Весь день, проведенный в наблюдениях за железнодорожным узлом, ничего толком Канунникову не дал. Да, он видел расширение узла, строительство четырех новых параллельных железнодорожных путей, строительство новых пакгаузов. Работы велись торопливо, и вынутый грунт не увозился, а оставался огромными кучами здесь же, и старые шпалы складывали в стороне. Но, что еще отметил лейтенант, на эти работы не привлекали ни пленных, ни местное население. Работали только немецкие инженерно-саперные части, и никаких идей, как подобраться к стройплощадке, не появилось. Если устраивать диверсию, то только на самой станции, может быть, в вагонном депо, мастерских. В крайнем случае взорвать стрелку, но они тоже охраняются. Ничего, вчера мы хорошо пошумели, и немцы теперь будут беспокоиться, что в городе есть подпольная группа или партизаны могли совершить это нападение.

Выстрелы в городе или где-то на его окраине Канунников слышал постоянно. И сегодня, и вчера, и позавчера. Видимо, это в порядке вещей в оккупированных населенных пунктах. Хочется надеяться, что стреляли немцы для острастки. Не хотелось думать, что сейчас, вот в этот самый момент, кого-то из мирных жителей убивают: женщину, старика, ребенка. Настало время возвращаться. Скоро начнет темнеть, опустятся сумерки, и немецкие патрули станут более подозрительными. А Канунникову с ними вообще встречаться нельзя. Сашка пробирался через развалины дорогой, которую ему показал Летун. Относительно безопасный путь, позволявший в опасную минуту исчезнуть в этих лабиринтах, лазах и завалах.

Из подвала тянуло смрадом, чем-то горелым. Лейтенант сразу почувствовал, что случилась беда. Выхватив пистолет, он кубарем скатился по лестнице, но здесь внизу было тихо, только от дыма было нечем дышать. Кто же додумался чего-то жечь прямо в подвале? Слева торчали ноги, прямо из второго лаза, как его еще называли – «запасный выход». Сашка, присев на корточки, узнал в лежавшем человеке прыщавого паренька-карманника. Перевернув его на спину, Канунников увидел окровавленную грудь и две дырки от пуль на куртке. Готов. Что же здесь произошло?

В большой комнате, прижавшись спиной к стене возле разломанного стола, сидел Летун с автоматом на коленях, а вокруг него была куча стреляных гильз. Сашка нахмурился и присел возле мертвого парня. Эх, Коля, Коля. Эх, Летун! Не летать тебе больше, а я на тебя так рассчитывал. Стон у дальней стены заставил обернуться. Как раз там было больше всего дыма, там что-то начинало гореть, но огонь, кажется, вовремя потушили.

– Софья! – Канунников буквально упал на колени перед женщиной, которая лежала на животе.

За ней тянулся кровавый след от самой дальней комнаты. Там валялось ведро, из которого разлилась вода. Софья подняла лицо и снова обессиленно уронила голову на руки. Сашка с трудом перевернул женщину на спину, а потом поднял на руки и отнес к лежанке. Софье было очень больно, она кусала губы, но не кричала. И когда Сашка уложил ее на мягкий матрас, женщина наконец расслабилась и обессиленно уронила руки.

– Что здесь произошло, кто это сделал? – Лейтенант сжал руку женщины, с мольбой глядя в ее глаза.

– Немцы. С ними полицаев было двое. Немец по-русски говорил с ними… Какой-то гад из наших навел, деньги искали… Немцы про деньги не знали, от них скрыл, тот, кто навел… А я молодец, потому что здесь мешки не держала, правда, Саша?

– Да черт с ними, с этими деньгами! – простонал Канунников. – Там Летуна убили.

– Знаю. Он стрелял в них до последнего, а я пыталась огонь потушить. Еле смогла…

– Врача надо, Софья, здесь можно врача найти в городе? – торопливо проговорил Канунников, озираясь и думая, чем бы перевязать раненую.

Но Софья схватила его пальцы и сжала с удивительной силой. Она заговорила тихо, но с такой настойчивостью, что Сашка невольно перестал озираться и стал слушать.

– Спаси деньги, перепрячь или передай нашим. Я их сохранила, даже ворам не отдала. Скажи там, что я честный человек. Деньги в соседнем доме. Там только печка и сохранилась, и они в печке… Скажи там за меня…

– Скажу, конечно, скажу, Софья, – заверил Канунников. – Надо только перевязать вас и врача найти. Все же не так плохо. Это только видимость такая, а на самом деле…

Сашка говорил, а сам осматривался, какую ткань найти, чтобы порвать ее на бинты и перевязать женщину. А потом он понял, что Софья умерла. Голова ее свалилась набок и глаза смотрели уже не на Канунникова, а куда-то в сторону. Ну, вот и все. Лейтенант без сил опустился на лавку. Никак не привыкнуть терять людей, которых только-только узнаешь, с которыми только-только подружишься, поверишь им или они тебе поверят, и все… уже между вами стоит смерть. По лестнице затопали ноги. В подвал слетел Коклюш и сразу остановился, глядя на тела, на сидевшего и поникшего Канунникова. Парень стоял недолго, он увидел Летуна и бросился к нему. И сразу же понял, что его друг мертв. Наверняка Ленька плакал во взрослом возрасте впервые. Как-то нелепо, неумело это у него получалось, лицо искривилось, он тихо подвывал, глядя на мертвого Летуна.

– Кто же это, суки, кто? Кто это сделал?

– Кто-то из ваших навел немцев и полицаев. Хотели Сонькины деньги найти. И ее убили, и карманника, и Летуна. Он долго стрелял, но его все равно убили. Уходи отсюда, Коклюш. Они могут вернуться.

– Пусть вернутся. Я тут буду сидеть, каждую суку лично резать буду ножичком, понял, да? Начальник, дай мне гранату!

Канунников молчал, сидя на лавке, а Ленька сидел рядом с другом, так же прижавшись спиной к стене. Надо было уходить, надо было забрать деньги и спрятать их в другом месте. Он же обещал Софье сберечь деньги, значит, надо это сделать, надо сберечь ее доброе имя. Зачем? Да затем, что и войну мы эту ведем ради людей, ради каждого из них и ради всех вместе. И за этого вот Колю Летуна, за его мечту, за Софью, которая спасала государственные деньги и за это умерла. Если не выполнять данные им обещания, значит, и воевать не стоит. А если уж взялся за оружие, то делай все, держи слово! Она же в тебя верила, в глаза тебе глядела и спокойно умерла, со спокойной душой умерла, зная, что ты выполнишь данное ей слово.

– Я буду мстить, начальник, – вдруг как-то спокойно, но решительно произнес Коклюш. – С тобой пойду, тебя слушаться буду и буду им всем мстить. И блатным, кто друзей предал за жратву, полицаям буду мстить, немчуру буду убивать, фашистам мстить буду, потому что Летун так считал, так надо. Говори, что делать, начальник!

– Пошли со мной, – коротко сказал Канунников и, поднявшись с лавки, пошел к лестнице.

Ленька поднялся и пошел следом. Не обреченно, не как убитый горем, а решительно пошел. Это лейтенанту понравилось. Так и надо, с такой решительностью и надо жить и сражаться, а не нюни распускать. Мертвые друзья должны не отчаяния нам придавать, а сил, решительности и мужества.

Обойдя несколько развалин, Сашка наконец нашел единственную относительно целую печку, стоявшую среди рухнувших стен и обгоревших упавших стропил. Он обошел ее с разных сторон и нашел место, где пробоину заложили битым кирпичом. Разбросав кирпич, он увидел брезент. В таких мешках инкассаторы возят деньги. Вытащив один полный мешок, Канунников сунул руку в пробоину и нащупал второй. Ленька стоял и хмуро смотрел на мешки, не произнося ни слова.

– Соня просила меня найти эти деньги и вернуть государству, не отдавать их блатным. Понял?

– Плевать мне на деньги, – мрачно заявил Коклюш, – я за Летуна и Соньку мстить буду.

– Тихо! – Канунников поднялся в полный рост.

Он стоял, сливаясь в темноте с печной трубой, и прислушивался. Леня встал рядом с ним и вскоре молча ткнул пальцем в сторону дороги. Там шли люди. Звуков моторов было не слышно, значит, приехали на подводах и разговаривают, не таясь. Это не воры из подвальной шайки, это русские… полицаи. Сунув в руки Коклюшу один мешок с деньгами, лейтенант взял другой. Они уходили в развалины, стараясь не шуметь. Около подвала замаячили ручные фонари. Кто-то сильно ругался, отчитывал кого-то, матерясь через каждое слово. И тут Канунников разобрал слово «мешки». Теперь стало понятно, зачем сюда нагрянули полицаи вечером и не стали ждать утра. Через полчаса стали выносить тела убитых, а в самом подвале еще долго слышался шум, удары лопат и ломов. Там искали деньги, которые прятала Софья. Теперь очевидно, что действительно про деньги рассказал кто-то из воров. Ненадежная оказалась публика.

– Они их уносят, начальник, – зашептал в ухо Ленька. – Нельзя отдавать, мы их похоронить должны.

Коклюш подался вперед, но Канунников с силой дернул его за рукав, заставив сесть на землю рядом с собой. Кажется, у парня началась истерика.

– Замолчи, дурак! – умышленно резко и грубо осадил вора лейтенант. – Ничего мы не сможем сделать. И себя погубишь, и дело не сделаешь. Нас погубишь!

Ленька тихо застонал и, опустив голову, сжал ее с силой ладонями. Канунников обнял его за плечи и стал говорить ему тихо на ухо успокаивающие вещи. И о том, что так бывает на войне, на поле боя, когда товарища нельзя забрать, нет возможности похоронить. Есть на войне более важные вещи, хоть это и звучит жестоко. Важнее бить врага, наносить ему урон – вот что самое важное на войне. А все эти эмоции, которые сейчас одолевают Коклюша, придется оставить на потом.

Выбраться из города удалось ночью. Ленька показывал дорогу и молчал. Он весь как будто в камень превратился. Канунников решил своего спутника пока не трогать. Пусть все это в нем перекипит, переварится. Все проходит – и отчаяние, и страх, и боль. Человек такое существо, что все в состоянии пережить.

Добравшись до леса, оба устало опустились прямо на снег, чтобы хоть немного передохнуть, перевести дух. Коклюш все еще молчал, и пора было возвращать его к жизни. Только пустыми словами и попытками успокоить всякими душещипательными беседами мужика в чувство не приведешь. Только делом, важным делом можно снова поставить его на ноги. А Ленька Коклюш не был слабаком, в этом Канунников был убежден. Да и Летун не стал бы с Ленькой дружить, если бы тот был размазней, тряпкой и безвольным человеком. Такие порядочными людьми и верными друзьями не бывают. Размазня обычно становится подонком и негодяем.

– Передохнем, и я отведу тебя на то место, где нас должен ждать человек из отряда. Передадим ему мешки с деньгами, составлю письменный рапорт со всеми подробностями и отправим это хозяйство в наш лагерь. А мы с тобой будем дальше работать в Ходоцах. Немцам и предателям еще станет тошно от наших дел тут.

– У них охрана всяких объектов хорошо поставлена, – вдруг проговорил Ленька. – Удобнее всего нападать на дорогах на их машины. Они точно нападения не ждут. Они думают, что партизаны побоятся нападать на солдат. Это здорово тогда вы с гранатами их! Теперь будут бояться.

– Посмотрим, спланируем, – пообещал лейтенант, поднимаясь. – Двинулись, Ленька! Пора в путь. Там у меня вещмешок спрятан, а в нем энзэ. Перекусим, костерок разведем.

Ночь прошла спокойно. Канунников отошел подальше от опушки, нашел место, где костер не был бы виден со стороны дороги. Они перекусили, выпили горячей воды и подремали, сидя у огня, прислонившись друг к другу, чтобы не упасть, до самого рассвета. Лейтенант то засыпал, то снова просыпался и, не открывая глаз, прислушивался к лесной тиши. Он начинал думать о своих следующих действиях в этом городке, и снова на него накатывала дрема. А когда рассвело, он опять раздул костерок, набросал свежих веток и за неимением кружек стал разогревать воду в опустевших консервных банках. Проснувшийся Ленька протер лицо снегом и принялся помогать командиру.

Максимов появился верхом на лошади часа через три после рассвета. Помахав рукой, он подъехал, внимательно посмотрел на незнакомца, рядом с Канунниковым, а потом спрыгнул с лошади и стал снимать вещмешок.

– Держи, там взрывчатка – два килограмма. – Старшина снова посмотрел на Леньку и спросил: – А это кто? Познакомь.

Канунников рассказал про угрюмо стоявшего Коклюша всю его историю, а заодно и про Софью и деньги из местного отделения госбанка. Максимов взял по мешку в каждую руку, взвесил и с уважением кивнул.

– Солидно. Килограммов по пять в каждом мешке.

– Для чего взрывчатка? – Канунников перевел разговор в деловое русло. – У Романчука появилась какая-то идея?

– Приказ простой, – кивнул Максимов. – Устроить шумный спектакль и уходить. Времени мало остается. Пора всем подтягиваться в Ивацевичи. Вернемся в отряд вместе, я здесь помогу со взрывом.

– А запал?

– Обычный и метр бикфордова шнура. Не очень много, но в тайнике его слишком мало оставили, так что придется экономить. Хорошо бы какой-нибудь бензовоз взорвать или штаб, казарму. Два килограмма – большой шум наделают, многое можно разнести. В город лучше не входить, нам не нужен лишний риск, потому что это отвлекающая операция. – Максимов посмотрел на Коклюша и спросил. – Ты как, Ленька? С нами? Опыта у тебя нет, может, с лошадью подождешь в лесу нас?

– Нет, я с вами. – Коклюш даже не обиделся на такое предложение. Он подошел и с готовностью посмотрел в глаза партизанам. – Втроем же больше пользы, чем вдвоем?

– Соображаешь, – одобрительно усмехнулся Максимов.

Около часа на опушке партизаны с биноклем выбирали объект и способ подрыва. Все более или менее значимые объекты находились в городе, можно сказать, что в его центре. На окраинах ничего существенного, кроме развалин, сгоревших домов. Снова и снова оба партизана переводили взгляды на железнодорожный узел.

– Стойте, а если входную стрелку взорвать? – предложил Максимов. – У них же работа встанет. Пусть ненадолго, но встанет. Такое без внимания начальства не останется, а это главное, чтобы начальство узнало и оценило.

– Стрелки охраняются, – покачал головой Канунников. – Там посты – не подойти. А снять часового на открытом пространстве не получится. Стрелять? Хотя…

Максимов шел первым. За ним, выдерживая дистанцию, с вещмешком за плечами шел Коклюш, а за ним, прикрывая группу, Канунников. Им удалось беспрепятственно перебраться из леса до обочины дороги, которая в районе входной стрелки проходила всего в нескольких десятках метров от железнодорожного полотна. Дорога была проселочная, по ней, судя по наметенному снегу, мало кто ездил. Партизаны осмотрелись по сторонам – никого. До часового, топтавшегося у стрелки, можно доползти, а в последний момент застрелить его.

– Сколько горит метр шнура? – спросил Канунников.

– Вообще-то 80–90 секунд, но этот вроде не французский, а немецкий. Значит, 100–130 секунд. Почти две минуты. Так что можно и стрелять, все равно через две минуты будет шумно.

– Хорошо. – Сашка подозвал Коклюша: – Слушай, Ленька, внимательно. Мы вдвоем поползем вперед и будем взрывать. Ты останешься здесь и станешь нас прикрывать. Я оставлю тебе свой автомат… «Шмайсером» пользоваться умеешь?

– Умею, летом в лесу пробовали стрелять из такого, – кивнул на оружие вор.

– Тогда запоминай, что главное – устроить взрыв. Если немцы появятся и будут пытаться нам помешать, ты стреляешь в них. Если они нас не замечают, и ты лежишь тихо, не шевелишься. Когда будем отходить, то отходим все вместе. То есть ждешь нас, и бежим к лесу все вместе.

Невезения бывают у каждого человека, разные неприятности случаются неожиданно. Но когда это происходит в обыденной мирной жизни, ты не придаешь этому факту большого значения, а на следующий день забываешь. Но когда под угрозой не только проведение операции, но и твоя жизнь, да еще и жизнь твоих товарищей, то воспринимается такое невезение как вселенская катастрофа. И чувство отчаяния накатывает такое, что кажется – рухнул весь мир, а ты в этой точке мирового пространства как в средоточии самого большого невезения на свете.

Такие ощущения появились у Канунникова, когда он, продолжая ползти, вдруг услышал совсем рядом на дороге звук автомобильного мотора. Оба партизана замерли на открытом месте, где их со стороны дороги очень хорошо было видно. Сашка обернулся и прикусил от напряжения губу. На дороге, совсем рядом с тем местом, где прятался Коклюш, остановился немецкий грузовик. Причина была самой прозаической, что проще и не придумаешь. Солдат-шофер просто остановился справить нужду в безлюдном месте. И он сразу же заметил Леньку, а потом его взгляд скользнул вперед, где на открытом участке невидимые со стороны железной дороги, но прекрасно видимые со стороны машины, ползли два человека. Наверное, надо быть круглым дураком, чтобы не понять происходящего. Немецкий шофер дураком, наверное, не был и понял все правильно, только вот реакция его подвела. А Леньку не подвела.

Коклюш смотрел в глаза немца только секунду, а потом сразу принял решение, ведь так его инструктировал лейтенант. И вор повернулся, навел автомат и в тот момент, когда немец с криком бросился прятаться за машину, короткая очередь сухо прозвучала над дорогой, и шофер упал в снег. Часовой возле входной стрелки сразу же услышал стрельбу и повернулся к лесу, сдергивая с плеча винтовку. Терять нельзя было ни секунды, и Максимов дал короткую очередь из автомата. Часовой упал в снег, а партизаны, вскочив, побежали к железнодорожному полотну. Быстрее, теперь только быстрее.

Они упали на колени возле стрелки и стали руками разгребать снег. Канунников то и дело озирался по сторонам. Ленька стоит у машины на дороге, со стороны станции какие-то люди машут руками и, кажется, уже бегут в сторону стрелки. Скорее заряд, теперь бикфордов шнур, размотать его… Вставить взрыватель глубоко в мягкое тело взрывчатки. От станции уже бежали солдаты, и кто-то даже пытался стрелять. Но им не успеть, бежать им метров четыреста. Максимов уже поджигал шнур…

– Отходим, – крикнул старшина, и партизаны побежали по глубокому наметенному снегу к дороге.

Канунников уже прикидывал, а не использовать ли эту машину, что стояла на дороге, или проще добежать до леса. Но тут Коклюш на его глазах вдруг полез в кабину. Какого черта! Сашка хотел было заорать вору, но тут увидел слева на дороге метрах в двухстах два грузовика и нескольких солдат возле них. «Струсил», – чуть ли не в голос застонал Канунников, как же ты мог! Они с Максимовым сбавили шаг, глядя, как грузовик срывается с места и уносит Леньку туда, в сторону немцев на дороге. Больше рассчитывать было не на что, и партизаны, перебежав дорогу, устремились к крайним деревьям. Теперь бы добраться до лошади и поскорее убраться отсюда или даже пешком, пока не… За спиной грохнуло так, что партизан едва не свалило с ног. Есть, хотя бы здесь все получилось хорошо.

А Ленька не испугался и не предал своего нового старшего друга, чье старшинство он принял сразу и безоговорочно. Если ему доверял Летун, то и долг Коклюша доверять этому лейтенанту. И сейчас Ленька все понял правильно. Солдаты на дороге слышали стрельбу, они видят машину, сейчас услышат взрыв и помчатся на помощь своим. А партизаны не успеют скрыться, даже если добегут до леса. Ленька ударил по газам, одновременно опуская стекло двери. Он положил ствол автомата на дверь и приготовился стрелять. Теперь только поравняться с фашистами и тогда… Только бы лейтенант успел уйти, только бы он понял правильно. Немцы не сразу разглядели, кто за рулем машины, которая приближалась к ним. Офицер поднял руку, и его солдаты замерли на месте в ожидании приказа. Офицер хотел узнать, что там произошло, что за выстрелы и взрывы. И когда он увидел, что за рулем не солдат вермахта, а какой-то круглолицый молодой человек в серой кепке и ватнике, то не успел даже схватиться за кобуру. Длинная очередь по офицеру, его солдатам рядом и по капоту их машины. Мотор, радиатор… нога давила на педаль, и Ленькина машина проехала мимо разбегавшихся солдат, он успел увидеть клубы пара из пробитого радиатора, которые стали вырываться из-под капота. Вот и вторая машина, еще очередь прежде всего в мотор, а остатки патронов по водителю и солдатам… Все, теперь газу!..

Орлик стоял послушно, привязанный к дереву, только нервно дергал ушами. Увидев бегущих людей, он затряс головой и стал бить копытом, как будто предлагая быстрее убраться отсюда.

– Сейчас, сейчас! – потрепал коня по шее Максимов. – Потерпи, сейчас уедем!

Достав нож, старшина срезал несколько тонких длинных полос лыка с дерева и принялся связывать мешки с деньгами так, чтобы их можно было перекинуть через седло и увезти, не держа в руках. Они ехали около часа, поочередно садясь на коня. Отдохнувший шел пешком, держась за стремя, где это было возможно. Максимов, сидя в седле, достал карту и стал ее разворачивать.

– А каков этот твой парень а? – сказал он, останавливая Орлика. – Я, если честно, подумал, что он сбежать хочет, испугался. А он в бой ринулся. Значит, защищать тебя стал, прикрывать.

– Благодаря ему мы и живы, – буркнул Канунников, сам потрясенный поступком Леньки, которого лейтенант никогда всерьез не воспринимал.

– Смотри, тут овраг у нас. Давай в целях экономии времени объедем его с юга. Там немного выше местность, окрестности осмотрим. Если будет опасность, значит, пойдем опять через чащобу. Орлика жалко, если ногу сломает.

Здесь местность была лучше и ровнее. Орлик шел хорошо по неглубокому снегу, из-под которого местами даже виднелась трава. Здесь ветер сметал снег, и тот не успевал накапливаться. Обходить овраг с другой стороны пришлось бы дольше, и снег там глубже. Местами чуть ли не по пояс человеку, столько его намело в низинках. Наконец, Максимов остановил коня и спрыгнул на землю.

– Надо глянуть, куда мы заехали, а то, может, убираться отсюда надо. Пойдем сориентируемся. Мне кажется, что мы слишком взяли далеко на северо-запад.

Когда партизаны, привязав Орлика, вышли на опушку, то сразу увидели стоявшую машину, которая съехала с дороги и уткнулась мордой в кустарник. Дорога проходила дальше, а здесь между двумя лесными мысками дороги не было, а был неровный степной участок, поросший к тому же высоким кустарником. И тут до Канунникова дошло:

– Егор, это же та самая машина! Это же Ленька!

Партизаны бросились вниз, спотыкаясь и падая. Они подбежали к машине и увидели в кабине Коклюша, который сидел, держась двумя руками за руль и опустив на руки голову. Лейтенант бросился к двери, но сразу увидел множество пулевых пробоин в кабине и разбитое стекло в задней части кабины со стороны кузова. Он открыл дверь, но Ленька не шелохнулся. На его колени и на пол кабины натекло много крови. Кровь была и на сиденье.

– Ленька, – позвал Канунников и, встав на подножку, просунул пальцы под ворот свитера, нащупывая артерию на шее раненого.

Коклюш застонал и повалился на бок, прямо на руки лейтенанта. Партизаны подхватили беспомощное тело, вытащили из кабины и положили на снег. Какими силами обладал этот парень, что с такими ранениями, с такой кровопотерей он смог проехать чуть ли не десять километров и добраться сюда. Неожиданно Ленька открыл глаза. Его взгляд сделался ясным, внимательным. Он посмотрел на Максимова, потом на Канунникова, и синеющие губы чуть растянулись в улыбке.

– А я ведь отомстил, да?

– Отомстил, Ленька, ты молодец, – сжал руку раненого Сашка и почувствовал, какая она у него уже ледяная. – Я горжусь тобой! И Летун бы гордился.

Ленька ничего не ответил. Он просто закрыл глаза. Партизаны поднялись и сняли шапки. Вот и подумай, вот и угадай, кто и как поведет себя в сложной ситуации. Казалось бы, человек всю жизнь трудился на производстве, в колхозе или был примерным совслужащим. А потом началась война, и он стал прятаться от мобилизации. Или того хуже – струсил на поле боя, и из-за него погибли товарищи. А бывает, что попадает в плен и начинает служить врагу. А тут ведь вор, антисоциальный элемент, что должен сидеть всю жизнь в тюрьме, потому что его не исправит ничего. Был вором, вором и помрет. Ан нет! Родился вором, а в трудную минуту бросился защищать товарищей, сражался с врагом. Родился вором, а умер героем.

– Пошли, здесь мы уже ничего сделать не сможем, – позвал Максимов, доставая из кабины автомат Канунникова, который тот сам отдал Леньке.

До отряда добирались долго и в дом зашли, когда уже стемнело. Зоя, встретившая партизан на улице, отправила их отдыхать, а сама пошла расседлывать Орлика. Канунников вошел и бросил у входа на пол мешки. Романчук, вскочивший им навстречу, с удивлением уставился на упаковки.

– Это что? – спросил он, подходя к двери и присаживаясь на корточки, разглядывая пломбы и металлические замки. – Там что, деньги?.. Откуда?

– Деньги – дело второе, – вместо лейтенанта ответил Максимов. – Первое и самое важное – операция завершена, взорвана входная стрелка на железнодорожной станции Ходоцы. На пару дней движение через станцию будет парализовано, шуму мы наделали много. А насчет денег – случайно достались. Тут расскажет сам лейтенант. Я в этом не участвовал.

– Да, – опомнился Сашка. – Взорвана входная стрелка, совершено нападение на немецкий транспорт в черте города. Кроме того, за партизанский лагерь удалось выдать гнездо уголовников, которые промышляли кражами в городе и жилище которых немцы могут принять за нашу конспиративную квартиру. Выдать истинное положение дел никто не сможет. Три человека, которые знали истинное положение дел, погибли. Можно сказать, умерли на моих руках. Ну а насчет денег…

И Канунников, раздевшись, уселся на лавку за столом, подробно рассказал всему отряду историю Софьи Маркеловой. А заодно и Летуна, и Коклюша, которые помогали партизанам и погибли в бою. Каждый. Романчук внимательно выслушал рассказ, покачал головой. Женщины скорбно нахмурились, а Елизавета еще и посмотрела на мужа то ли со строгостью, то ли с мольбой.

– Ты так не гляди на меня, Лиза! – отозвался командир. – Между прочим, это мой долг, как командира Красной армии. Деньги получу по расписке, приму под охрану и в журнале боевых действий сделаю соответствующую запись. При первом же удобном случае мы переправим упаковки с деньгами через линию фронта. Это государственная собственность, а мы тут все на службе. Так что и вопросов быть не может. Ужинайте, ребята, и отдыхать. А Канунникову писать рапорты, которые пойдут как приложение к упаковкам с деньгами. Фамилии, все данные, какие есть на трех человек, кто помогал спасать деньги и сражаться с врагом.

Йозеф Гайслер ходил по кабинету из угла в угол злой, но ему приходилось себя сдерживать, потому что в этой ситуации еще придется разбираться. В городской комендатуре, кроме него, находился комендант города, комендант железнодорожной станции и глава местной полиции. Еще майора раздражало то, что ему приходилось с русским начальником полиции говорить по-русски, а с немцами по-немецки. Переводить для русского сказанное немцам он не считал нужным, а уж тем более много чести этой свинье переводить для немцев все то, что майор сейчас выплескивал на эту красномордую скотину.

– Как это могло произойти? – брызгая слюной, почти кричал майор. – Как русские могли среди бела дня напасть на немецких солдат в черте города? Патрулирование ведется отвратительно! Работы с местным населением я не увидел, мер убеждения и принуждения недостаточно, чтобы сделать лояльными нашей власти большинство жителей. Репрессии должны иметь вполне определенную цель, а не совершаться для удовольствия этой свиньи в полицейской шинели. Цель одна – запугать население, купить тех, кто может представлять ценность и важность для нас. Остальные не имеют значения, только польза для Германии и устранения возможного вреда для великой Германии. Неужели мне нужно это объяснять вам – офицерам вермахта!

Все молчали, вытягиваясь по струнке, и слушали Гайслера, думая только об одном: каково будет содержание рапорта, который он отправит начальству, и какова будет теперь судьба провинившихся. Разжалование, лишение наград или просто отправят на Восточный фронт? Гайслер повернулся к коменданту города:

– Почему совершено нападение на машину, которая шла на гарнизонный продуктовый склад? Почему не на сам склад? Каков смысл был в нападении на пустую машину. Вы выяснили это?

Комендант только хлопал глазами, не зная, что ответить и как оправдаться. Он понятия не имел, почему партизаны напали на машину, фактически забросали ее и мотоциклистов гранатами. Чего вообще ждать от этих недочеловеков. Дикари! Гайслер повернулся в сторону коменданта железнодорожного узла, и тот сразу вспотел.

– Зачем русские взорвали входную стрелку? Вы ждали какой-то важный эшелон? Если бы был эшелон, то взрывать следовало выходные пути, чтобы блокировать эшелон в пределах станции. И потом разбомбить его дальней авиацией. Но они взорвали входную стрелку? Зачем?

– Видимо, господин майор, чтобы мы не смогли вовремя завезти рельсы на строительство, – собравшись с мужеством, попытался ответить комендант. – Партизаны попытались сорвать сроки завершения работ на железнодорожном узле!

– Так почему они не сорвали эти сроки? Сколько времени уйдет на восстановительные работы?

– Я полагаю, господин майор, что к утру все будет восстановлено, – чуть побледнев, пообещал комендант, а сам уже представлял, как он будет спускать десять шкур с инженеров и солдат, но те уложатся в обещанный срок.

– К утру? Глупости! – отрезал Гайслер. – За ночь вы не подтащите туда тяжелую технику. Вам придется срезать изуродованные рельсы, вам предстоит изготовить сочленения в нужный размер и нужной конфигурации. Вам, черт возьми, нужен новый переводчик – сама стрелка с механическим приводом, потому что взорванная не подлежит восстановлению. Двое суток вы провозитесь, не меньше! И еще раз спрашиваю: зачем партизанам это нужно?

Все молчали, молчал и начальник полиции, потому что не понял ни слова из длинной тирады немецкого майора. А Гайслер сейчас думал не об этих сытых обленившихся людях, которые забыли, что идет война и что они находятся на территории вражеского государства. И это не Франция, не Бельгия и не Чехословакия. Он задал вопрос, ответ на который пытался найти сам. И он сформулировался в голове майора.

– Вы никак не поймете, что партизаны старательно и умно прощупывают ваши силы, ваши возможности, силы гарнизона. Они изучают вашу реакцию на их диверсии, пока незначительные диверсии. И они будут знать, как вы станете действовать, когда диверсия будет действительно страшной. А еще важнее, они все подготовят, исходя из ваших предполагаемых бездарных действий.

В Ивацевичах разгружался очередной немецкий эшелон. Схема пакгаузов была ясна полностью: те склады, которые располагались ближе к административным зданиям и мастерским, были продовольственными. Следующие два ряда пакгаузов предназначались для тылового обеспечения: вещевое довольствие, специальное снаряжение. А вот дальние использовались для временного хранения боеприпасов. Тут, разумеется, не хранились ни снаряды, ни авиационные бомбы. Основную часть боеприпасов составляли патроны, ручные гранаты, сигнальные и осветительные ракеты. Это все Лещенко разглядел хорошо. А также то, что опустошались эти склады медленно. Наверняка они предназначались не для снабжения частей и подразделений на передовой. Скорее для войск второго и третьего эшелонов, тыловых гарнизонов, фельджандармерии, а возможно, и полиции оккупированных территорий.

– Ну что? Есть идеи? – Лещенко с Бурсаком остановились на улице.

– Есть! – обрадованно кивнул друг. – Они готовят новые пакгаузы для авиации, для авиационных бомб малого калибра. Я видел три раза военных летчиков, которые приезжали на строительство этих новых пакгаузов. Поэтому их и делают на таком удалении от самой станции и от города. А дальнюю линию строят для разгрузки горючего. Туда будут загонять состав с цистернами, и к нему будут подъезжать машины-заправщики и развозить топливо по гарнизонам.

– Ладно, пошли на базу, – кивнул Лещенко. – Сегодня нам ночевать в лесу.

Завтра утром к ним на связь приедет кто-то из отряда. Но покинуть город и не попасться на глаза немцам или полиции можно было только ночью. Ночью тоже опасно, но тогда просто больше шансов не попасться. До базы – двухэтажного дома, где они устроили себе лагерь в чердачном помещении возле печного лежака и трубы. Но дойти до «дома» им не удалось. Подходя к перекрестку, за которым начиналась старая улица с множеством ветхих домов, частично разрушенных, а то и совсем брошенных, навстречу из подворотни им вышел молодой полицай. Он курил «в рукав», держа сигарету огнем вниз, и озирался по сторонам. Партизаны постарались вести себя спокойно, ведь пока еще ничего не вызывало тревоги. Но тут за перекрестком вдруг взревел автомобильный мотор, послышались сигналы и крики. Полицай сделал шаг навстречу им, перегородил дорогу партизанам.

– Стойте, туда нельзя! – вполголоса торопливо сказал он. – Быстро за мной.

– Ты что, землячок? – Лещенко постарался улыбнуться беззаботной улыбкой, прикидывая физические возможности незнакомца, который, кстати, был без винтовки. Арест, провокация? Что происходит?

– Быстрее, идиоты, там облава началась! – буркнул полицай, бросив злой взгляд на партизан. – Я помогаю вам, идите за мной. Я от Устиньи.

Хуже уже ничего не могло и быть. Либо облава, либо стрелять в полицая и бежать. Но если облава, то сейчас тут полно солдат и полиции. Тебя пристрелят или догонят в два счета. Если это арест, то зачем такие спектакли и церемонии? «Во всяком случае, пока это не арест», – подумал Лещенко и кивнул Сеньке – пошли!

Во дворе, зажатом двумя двухэтажными домами под заснеженными ветками, опускавшимися почти до земли, полицай быстро провел партизан до последнего подъезда, где открыл дверь, и все оказались в подвале. Подгоняя и явно спеша, он провел своих новых знакомых через полуподвал, мимо окон, забрызганных грязью и выходящих на улицу на уровне ног прохожих, потом снова лестница вверх, но открыть дверь полицаю Лещенко не дал. Он схватил мужчину за отворот шинели и резко повернул его лицом к себе. Прижав к стене подвала, он приставил дуло пистолета к его нижней челюсти.

– Все, дальше не идем, – заявил Лещенко. – Мы тебя послушались, доверились, теперь хватит, теперь ты нам расскажешь, кто ты, куда и зачем ты нас ведешь. Иначе, сам понимаешь: мы уйдем, а ты останешься тут.

– А если я навру вам? – усмехнулся полицай.

– Результат тот же, – заверил партизан. – Не теряй времени – давай поговорим. А то ходим и ходим вокруг да около.

– Меня Олесь зовут. Устинья Прохоровна про вас рассказала, – ответил полицай и прислушался. – Правда, нам лучше уйти отсюда, а то все погорим.

– Мало информации, и мы тебе не верим, – покачал Лещенко головой. – Помирать нам все равно где – здесь или через квартал.

– Еще что вам такого рассказать, чтобы вы поверили. Не знает Устинья, что такое пароль и отзыв, с ней бестолково даже начинать говорить об этом. Вы же ей недавно печь починили в доме, она вам про тетку Пелагею рассказывала, про Мирона, который погиб вместе с ней.

– И Пелагея, и Мирон были подпольщиками, и ты тоже из них, – кивнул Лещенко. – Понятно. И мы должны поверить.

– Да не были они подпольщиками, – поморщился полицай. – Близко даже не были к подполью. Тетка Пелагея жила своей одинокой жизнью, когда ей привезли мальчика-родственника. Она его пригрела у себя, потому что он сирота. А уж про девушку как узнали немцы, я не знаю. Это только Мирон знал, но он погиб. Между прочим, защищая и Пелагею, и мальчика, и ту девушку.

– А ты знал Мирона? – спросил Бурсак, который подозрительно все это время смотрел на полицая.

– Знал. Я его еще до войны знал. Слушайте! – взмолился полицай. – Обо всем поговорим, все расскажу, но, ради бога, уйдем отсюда!

Он прислушался, а потом достал из кармана ключ и открыл входную дверь. Партизаны вошли следом за полицаем и удивились – в квартире был такой бедлам, как будто здесь прошел смерч. Разбитые шкафы, перевернутые столы, сорванные с окон занавески, порванные перьевые подушки.

– Что это за место, Олесь? – спросил Лещенко, озираясь по сторонам. – Это ваша конспиративная квартира?

– Почти, – ответил полицай, запирая за собой входную дверь. – Пошли за мной.

Он вошел в спальню, где у дальней стены стоял большой старинный двустворчатый шкаф чуть ли не до потолка высотой. Когда он открыл дверцы, стало видно, что шкаф пустой. Олесь стукнул несколько раз, судя по всему, условным стуком, в заднюю стенку шкафа. Спустя пару минут раздались странные шорохи, а потом дверка открылась, освобождая проход в соседнюю квартиру. Посреди комнаты, которая выглядела намного чище и лучше, чем предыдущая квартира, стояли трое мужчин. Один в костюме и с круглыми очками в тонкой оправе на носу, двое одеты в спецовки, ватники и кирзовые сапоги.

– Проходите, здесь мы в безопасности, – сказал Олесь и прошел первым.

Когда все познакомилась, то глава подполья инженер Аркадий Пастухов предложил остаться гостям здесь же ночевать. Ночью в городе очень опасно, но Лещенко признался, что сегодня ночью им надо покинуть город.

– Хорошо, наши люди выведут вас самым безопасным путем, – пообещал Пастухов. – А пока на правах хозяев дома я познакомлю вас с нашей ячейкой. Она создавалась еще до того времени, когда город оккупировали немцы. Точнее, ее начали создавать, да что-то пошло не по плану. Тех, кто должен был остаться в подполье, почему-то эвакуировали. Я вообще должен был работать в Барановичах, но оказался здесь. Вы теперь понимаете, что нам пришлось все начинать сначала. Не было ни постоянной базы, ни технического оснащения. Даже оружия не было. Радиостанции у нас нет и сейчас, но есть радио, и мы ловим сводки Совинформбюро и распространяем информацию по городу через своих людей. Листовки пишем вручную, сколько можем. Расклеиваем по городу.

– То есть вы здесь самый подготовленный подпольщик, – кивнул Лещенко.

– Что касается теоретической подготовки, то да, – согласился Пастухов. – Набирать людей я стал осторожно, а потом приходили уже по рекомендациям. Акулович – инженер из эвакуированных с заводом. Разбомбили эшелон, и он оказался здесь. Работает в железнодорожных мастерских. Мы туда его направили. Захар Кривов из деревни, которой уже нет. Сгорела. Тоже в мастерских работает. А Олеся Медведчука вы знаете, он привел вас сюда. У него было задание вас перехватить, пока вы не попали в руки полиции.

– Почему же не попали, – пожал плечами Бурсак, – как раз попали.

– Меня призвали, можно сказать, насильно зачислили в полицию или обещали отправить в лагерь. Я хотел сбежать в леса, но вот Пастухов приказал внедряться, работать в полиции.

– А в лесах кто-то есть? – удивился Лещенко.

– Вроде были, но мы не смогли ни с кем связаться, а потом поутихло. То ли ушли в другие леса, то ли это были красноармейцы, пробивающиеся из окружения, и они ушли на восток. А может, и немцы перебили всех. Мы не знаем пока. Все, что мы смогли сделать, было сделано за три месяца. Так что почти ничего.

– Хорошо, товарищ Пастухов. – Лещенко посмотрел на Сеньку, и тот в знак согласия кивнул. – Нарушу приказ командира и расскажу про нас, но не выдам только места нашего расположения. Пусть это остается тайной. Вы нам тоже не рассказывайте про ваши явки. Мы стихийно сложившийся партизанский отряд. Большая часть бывшие узники концентрационного лагеря Аушвиц, которым удалось бежать.

– Аушвиц? – удивился Акулович. – Это же Польша, Освенцим?

– Так и есть. Но в Польше партизанить сложно, да и население не все на стороне антифашистов. Языка толком не знаем, лесов мало, а тут осень подкралась, а мы не успели подготовить зимний лагерь. Появилась возможность пробраться на восток, на советскую территорию. Так вот и попали в эти места. Потом появилась возможность связаться с советским командованием – в нашем отряде три командира Красной армии. Теперь выполняем приказы командования в тылу врага. Фактически мы разведывательно-диверсионная группа в тылу врага.

– Но мы же можем работать с вами вместе! – оживился Кривов, самый молодой подпольщик.

– Мы думаем, что можем, – кивнул Лещенко, – но решение принимать будет командир. Сейчас я, как старший группы, могу попросить вас о помощи и провести вместе с вами совместную операцию, если вы на это согласны. Беру ответственность на себя.

– Скажите, – попросил Олесь, – та девушка, которая жила у Пелагеи, она из вашего отряда?

– Из нашего. Она и мальчик Ваня сейчас в безопасности. Этот Ваня внук одного мужественного старика, который едва не уничтожил немецкий аэродром и очень помог нам в одной нашей успешной операции. Правда, он погиб тогда, и Ваня совсем остался сиротой. А вашему Мирону низкий поклон и вечная память за его подвиг. Он фактически дал возможность нашим людям уйти из города в ту ночь.