как и при Константине I в 330 году, находились под жестким контролем Константинополя. Правда, Балканы терзали племена аваров и славян, но их набеги вызывали лишь досаду и раздражение, так как серьезной политической силы за язычниками пока не просматривалось.

Более того, под контролем Константинополя по-прежнему находились земли, некогда входившие в состав Западной Римской империи. Значительные приращения территории времен Юстиниана – Северная Африка, все острова в Средиземном море и значительная часть Италии – контролировались византийцами. Империя, которая «пала» сто пятьдесят лет назад, оставалась мощным, размером почти со все Средиземноморье, государством, военное преимущество которого в Европе было неоспоримым.

Будущее казалось прекрасным. Вестготы, франки или лангобарды на Западе, со своей примитивной и неэффективной военной машиной, могли лишь «пощипывать» окраины империи. Вестготы – захватить несколько укрепленных городов на побережье Испании; лангобарды – назойливо докучать набегами на земли Равеннского экзархата; франки же вообще ничего не могли, воюя исключительно между собой.

Из цивилизованных держав на равных с Византией могла сражаться лишь Персия, но теперь и она была повержена. Поражение имело для нее катастрофические последствия. Трон многократно переходил из рук в руки, окончательно повергая некогда сильное государство в хаос. Становилось очевидным, что в ближайшее время эта страна не конкурент империи Ираклия.

Но затяжная война с Персией, без сомнения, ослабила и Византию. Не умаляя значения побед и славного возвращения в пределы империи креста Иисуса, следовало признать, что империя вышла из войны истощенной и в военном, и в финансовом отношении. Появись неожиданно новый враг, равный по силе Персии, и обескровленная Византия вряд ли нашла бы силы и волю к сопротивлению. Однако в 630 году мало кто задумывался об этом. Тогда казалось, что по мощи никто не может соперничать даже с заметно ослабевшей империей.

Однако новый противник появился, причем, как говорится, откуда не ждали. На огромных просторах пустынной Аравии, мало влиявшей на ход развития тысячелетней истории цивилизованного человечества, появился пророк Мухаммед. На основе теологических представлений иудеев и христиан, а также собственных видений он предложил своему народу новую религию – ислам (от арабского «покорность», имеется в виду покорность Всевышнему). Проповеди Мухаммеда, собранные в Коране, стали священным писанием мусульман.

Пока Ираклий громил Персию, Мухаммед собирал под своим началом племена арабов-кочевников и создавал отряды легкой кавалерии. Его воины фанатично верили в справедливость своей веры и были готовы обратить в нее – единственно истинную – весь мир. Пророк направил письма Ираклию и Хосрову с предложением добровольно присоединиться к воинам ислама, а в случае отказа обещал жестоко наказать неверных. Адресаты в недоумении порвали письма. Хосрову увидеть, к чему это приведет, не довелось, а вот Ираклий увидел.

В 632 году Мухаммед умер, но оставил после себя готовую в любой момент «взорваться» объединенную Аравию. Взрыв произошел на следующий год, когда армии арабов начали первые атаки на приграничные районы Византийской империи и Персии. Государства, гиганты по занимаемой площади и репутации в мире, были обескровлены войной и, на свою беду, сильно недооценили нового противника.

Ираклий поначалу предоставил возможность разобраться с арабами местным гарнизонам. И тут вновь напомнили о себе плоды западной стратегии Анастасия. Сирийские монофизиты, не оказавшие сопротивления персам, не стали воевать и с появившимися из пустыни арабскими всадниками. Вскоре все основные цитадели империи были окружены, а многие из них сданы своими же защитниками, которым просто надоело воевать.

В начале 634 года пал сирийский город Боера, в ста пятнадцати километрах к востоку от реки Иордан. В Константинополе сдачу крепости начальником гарнизона расценили как государственную измену. Летом 635 года после долгой осады был захвачен Дамаск, гораздо более важный в стратегическом отношении город на сирийском направлении.

Ираклий словно очнулся от оцепенения. Получалось, что арабы – не шайка разбойников из пустыни, справиться с которыми можно силами местных властей, а действительно серьезная угроза всему государству, требующая соответственного отношения. В спешном порядке была собрана армия и под командованием брата императора Феодора направлена в Восточную Сирию. Дамаск был отбит, и некоторое время казалось, что опасность миновала.

Однако арабы собрали еще более мощную армию и продолжили наступление. В 636 году две армии сошлись в решающем сражении на берегу реки Ярмук, притока Иордана, к югу от Тивериадского озера, в сорока пяти километрах к западу от Боеры. Тяжелая конница империи – против легкой кавалерии, мощь – против маневренности и скорости.

Будь у Феодора воображение талантливого полководца и действуй арабы шаблонно, императорская армия наверняка одержала бы победу. Но Феодор привык воевать как учили – по учебнику. Трижды массивная лава его всадников пыталась смять боевые порядки арабских воинов. Но эффективность этих атак напоминала попытки сделать отверстие на водной глади: при каждом ударе арабы расступались и, развернувшись, возвращались на исходные рубежи. Когда же закованные в тяжелые доспехи кони и всадники начали терять силы от жары и жажды, на них с криками, обращенными к Аллаху, со всех сторон обрушились арабы.

В бойне полегла лучшая часть византийской армии, арабы же одержали очень важную для себя победу. Разбитые и сломленные духом византийцы оставили Сирию. Поражение, похоже, полностью парализовало волю Ираклия, которому оставалось править империей еще пять лет. Он не только не направил против арабов новые силы, но и вообще больше не предпринял ни одного военного похода.

Историки иногда задаются вопросом: почему бесстрашный герой, который методично реформировал империю, спасал стоявшую на краю гибели страну, одерживал самые блистательные победы на Западе со времен Александра Великого, сидел сложа руки в своем дворце и ничего не делал для обуздания арабов?

Думаю, ставя вопрос таким образом, они, по крайней мере, несправедливы. При всех своих достоинствах Ираклий все-таки оставался простым смертным. А правление его отнюдь не назовешь беззаботным. Многие годы он пытался, нередко утратив всякую надежду на успех, отвести от империи катастрофу. Еще больше времени ушло на то, чтобы вернуть Малую Азию и Месопотамию. Теперь же, когда императору было уже за шестьдесят, выходило, что все приходилось начинать сначала.

В военном плане он сделал все, что мог, – собрал армию, но она погибла. Что еще требовалось от него? И вообще был ли вопрос чисто военным? Что было лучше: бросить государственные дела и в образе героя вести своих доблестных воинов к очередной славной победе или оставаться на троне, мудро рассудив, что не следует спасать тех, кто сам не хочет быть спасенным? Да и как можно было спасти сирийцев, сдававшихся первому встречному завоевателю? Не лучше ли задаться вопросом: а почему Сирия сдавалась столь безропотно, ведь прежде ее защитники считались стойкими воинами?

Наверняка Ираклий понял, что причину неудач следует искать в западной стратегии его предшественников, в том, как, не учитывая реалии жизни в южных провинциях, центр сознательно настраивал население против себя. Дело даже не в армии и сражениях. Пойди Константинополь навстречу чаяниям южан – и они защитили бы себя сами. И здесь стоит напомнить о патриархе Сергии, много доброго и полезного свершившего при императоре Ираклии. Именно он дальновидно предоставил в распоряжение государя богатства церкви; поддержал его в трудную минуту, отговорив бежать из Константинополя; явил решимость и стойкость во время опаснейшей осады столицы аварами. Теперь же ради сохранения страны Сергий был готов поступиться и некоторыми догмами ортодоксального христианства.

Патриарх подготовил и предложил учение, которое, по его мнению, могло удовлетворить как католиков, так и монофизитов. В его компромиссном взгляде на христологический вопрос Христос имел две природы – божественную и человеческую (на чем настаивали католики), но единую волю (что являлось уступкой монофизитам). Компромиссное богословское учение получило название монофелитство (от греческого «одна воля»).

В окончательном виде учение было обнародовано в 638 году. Как часто случается при желании угодить сразу всем, ситуация только ухудшилась. Население южных провинций встретило новость в штыки – слишком часто им приходилось разочаровываться в нововведениях Константинополя. Западные католики Италии и Северной Африки были не менее категоричны в своем неприятии компромисса. Получалось, что, не добившись примирения с Югом, Ираклий нанес оскорбление и Западу, настроив против себя оба мира.

А империя между тем терпела одно поражение за другим, практически не оказывая противнику сопротивления. В 637 году арабы завоевали Иерусалим – всего через девять лет после выдворения из города персов. На этот раз Истинный крест, с пышностью и блеском возвращенный на свое законное место в 630 году, исчез навсегда. В 641 году умер Ираклий. Именно в этот момент войска арабов начали завоевание Египта. В 642 году кампания закончилась взятием Александрии.

Ираклий правил страной тридцать один год. Время это было наполнено удивительными контрастами, которые могут сравниться лишь с тем, что пережил его современник и главный противник – Хосров II. Поочередно Ираклий все утратил, вернул и вновь потерял. Поистине нечеловеческими усилиями ему удалось предотвратить первую катастрофу, нависшую над империей, а вот справиться со второй сил не хватило. Не нашелся и человек, способный взвалить на себя эту задачу. А Сирия и Египет расстались с Византийской империей навсегда.

Конечно, катастрофа есть катастрофа, и лишь закоренелый оптимист найдет нечто положительное в самой что ни на есть печальной ситуации, в которой оказалась Византия. Мол, целое столетие Сирия и Египет выжимали из империи все соки, платя взамен лишь тем, что с затаенной злобой пока воздерживались от открытого сопротивления Константинополю; оставались источником постоянных конфликтов и открывали двери любой армии, оказавшейся на пороге империи; и, пожалуй, все, что случилось, – к лучшему.

Карта 5. Византийская империя в 640 г. при императоре Ираклии

Как бы там ни было, теперь империя стала полностью католической и почти исключительно греческой по языку и культуре. В конце правления Ираклия страна все в большей степени превращалась в Греческую империю, как ее и будут называть в Западной Европе в эпоху позднего Средневековья. При нем латинский исчез из судов, правительственные учреждения получили греческие названия, а законодательные акты перевели на греческий язык.

Будь страна меньше, она была бы гораздо сильнее – единая в плане религии, языка, образа мыслей, происхождения своего народа и его веры. Но оказалось, что, призванная объединять народ, общая религия как раз и не стала объединяющим фактором. До времен правления Ираклия представители двух ветвей католичества, как бы ни ссорились по вечному вопросу: кто главнее – папа или патриарх, говорили на одном языке и понимали друг друга. Но и так слишком тонкая связующая нить порвалась. Теперь, когда западные священники говорили на итальянском и не знали греческого, а греческие – не знали итальянского, они стали друг для друга иностранцами.

При Ираклии в моду вновь вошли бороды. Существует мнение, что мужчины стали бриться во времена Александра Македонского. У императора якобы борода не отличалась густотой, отчего он, собственно, и начал ее сбривать. Через столетие привычку перенял и римский мир – Сципион преклонялся перед всем греческим и перенес ее на Запад. Теперь Восток, предложивший миру этот обычай, отказался от него, а Запад, перенявший его у Востока, сохранил.

Так, казалось бы, ничего не значащая мелочь активно способствовала распространению волны враждебности между двумя народами: на Востоке безбородыми остались только евнухи, на Западе же бороды по-прежнему носили только крестьяне и варвары.

А потому бородатым византийцам все люди Запада напоминали евнухов, а в представлении чисто выбритых европейцев все бородачи являлись варварами. Розовощекость итальянских священников, равно как и окладистая борода греческих, стала еще одной из причин взаимной нелюбви и подозрительности.