Канунников находился на условленном месте уже четыре часа, но Лещенко и Бурсак все еще не появлялись. Лейтенант выходил на опушку и осматривал в бинокль местность, сам городок, но никакой полезной информации он из этих наблюдений не получил. Оставалось ждать все условленное время – сутки, а потом с тревожным сообщением возвращаться в отряд.

Хотелось есть, но Сашка старался не думать об этом. Нельзя уходить, нельзя разводить костер. Только максимум внимания и слушать, наблюдать. И вот он наконец услышал шаги и треск сучьев. Ребята явно торопились, шли тяжело, устало. И когда Канунников их увидел, то от сердца сразу отлегло. Живы, здоровы и не встревожены. Улыбаются!

– Как вы? – первым делом спросил Сашка, бросаясь обнимать друзей.

– Нормально, все хорошо, – ответил Лещенко. – Только для конспирации пришлось лишних пять километров отмахать пешком по лесу.

– Что, немцы? Опасность была? – насторожился лейтенант.

– Нет, в контакт вошли с подпольщиками местными, и они нас из города выводили ночью. Но мы решили перестраховаться.

– Ого! – обрадовался Сашка. – Вы же не представляете, какие вы молодцы. Если в городе есть подпольщики, то наши возможности просто увеличиваются в несколько раз. Пошли! Велено вас в отряд доставить. Там командиру все и расскажете подробно. Но сейчас… вы уверены, что это не провокаторы, а настоящие подпольщики?

– Уверены, Саша, – улыбнулся Лещенко. – Верить надо людям, иначе мы войну не выиграем!

– Да, – рассмеялся Канунников, – вы это Сороке там расскажете. И про верить, и все остальное…

С каким же наслаждением инженеры завалились на сено в сани. Хоть какое-то время не идти, полежать, чтобы отдохнули гудящие от усталости ноги. Начинало темнеть, когда сани подъехали к домику лесника. Все бросились обнимать инженеров, Светлана поспешила ставить на огонь ведро, чтобы согреть воды, Елизавета стала накрывать на стол. Зоя с Игорем поспешили разнуздать лошадь, вытереть ее и набросать ей сена в ясли, чтобы поскорее вернуться и услышать рассказ про местных подпольщиков. Лещенко рассказывал, а Бурсак изредка дополнял его повествование. И когда они закончили говорить, рассказав напоследок о том, как расстались на опушке, куда их подпольщики вывели ночью из города, из-за стола поднялся Сорока, прикурил от уголька из печки и с самодельной трубкой в руке повернулся к членам отряда.

– Мне кажется, что вы совершили непростительную неосторожность. Тот факт, что вас выпустили из города, говорит, скорее всего, не о том, что подпольщики настоящие, а о том, что против нашего отряда фашистами затеяна серьезная игра. Нас хотят заманить и накрыть всех сразу. Выведать наши планы, планы командования по уничтожению железнодорожного узла и сроки, в которые это нужно сделать. Вот вам и разведка. Немцы будут знать по этим срокам, когда готовится наступление на Западном фронте. Понятно это?

Романчук посмотрел на Сороку, но промолчал. Канунников вспыхнул, поднялся с лавки, но спохватился и снова опустился. Все-таки первыми должны говорить старшие и по званию, и по должности. Но Романчук молчал. Лещенко начал было убеждать Сороку, что не могли они с Бурсаком ошибиться, но Сорока его сразу перебил:

– Ты можешь представить факты, доказательства? Или только эмоции и слова, что я им верю, и все тут?

Лещенко замолчал. Не стал ничего говорить и Бурсак, понимая, что его доводы тоже будут встречены с недоверием. Игорь с Зоей переглянулись с огорчением, но и они не нашли что возразить. И вдруг, откашлявшись, Максимов сказал:

– Прошу прощения, я могу высказать свое мнение, командир? По правилам решение всегда принимает только командир, но право голоса имеют все.

– Да, говори, Егор Фадеевич, – кивнул Романчук. – Я слушаю.

И это «я слушаю» подействовало на всех если не отрезвляюще, то по крайней мере успокаивающе. Командир здесь, он не в растерянности, он просто всех хочет выслушать, все взвесить и принять решение, отдать приказ, который всем предстоит выполнить. И Максимов заговорил:

– Тут риск есть, конечно, никто и спорить не будет. Враг может быть очень коварен и может расставлять такие ловушки, что и опытный разведчик попадется. У них тоже таланты есть, как и у нас. Но дело ведь не в этом. В нашей работе всегда есть и будет определенный риск. На него необходимо идти, и без него никак не обойтись. Поэтому, я считаю, что ребята молодцы, что рискнули войти в контакт, молодцы, что не раскрыли самых важных моментов о нашем отряде. Если командир примет решение, что стоит продолжать сотрудничество, то у нас появляется шанс успешно провести диверсию на железнодорожном узле в Ивацевичах и выполнить приказ командования. Если командир примет решение не продолжать сотрудничать, то в город пойдут другие люди, которых подпольщики не знают в лицо. Вот и все. Я считаю, что группа поступила правильно и обдуманно.

– Ну что же, – заговорил Романчук. – Я согласен с тем, что риск всегда есть, на то она и война. И все же я требую, чтобы подобных решений никто не принимал без досконального обсуждения ситуации. Сегодня, может быть, и обошлось, скорее всего, это настоящее подполье Ивацевичей, но завтра может такая же ситуация оказаться ловушкой. Поэтому требую и еще раз повторяю: таких действий больше не предпринимать. Выслушали, расспросили и ушли, если дадут уйти. А еще лучше не доводить дело с подпольщиками до таких откровений. Появились подозрения, что это подпольщики или другой партизанский отряд, временно отойдите в сторону, доложите, и мы вместе подумаем, как правильно поступить. На этом обсуждение закончим. Следующий вопрос о продолжении работы в Ивацевичах. Мы должны выполнить задание командования. Нам поверили, и нам доверили эту операцию. Группу мы должны усилить и продумать дальнейший план действий. Естественно, нам нужно понять возможности подполья. Может оно нас поддержать в боевом плане или только добывать нам информацию или помочь чисто технически.

– Разрешите мне участвовать в этой операции, – как на школьном уроке, подняла руку Зоя.

– Нет, тебя могут знать в лицо, могут донести те, кто узнал, кто донес на Пелагею, – отрезал Романчук. – Не обижайся, Зоя, но рискуешь не ты одна. Риск из-за этого увеличивается у всей группы. В связи с этим я прошу старшину Максимова активизировать подготовку Луневой как радиста и провести пробную передачу во время связи с командованием.

Девушка покраснела, но мужественно перенесла отказ командира. Максимов посмотрел на Зою, поймал ее взгляд и улыбнулся ей открыто и обезоруживающе. Мол, мы еще повоюем, я еще сделаю из тебя аса.

– Командиром группы назначаю лейтенанта Канунникова, – продолжил Романчук. – Давай, Саша, твои предложения.

– В лесу под городом следует создать базу, куда доставить отсюда взрывчатку, боеприпасы и оружие, – заговорил лейтенант, загибая пальцы. – Это даст возможность быстро выполнить любой план, который возникнет по ходу его разработки. Нужна группа из пяти человек. В городе постоянно будем работать я, Лещенко и Бурсак. На базе в лесу в качестве охраны базы, боевого резерва – Максимов и Игорь. О них подполье пока знать не будет. Предложение по самой диверсии может возникнуть на месте, и согласовывать будет его поздно. Так что решать будем на месте…

Романчук открыл было рот, и Сашка сразу понял, о чем хочет сказать Петр Васильевич. Но командир так и не произнес этих слов. А ведь сразу же первая реакция его была удивиться, почему это Канунников его самого вычеркнул из списка группы. Но пограничник и опытный командир сразу понял, что лейтенант прав. Командир должен оставаться командиром и не рваться в каждый бой на лихом коне, как Чапаев. Руководить всем отрядом, а не каждым в отдельности боем – вот его задача. Случится неудача, и ему принимать решение и все равно выполнять приказ командования. На нем все равно останется партизанский отряд, рация. Не погибать, а думать о том, как пополнить подразделение новыми людьми и продолжать сражаться. И с этим не справится никто, кроме Романчука.

Два стога сена Канунников заметил еще неделю назад на берегу речушки. Как обычно, его не успели вывезти, а может, уже и некому было вывозить. Здесь в пойменном лесочке лейтенант и планировал устроить временную базу для Максимова и Игоря. Место глухое, дорог никаких, и сани под рукой, и две лошади с кормом. И до Ивацевичей не так далеко. Вполне можно несколько дней продержаться. В стогу сена даже в мороз можно спать, если возникнет необходимость. Но и костер там тоже можно будет разводить.

Ранним утром группа двинулась из дома лесника к Ивацевичам. Кроме десяти килограммов взрывчатки, немецких автоматов и «ППШ», Канунников положил в сани и трофейный немецкий пулемет с одной лентой. Долгий бой группа не выдержит, а вот прикрыть отход, нанести урон врагу, если крепко обложат, вполне пригодится. Когда совсем рассвело и солнце поднялось над верхушками деревьев, партизаны были на месте. Канунников достал карту и расстелил ее на санях.

– Егор, Игорь, смотрите – мы сейчас с вами вот здесь. Вот эта речушка, вот излучина. А вот здесь на опушке вы ежедневно по утрам ждете от меня связного. Но не обязательно, что он придет. Если все нормально и помощь не нужна, то я никого не пришлю. Вы, скорее всего, можете понадобиться на финальном этапе, когда каждый автомат будет на счету, ну и когда мы придем за взрывчаткой.

Партизаны захватили с собой в город, кроме пистолетов, несколько гранат и по автомату с несколькими магазинами. Автоматы лейтенант хотел спрятать на конспиративной квартире, а по городу ходить только с пистолетами для самообороны, когда иного выхода, кроме как отстреливаться, не будет. Разбив лагерь и подкрепившись у костра ночью, четверо партизан ушли в город тем маршрутом, который, как самый безопасный, им показали подпольщики.

Холодный ветер гулял по пустынным улицам Ивацевичей, завывая в разбитых печных трубах и шаркая снежной крупой по обледеневшим крышам. Оккупированный фашистами город спал тревожным сном. И в эту ночь по его закоулкам, как призраки, скользили четыре фигуры. Они прижимаясь к стенам домов, прячась в черных провалах подворотен. Впереди шел Лещенко, который уже немного знал город и которому подпольщики показали этот маршрут. За ним, сжав в руках автомат, крался Бурсак, угрюмый и молчаливый, с обмороженной прошлой ночью щекой. Последним в группе шагал Канунников.

Сашка снова смотрел на этот город, в котором уже был однажды. Ничего не изменилось, да и не могло измениться. А если могло, то только в худшую сторону. И все же лейтенант чувствовал себя здесь как-то уютнее, как будто город был его старым товарищем, который не выдаст, не предаст. Его дыхание превращалось в белесый пар, а глаза, привыкшие к темноте, зорко выискивали опасность. Снег хрустел под ботинками и сапогами, и каждый звук казался им предательски громким. Где-то вдали, за поворотом, раздавались тяжелые шаги – патруль. Партизаны прижались к стене, затаив дыхание. Фонарь блеснул в метре от них, осветив облупленную штукатурку, но немцы прошли мимо, смеясь и перебрасываясь грубыми фразами. «Отвратительный язык, – подумал Канунников. – Или мне только так кажется, потому что на нем разговаривают ненавистные враги? А мог бы он мне казаться певучим, музыкальным? Трудно сказать, трудно вычеркнуть из памяти все то горе, которое принес советскому народу немецкий солдат. А ведь это язык Гете, Шиллера. Трудно будет вернуться к этому, но, наверное, придется со временем».

Дальше путь лежал через пустырь – открытое место, где каждый силуэт был виден как на ладони. Последний самый сложный участок, самый опасный, но иного пути сейчас не было. По соседней улице, где путь был короче, сейчас топтался немецкий патруль, что-то освещая в развалинах фонарями. Лещенко повернулся к командиру, и тогда Канунников решительно указал «вперед!».

– Быстро и по одному, – прошептал лейтенант.

Лещенко рванул первым, его темный ватник слился с темнотой. Сеня Бурсак последовал за ним, но на середине пути споткнулся о что-то мягкое… Тело. Парень в рваной шинели, с пулевым отверстием во лбу. Кровь еще не успела замерзнуть. Так вот что за выстрелы были слышны недавно. Кто же это такой? Неужели подпольщик? Нет… шинель на нем… Бурсак сдержал возглас, но Канунников, шедший следом, не удержался и ругнулся сквозь зубы. Где-то в темноте щелкнул затвор.

– Halt! – раздался возглас в ночи, и прожектор ударил им в спины.

Партизаны бросились врассыпную. Пули зацокали по кирпичам, снег вздымался фонтанчиками. Лещенко быстро вспомнил ориентиры и резко свернул в проулок, за ним последовали остальные. Бурсак опять споткнулся, но Лещенко схватил его за руку и потащил за собой. Где-то сзади гремели выстрелы, звучали крики, Канунникову даже послышался лай овчарки. Он, задыхаясь от морозного воздуха, который рвал легкие, прижался спиной к кирпичной стене. Нет, показалось! Это память подлая говорит со мной – лагерь, побег, собаки, которые рвут ветхую одежду и худые тела узников.

Они нырнули в полуразрушенный сарай, завалили за собой дверь ящиками. Темнота. Только прерывистое дыхание и стук крови в висках.

– Черт… Нашли нас… – прошептал Лещенко.

– Нет. Иначе бы уже ломали дверь, – ответил Сашка и прислушался. Шаги удалялись.

Через полчаса, убедившись, что погоня отстала, они снова двинулись вперед. Теперь уже бегом, по обходным дворам, через заборы и проломы в стенах. Наконец в одном из переулков Лещенко остановился у невзрачного дома с покосившейся ставней. Второй этаж, та же самая драная дверь. Три стука, пауза, еще два. Дверь приоткрылась, и в щель блеснул тусклый свет керосиновой лампы.

– Заходите быстрее, – раздался тихий, но твердый голос Акуловича.

Снова разбитая и захламленная нежилая квартира, шкаф во всю стену, открывшаяся задняя стенка и новая квартира. Они ввалились в тепло, где ощущался запах хлеба и махорки. В комнате их ждал Пастухов.

– Наконец-то. – Мужчина хрипло рассмеялся. – А мы уж думали, вас схватили.

Он крепко пожал руку Лещенко, потом Бурсаку и посмотрел на Канунникова. Тоже протянул руку и крепко пожал.

– Аркадий Матвеевич, – представился он.

Лещенко залпом выпил половину чайника прямо из носика и, вытерев рот ладонью, запоздало ответил:

– Нет… Мы только немного задержались.

За окном снова завыл ветер. Но теперь они были среди своих.

…Утром Акулович ушел в мастерские, а Пастухов, приготовив для гостей яичницу из яичного порошка с зажаренным в ней ржаным хлебом, приготовился рассказывать. А самый главный вопрос ему Канунников задал еще ночью – партизан интересуют самые уязвимые места железнодорожного узла. Такие точки, которые могли бы остановить деятельность узла на несколько дней.

– Вот станция, – на обратной стороне куска старых обоев инженер стал рисовать схему. – Вот это город, а это лес. Расстояние от леса до новых железнодорожных путей и новых пакгаузов теперь будет меньше, метров двести, наверное. Но от этого не легче. Они там вышки ставят с прожекторами и, может быть, пулеметами. Не знаю, я не военный человек, но думаю, что незаметно подобраться к пакгаузам даже ночью из леса не удастся. Или если открыто атаковать, то тоже не получится.

– Согласен, Аркадий Матвеевич, – поддержал инженера Канунников. – Тут какая-то хитрость нужна, помощь людей, которые свободно могут находиться внутри этого периметра.

– Двух периметров, – поправил Лещенко. – На станцию попасть легче и в мастерские легче, но даже из этой зоны к пакгаузам и на дальние пути не подойти. Там посты, с вышек все просматривается. Пока ограждения временные, но они в любой день могут начать просто ставить столбы и натягивать проволоку.

– Эшелоны нам нужны, – вставил неожиданно Бурсак. – От этого фактора плясать надо. Как в задаче математической: что нам дано? Мы попасть в зону не можем, а эшелон может. Можем мы попасть на эшелон?

– Так там, наверное, охрана? – удивленно спросил Пастухов. – И эшелон без остановки идет столько десятков, а может, и сотен километров. Как угадать, какой из них идет в Ивацевичи под разгрузку? Это же в Берлине в штабах, наверное, только знают.

– Не только, – рассмеялся Канунников. – Здесь тоже должны знать время прибытия, номер эшелона и дальнейшее его движение. То ли он дальше транзитом проследует, то ли он пропустит встречный воинский, то ли под разгрузку его на восьмой путь к пакгаузам направят.

– Голова, – Лещенко хлопнул Бурсака по спине, – такой умище пропадает!

– Нам нужен осведомленный человек на станции. – Канунников посмотрел на Пастухова. – Такой, которого можно завербовать.

…Вечером пришел Медведчук. Полицейский был хмур до такой степени, что не поднимал ни на кого глаз. Снял шинель, швырнул ее в угол на сундук и пошел умываться. Долго плевался, плескался над раковиной, наконец, вышел с влажными волосами и подошел к своей шинели.

– Я принес вам пропуска – три штуки. Фамилии вымышленные, но это не важно, они временные для проезда в город из окрестных деревень с пометками местных деревенских старост. Дня на три-четыре сгодятся.

– Ты чего такой смурной, Олесь? – спросил Пастухов, глядя на товарища.

– А то, – положив пропуска на стол, буркнул Медведчук и уселся на свободный стул. – А то, что терпение мое не железное. Не могу, когда мне в спину плюют, когда с ненавистью смотрят. Когда ты своему народу вражина самая последняя!

– Ты знал, на что шел, Олесь, – покачал Пастухов головой. – Всем нелегко, но нам нужен свой человек в полиции, это поважнее, чем в мастерских или на рынке. Это важные сведения, это вовремя полученная информация, которая может спасти десятки жизней.

– Спасти? – вдруг поднял на своего командира бешеные глаза Медведчук. – Десятки? А я сегодня смотрел, как их увозят, эти десятки! А по городу и по районам, может, и сотни человек.

И Олесь стал рассказывать, как его вместе с другими полицейскими с утра поставили в оцепление на станции, где в вагоны загоняли девушек и мальчиков для отправки на работу в Германию. Загоняли как скот, пинали и били прикладами матерей, которые хватали за ноги солдат и полицейских и просили милости, просили оставить несчастное дитя. Несколько часов на станции слышались истошные крики, душераздирающий плач. Иногда охране приходилось стрелять, чтобы испугать, отогнать людей от вагонов. И он стоял в оцеплении и смотрел на это. И слышал проклятия, в том числе и в свой адрес. Материнские проклятия. Как такое можно вытерпеть?

– Знаешь, Олесь, – заговорил Канунников, когда Медведчук замолчал, сжав голову руками. – Мы вот тут перед тобой трое партизан. И мы все трое прошли через концлагерь. То, что мы там видели и вынесли, должно было нас толкнуть на то, чтобы забиться от страха в нору и не показывать оттуда носа. Или, наоборот – схватить оружие и идти убивать нелюдей в фашистской форме. Без разбора, всех, кто встретится на пути, чтобы убить и умереть самим, потому что жить с такими воспоминаниями невозможно. Но мы живем. Мы стали холодными солдатами с горячими сердцами. Умереть просто, но от нас Родина требует не умирать, а умело бить врага, спасать советских людей, защищать свою землю. Много будет от меня пользы, если я сейчас возьму гранату и пойду взорву ею немецкого генерала и коменданта города? Нет, больше пользы будет, если я буду изо дня в день убивать и убивать фашистов, оставаясь сам в живых. Роту, батальон я убью, и тогда от меня будет больше пользы. А я не один такой, нас много, и ты тоже с нами в одном строю. Видел этот ужас, сердце сжималось у тебя? Живи! С кровоточащим сердцем, сжавшимся от злости, но живи. И убивай их каждый день, как можешь – руками, пулей. Добывай новые сведения о враге для своих товарищей. Твои пропуска сегодня значат больше, чем смерть одного врага, десяти врагов. Они помогут нам устроить тут такой ад для фашистов, какой им и не снился. И это спасет тысячи, десятки тысяч жизней наших солдат на фронте. И эти не погибшие солдаты на передовой тоже сумеют благодаря тебе убить немало врагов. И что в общей сложности мы выгадаем? Мы победим врага в этой войне, страшной и беспощадной. Вот и вся арифметика, вот и вся наука про нервы и кровоточащее сердце. Нет у нас сейчас права на жалость и нервы.

Начальником диспетчерской службы на станции служил русский – грузный мужчина с кустистыми бровями. Звали его Илья Михайлович Павлов. Акулович и Кривов заявляли, что на станции мало кто что-то знает про этого Павлова. Вроде и местный, но в городе его никто толком и не знал. Только слухи ходили про него. Неразговорчивый, недружелюбный, он на всех смотрел хмуро, разговаривал со злостью. И, поговаривают, что стоит ему сказать немцам, что тот или иной служащий плохо работает или не выполняет приказа, и человека сразу увозили куда-то, откуда никто не возвращается. Может, в лагерь какой-то, а может, и просто расстреливали. Боялись Павлова все русские. И все приказы по прохождению эшелонов исходили от него. Подпольщики считали, что именно Павлов имеет доступ к этой информации – когда и с каким грузом проходит эшелон и каков конечный пункт назначения.

Неожиданную новость принес вечером Медведчук. Он ввалился в квартиру, шинель на нем была распахнутой, лицо разгоряченное. Чувствовалось, что он бежал по улице и основательно взмок.

– Слушайте, нашел я одного человека, – выпалил Олесь и поискал глазами чайник на кухне.

– Остынь давай, – рассмеялся Лещенко и налил в кружку воды, которую Олесь выпил залпом.

– Я узнал про Павлова, – снимая шинель, торопливо заговорил Олесь. – У него дочь работала на немцев, только я так и не понял кем. Что-то вроде машинистки или переводчицы, только не в Ивацевичах, а в Барановичах.

– И что? – уточнил Канунников, который понял, что информация странная, судя по лицу Медведчука. – Ну, рассказывай!

– Шепнул мне один человек по большому секрету. Под водочку нашептал, когда пили вчера. Этот Илья Павлов работает под угрозой на немцев. Пока он хорошо служит, ему обещали, что дочь будет в порядке – сытая и одетая. А если что не так, то он ее больше не увидит.

– Странно как-то, – прошептал Лещенко и посмотрел на друзей: – Как в плохом авантюрном романе. Шантаж! Они же просто под угрозой смерти могли его заставить работать. Хотя… угроза смерти дочери. Но зачем это?

– А я объясню зачем, – мрачно сказал Олесь. – Только вы за стулья держитесь, товарищи дорогие.

Оказалось, что эта история началась еще осенью, в сентябре. Тогда Павлова и еще нескольких человек заставили работать на новый режим. Мотивация простая – или работаешь, или в лагерь. Начал Павлов под давлением выполнять свои обязанности и все просил повидаться с дочерью. Но ему говорили, что она в солидном штабе работает у немцев, все имеет, и у нее хорошее содержание. Мол, некогда ей. И все обещаниями кормили, что вот попозже, что еще попозже устроят ему встречу с дочерью, которая поднялась по служебной лестнице выше некуда. А причина, по которой Павлов не мог встретиться с дочерью, даже на минутку повидаться, была до ужаса простая. Ее уже не было в живых.

Вообще-то Марина Павлова и еще две девушки правда работали в ресторане для немецких офицеров. Работали до тех пор, пока все не изменила шумная гулянка молодых офицеров, на которой присутствовал и комендант района майор Гайслер. Перебрав шнапса, офицеры потащили девушек за столик, а когда те стали отказываться и вырываться, их начали насиловать. Марина первая вырвалась и схватила нож и едва не ударила ножом Гайслера. Ее застрелили. А потом, чтобы никто не обвинил офицеров в неподобающем поведении, чтобы не испортить репутацию ресторана, всех трех девушек убили.

Брошенные за городом тела, чуть присыпанные землей, кто-то из местных, кто знал девушек, откопали и похоронили на кладбище и на простеньком деревянном кресте написали имена и фамилии девушек.

– Я был на этом кладбище, видел крест, – угрюмо пояснил Олесь. – Видел, как фашисты благодарят своих холуев. Хотя зачем я так. Я ведь тоже в мундире холуя.

Медведчук ушел, а Канунников подсел к инженеру Пастухову.

– Аркадий Матвеевич, надо Олеся выводить из полиции, – задумчиво предложил лейтенант. – Парень сломался, он скоро наделает глупостей, от которых пострадает ваша организация. Могут погибнуть люди. Вы же видите, что он зациклился на своем позоре, что носит эту форму, что он служит врагам, пусть и для видимости, что его ненавидят земляки. Он или убьет кого-то, или сам застрелится.

– Наверное, вы правы. Я подумаю, как его лучше использовать. Надо же еще как-то его безопасно убрать оттуда, чтобы начальство не подумало, что Медведчук дезертировал. А насчет Павлова… можно эту информацию использовать.

– Я уже тоже подумал, что с Павловым надо встретиться, поговорить.

– А если он окажется убежденным сторонником фашистов, если он испугается и выдаст вас?

– Тогда я ему не завидую, – без улыбки ответил Канунников. – Но я не думаю, что он такой бездушный подонок в душе, каким может показаться. Он же отец все-таки.

Где и как поговорить с Павловым, мнения разошлись. Медведчук, Пастухов и Лещенко предлагали остановить его на улице, когда он пойдет домой со службы, и отвести в потайное место. А там уж, если разговор не получится, и прикончить негодяя и фашистского прихвостня. Но, как оказалось, живет он рядом с железнодорожной станцией в двухэтажном доме, где у него отдельная комната на втором этаже. И рядом живут другие помельче служащие с железнодорожного узла. Так что свидетелей этого «задержания» может быть очень много. И если Павлов вдруг решит с испугу поднять шум, то это ему удастся.

Канунников предложил более простой вариант. Явиться к Павлову на работу к концу рабочего дня. Прямо в кабинет. Взять с собой для важности и солидности Медведчука, а самим использовать, если придется, его пропуска. Но скорее всего, если разговора не получится, то придется Павлова убить, а Медведчуку с этой же ночи переходить на нелегальное положение.

– Может подняться шум, – сказал лейтенант, – все может пойти совсем не так, как мы планируем. Но если Павлов с нами будет сотрудничать, это окупит сразу все риски. Одним махом! Есть из-за чего рискнуть. Поэтому, ребята, надо к этому вечеру привести в город Игоря и Максимова, подготовить взрывчатку и спрятать ее неподалеку от строительства. Для этого надо использовать Акуловича и Кривова.

Подпольщики к утру вместе с Бурсаком привели в город двух партизан и помогли принести взрывчатку. Обошлось без сложностей, и этому помогла погода. Всю ночь на улице мела поземка, дул ветер. Да такой сильный, что на одном из закрытых магазинов ветром сорвало фанеру с витрины и разбило стекло. Максимов, когда услышал о плане Канунникова, только покачал головой.

– Надеюсь, ты все хорошо продумал, Саша. Слишком многое зависит от одного неизвестного. Это неправильно. Но если ты рассчитываешь, что Павлов поведет себя как надо, тогда у нас все может получиться.

К вечеру все было готово. В лесу возле запряженных в сани лошадей подпольщики оставили местного мальчишку, который знал все тропинки. Его задачей было следить за лошадьми, чтобы они не ушли, не запутались вожжами в кустарнике. Если он увидит немцев, то должен был все бросить и убежать. С мальчишки взяли честное слово, что он так и сделает. На всякий случай из саней убрали все, что могло бы навести немцев на мысли о партизанах. В город забрали даже пулемет, спрятав его вместе со взрывчаткой неподалеку от строительства.

Медведчук с винтовкой на плече вел Канунникова и Лещенко к станции. Партизаны взяли с собой только пистолеты с запасными обоймами и по одной гранате. Больше брать гранат было нельзя, они были бы заметными в карманах, за пазухой. Это бы бросалось в глаза и немцам, да и другим полицаям.

Немец на станции поднял руку и что-то спросил у Медведчука по-немецки, кивая на двух гражданских. Тот показал руками, как забивают гвозди, и со словами «арбайтен, арбайтен», показал солдату пропуска двух мужчин. Тот даже не стал в них смотреть и равнодушно махнул рукой, чтобы проходили. Больше партизан никто не останавливал. Даже немецкий офицер, который проходил по коридору этажа, где находился кабинет Павлова, не взглянул на русских, занятый какими-то бумагами в раскрытой папке.

Вот и кабинет в конце коридора у второй лестницы. Две женщины быстро прошли и спустились вниз. Видимо, торопились уйти с работы после окончания рабочего дня. Двое рабочих из мастерских протащили какой-то ящик и тоже исчезли на лестнице. Кривов в промасленной спецовке курил у окна. Увидев партизан, он кивнул и указал глазами на дверь кабинета. Значит, Павлов там и один. Когда дверь распахнулась и в кабинет вошел полицай с винтовкой на плече, а за ним двое незнакомых мужчин в гражданской одежде, Павлов бросил на них хмурый взгляд и, опуская голову на разложенные перед ним бумаги и какие-то графики, недовольно бросил:

– Что надо?

– Поговорить, Илья Михайлович, – ответил Канунников и, подойдя к столу, сел на свободный стул напротив Павлова.

Павлов открыл было рот, чтобы рявкнуть на наглого молодого человека, который так бесцеремонно ввалился в кабинет, но тут до него дошло, что полицай остановился у двери, сняв с ремня винтовку и поставив ее прикладом на пол, а второй мужчина подошел и встал сбоку от Павлова у окна. Все это было странно, необычно.

– Что вам нужно? – выдавил из себя хозяин кабинета, и, судя по тому, как его одутловатое лицо стало наливаться кровью, он стал догадываться, что это не хулиганы и не представители администрации.

– Поговорить, – напомнил Канунников. – Я же уже сказал. Мы хотим с вами поговорить, Илья Михайлович. И сразу скажу, кто мы такие. Вы не спросили, но думаю, что догадались – мы партизаны, и нам нужна ваша помощь. Мы догадываемся, что вы пошли в услужение к немцам не от хорошей жизни, вы не сторонник Гитлера и не враг советской власти. У вас была причина пойти сюда работать.

– Я вам не верю, – прохрипел Павлов и дрожащей рукой расстегнул воротник рубашки под пиджаком. – Это какая-то глупая провокация.

– Провокация? Зачем? Зачем это нужно нам, я могу сказать – нас интересует информация по прохождению и военных эшелонов, и их грузы.

– Меня повесят в два счета даже по подозрению в таких разговорах, а уж если я это вам скажу, то…

– Погибнет и ваша дочь Марина? – напомнил договоренности Павлова с немцами Лещенко. – Вас ведь так заставляют работать, так добиваются от вас лояльности и послушания? Вам сказали, что она работает у важных немецких начальников, она занимает высокое положение благодаря своей хорошей работе и хорошей работе своего отца. Так?

– Что вам нужно! – зарычал было Павлов и, схватившись большими ладонями за край стола, начал подниматься.

Но винтовка поднялась и нацелилась на него, и тогда мужчина медленно опустился на стул, явно растерявшись. Он не знал, во что верить, как себя вести, как вообще поступить. Канунников наклонился к Павлову и заговорил с ним спокойно, доверительным тоном.

– Да не пугайтесь вы и не пытайтесь поднять шум. Вы же не подонок, вы из-за дочери пошли работать на немцев. Знаю, вы сейчас скажете мне, а что, мол, я знаю об угрозах, о том, что немцы делают с теми, кто отказывается на них работать. Знаю. И знаю, что делают. Я чудом вырвался из концентрационного лагеря. Хотите я сниму пальто и покажу вам плечо и грудь, на которых остались следы от зубов овчарок и следы от колючей проволоки, которая рвала кожу. Не надо? Вы думаете, мы испугаемся, думаете, что нас можно испугать. Нет, Илья Михайлович. Нас не испугать. Мы умрем за свою землю, за свой народ, а вы? Вы умрете только за свою дочь? Или за нее и двух ее подруг Оксану и Риту тоже?

– Что? – опешил мужчина и грозно посмотрел на Канунникова, и постепенно в глазах Павлова стала пропадать угроза, а вместо нее появляться страх.

– Кто вас вербовал на эту работу, кто обещал устроить вашу дочь Марину в хорошем месте с хорошим положением в обществе, кто вам обещал, что вы скоро ее навестите и порадуетесь за нее, ну?

– Комендант майор Гайслер, – выдавил из себя Павлов, а потом сдавил ладонями подлокотники стула и, глядя безумными глазами на Канунникова, на полицая у двери, выпалил:

– Что с Мариной?

Сейчас решалось все. Лейтенант помедлил, думая, как повести себя, что сказать. Он смотрел в глаза этого человека и вдруг понял, насколько тот чувствует себя несчастным. Не сказать про дочь, давить на совесть и гражданскую позицию. Может быть, удастся склонить его к сотрудничеству. Но это же будет подло по отношению к самому Павлову, к его отцовским чувствам. И если ты хочешь честно вести борьбу, борьбу и за свою Родину, и за свой народ, то надо быть самому честным. Нельзя в такие минуты врать, понял Канунников и ответил:

– Майор Гайслер врет вам уже три месяца. Марины уже три месяца нет в живых. Простите за эту жестокую весть, которую мы вам принесли.

Павлов окаменел. Он смотрел на человека, сидящего перед ним, так, как будто только сейчас его увидел и не узнавал, не понимал вообще, что он тут делает. Сашке даже показалось на миг, что Павлов тронулся умом. Но Илья Михайлович все же был сильным человеком. Он не впал в истерику, не стал вырываться с криками и желанием убить кого-то. Он смотрел на Канунникова, потом его взгляд ушел в сторону, даже как будто в себя. И на глазах этого немолодого мужчины навернулись слезы. Он прошептал еле слышно, прошептал только одно слово:

– Как?

– Они при ресторане работали, – заговорил Олесь, и Павлов сразу уставился на него, буквально впился глазами. – Три девчонки… Невинные. Они мыли посуду, убирались. Хорошо питались и платили им неплохо. А потом Гайслер этот и компания…

Медведчук сглотнул, на его глазах навернулись слезы, как будто он говорил о собственной дочери. А Павлов весь подался вперед и слушал с широко раскрытыми глазами. Канунникову даже страшно было представить, что там в душе у этого человека происходит. И страшно от того, что эту весть ему принесли они и что они косвенно стали причиной этой боли. А Олесь говорил и говорил, глядя исподлобья на отца, который работал на врага, помогал ему против своего народа и этим погубил и свою дочь, и… Разве можно исчислять цифрами количество убитых, когда ты сам не убиваешь, а просто находишься на стороне врага, помогаешь ему.

– В тот вечер в сентябре они накинулись на девочек, эта пьяная компания, в которой был и Гайслер. Они стали насиловать девочек, а Марина вырвалась и схватила большой кухонный нож и кинулась на Гайслера, и он застрелил ее в упор. Он очень гордится своей репутацией, этот немецкий майор, он всегда хотел перебраться в Берлин, подняться. Но у них, у этих нелюдей… Они убили всех девочек, а тела закопали в лесу. Неглубоко. Местные жители, которые узнали, отрыли тела и похоронили на кладбище. Я покажу вам могилу, если хотите, если вы отец…

Олесь замолчал, потому что его горло сдавило, и он не смог больше произнести ни слова. Отвернувшись, он стоял у двери, сжимая винтовку и с трудом сглатывая слюну. Павлов сидел, зажав голову руками. Канунников не знал, что там сейчас происходит в этой голове. Может быть, отец слышал крики дочери, зовущей на помощь. А может, ее предсмертный стон и прощальный шепот. Наконец он опустил руки, и они со стуком упали на стол.

– Сегодня ночью, – глухо проговорил Павлов. – В три пятнадцать ночи эшелон с бензином. Вас же это интересует. Сейчас идет разгрузка на восьмом пути в восьмой и двенадцатый пакгаузы. Боеприпасы, артиллерийские снаряды. Разгрузка закончится к двадцати четырем часам.

– Спасибо, Илья Михайлович. – Канунников поднялся.

– Уйдите, – прошептал мужчина и так же тихо добавил: – Пожалуйста.

– Мы еще увидимся, – пообещал Сашка. – Мы должны показать вам могилу дочери.

– Да, конечно, – кивнул Павлов.

Чтобы не маячить на станции, партизаны зашли в мастерские, где их ждали Акулович и Кривов. Канунников коротко пересказал все, о чем они говорили в кабинете и какова была реакция Павлова. Акулович сразу же предположил, что Павлов может сдать своих визитеров немцам. Сытная жизнь затягивает, а дочь все равно не вернуть. Слуга, если он по натуре слуга, таким останется, если даже хозяин его пинать будет.

– За хорошую еду эту пинающую тебя ногу можно и поцеловать.

– Нет, Паша, – покачал Канунников головой, – мне кажется, что Павлов не такой… А нам сейчас о другом думать надо!

– Разгрузка эшелона с боеприпасами закончится в полночь, – напомнил Лещенко. – Зная немцев, я могу сказать, что ночью они вывозить по своим частям и соединениям боеприпасы не станут. Только с утра.

– Точно, – кивнул лейтенант. – Ночью, когда придет эшелон с бензином, боеприпасы будут еще в пакгаузах. Даже если немцы и начнут их вывозить, то эта работа не на одни сутки. Надо все сделать этой ночью. Только десяти килограммов взрывчатки может не хватить… Как нам добраться до пакгаузов, ребята?

– Там везде посты, проволока, – пожал плечами Акулович.

– Значит, надо заминировать цистерны до того, как они войдут на станцию, – хлопнул по колену Канунников, – когда состав сбросит скорость и будет проходить через стрелку.

Максимов смотрел на лейтенанта, когда тот излагал ему свой план, и думал о том, что сегодня 31 декабря. Новый год! Галина очень любила этот праздник, с детства еще любила, и в их доме всегда готовились к этому дню. Где она сейчас? Наверняка в поезде, и они с врачами и санитарками пытаются как-то украсить вагоны, чтобы раненые тоже почувствовали приближение праздника. Хотя до новогодних ли приготовлений врачам санитарного поезда под бомбежками, под стоны раненых, когда состав летит, а им нужно делать операции, перевязки, когда каждый день умирает кто-то из тяжелораненых. Когда же он будет такой вот настоящий, домашний праздник в кругу семьи… может быть, с детьми…

– Шланг нужен, – не дослушав Канунникова, заявил Максимов. – Резиновый шланг с внутренней армирующей оплеткой.

– Зачем? – не понял лейтенант.

– Ночь, бикфордов шнур горит ярко. Немцы успеют остановить состав или отцепить цистерну последнюю, потому что охрана может нам помешать забросить взрывчатку в начало состава. Смотрите. – И старшина стал рисовать схему. – Разделим взрывчатку на три части, чтобы можно было каждый заряд зацепить за поезд. Легче было бы, если разделить на килограммовые комплекты, но у нас не хватит бикфордова шнура. Шнур горит внутри шланга, заряд с железным крюком цепляется за ступеньку лестницы, которая у цистерны расположена сбоку для доступа к горловине наверху. Все! Три куска шнура, которые будут гореть в течение четырех минут, три трехметровых куска армированного шланга, три стальных крюка.

– Сделаем, – кивнул Акулович.

– Шланги можно снять в отстойнике со старых вагонов, со сцепки, – рассмеялся Захар Кривов. – Никто и не подумает!

В половине третьего ночи Павлов открыл сейф в своем кабинете и достал пистолет. Он долго смотрел на оружие, потом проверил обойму и сунул оружие себе под пиджак за ремень. Выглянув в окно, он убедился, что штабной вездеход Гайслера стоит на месте. Павлов все делал методично. Запер сейф, опечатал его, как и положено. Потом потушил в кабинете свет и вышел в коридор. Так же машинально он запер кабинет и двинулся к лестнице. У стойки возле часового он остановился, повесил в шкафчик ключи от кабинета и расписался в журнале.

Ночь была мягкой, не морозной. В воздухе висела влага, и казалось, что вот-вот пойдет мокрый снег или даже дождь. «Наверное, дождь», – подумал Павлов. Он хотел, чтобы шел дождь, чтобы вода текла по лицу, чтобы не было видно слез.

…А партизаны лежали в снегу, набросив на себя самодельные накидки, которые изготовили из простыней и наволочек. Чтобы не было случайностей, для каждого раздобыли термические спички, которые не гаснут на ветру. Гул стал ощущаться, когда состава еще не было видно. Земля дрожала, гудели рельсы. И вот из-за леса вывернула темная масса, фара паровоза лизнула поле и уперлась ярким лучом в рельсы. Тяжелый состав шел, окутываясь белесыми клубами паровозного дыма. Еще километр, еще пятьсот метров.

Игорь прижимался щекой к прикладу пулемета, обмотанного полосками белой ткани, и смотрел, не отрываясь, на часового у входной стрелки, на пулеметную вышку с прожектором чуть правее станции. И вот состав стал проходить мимо. Ветром и паром стало рвать накидки на спинах партизан, со страшным грохотом стали проходить цистерны, с лязгом катились всего в двух шагах колесные пары по рельсам. Было видно, как проседают рельсы под давлением. Игорь лежал дальше других и думал о том, как страшно лежать возле самых рельсов, когда проходит груженый состав.

Часовой заметил движение, когда отошел на несколько шагов от стрелки, прикрывая рукой лицо, он успел увидеть свет от загоревшихся термитных спичек и, наверное, не сразу понял, что происходит. В темноте мелькнуло еще что-то. Звука удара металла о металл из-за грохота состава было не слышно, но из концов шлангов еще несколько секунд сыпались искры, когда горел бикфордов шнур. Часовой что-то закричал и, подняв винтовку, выстрелил в темноту, потом еще раз. И Игорь, чуть довернув ствол пулемета, дал короткую очередь по немецкому солдату.

Луч прожектора сразу заметался в районе стрелки, луч поймал часового, какие-то неясные тени, и воздух разрезал вой сирены. С вышки ударил пулемет, и в снег упал Канунников. Игорь стиснул зубы и снова повел стволом пулемета. Он бил длинными очередями и все никак не мог попасть. Над головой засвистели пули, несколько фонтанчиков подпрыгнули перед ним, и снег полетел в лицо. «Еще очередь», – стреляя короткими, говорил сам себе партизан, и тут же солдат на вышке повис на перилах, и прожектор погас. Игорь вскочил, но страшная боль ниже колена заставила его упасть.

Когда раздались выстрелы, пулеметные очереди и завыла сирена, Гайслер остановился на платформе. Что это такое, что произошло? Майор повернулся в поисках кого-то, кто бы мог объяснить происходящее. Но рядом, кроме его шофера, никого не было. Шофера и подходившего русского диспетчера Павлова. Ах да, Павлов. Это его дочь тогда в ресторане… Гайслер не понял, почему он сразу вспомнил про дочь этого человека, а когда в руке русского появился пистолет, майор понял все. Но в этот момент раздался первый взрыв.

Огненный столб взметнулся в небо, разорвав его надвое. Первая цистерна вспучилась, как перезревший плод, и выплеснула в темноту липкую горящую реку. Бензин хлынул по путям, переливаясь через платформы, подбираясь к деревянным складам, где штабелями лежали снаряды. Огонь лизал их, а потом начался кошмар.

Снаряды заговорили один за другим. Сперва раздались одиночные хлопки, потом – каскад, лавина, оглушительный рев, от которого дрожала земля. Воздух рвали на части стальные осколки, разлетаясь во все стороны. Одна за другой цистерны вздымались ввысь, разбрасывая горящие обломки. Пламя пожирало вагоны, перекидывалось на казармы, где уже метались в панике фашисты. Кто-то бежал, охваченный огнем, срывая с себя пылающую форму. Кто-то падал, сраженный осколком. Еще мгновение – и новый взрыв подбрасывал тела в воздух, разрывая их на куски. Крики тонули в грохоте, дым застилал все вокруг, превращая станцию в кромешный ад.

А партизаны уже уходили. Лещенко и Бурсак тащили Игоря. Парень то терял сознание, опуская лицо, то снова поднимал бледное лицо, и на нем отражались отсветы дьявольского пламени, пожиравшего станцию. «Сумел, я справился», – думал Игорь.

Партизаны шагали к лесу, то и дело оборачиваясь. Вся станция пылала. Огненные языки лизали небо, взрывы сотрясали землю, а черный дым клубился над руинами, как души проклятых. В этом аду не было места надежде – только смерть, жестокая и беспощадная.

Канунников вдруг усмехнулся и крикнул Максимову:

– Егор! С Новым годом! Сегодня, между прочим, новогодняя ночь!

Лошади были на месте…

Самолет приземлился в самом конце поля, проскочив мимо затухающих костров, и остановился. Затих гул двигателя, замерли пропеллеры. В открывшийся боковой люк высунулось лицо в летном шлеме. Седов помахал рукой, узнав в бегущих к самолету людях своих старых знакомых. Романчук бежал первым, сорвав с головы шапку. Понять командира было можно. Ведь это первый самолет из-за линии фронта для него, для его отряда. Он привез провизию, одежду, боеприпасы. Седов спрыгнул на снег, еле успевая отбиваться от объятий, он успевал пожимать руки партизанам, кивать и улыбаться всем.

– Осторожнее поднимайте, – командовал Сорока, когда на самодельных носилках к люку стали поднимать Игоря.

Юноша держался хорошо, хотя ему приходилось терпеть страшную боль в раздробленной вражеской пулей ноге. Светлана прощалась с матерью и плакала. Девушка так и не смогла восстановиться после лагеря, и ее решено было отправить на Большую землю. Хмурый по-взрослому Ваня смотрел под ноги. Ему очень не хотелось улетать, хотя предвкушение полета на настоящем самолете завораживало и манило.

– Вот держи. – Канунников протянул Седову папку с бумагами, а инженеры поставили на снег два инкассаторских мешка с железными замками и пломбами.

– Это что за новогодний подарок? – удивился летчик.

– Там все написано в рапортах, – поморщился лейтенант. – Мы обещали эти деньги переправить за линию фронта. Человек, сотрудница банка, их спасала. Ну, и вот передаем. Она погибла, понимаешь, спасая эти деньги. Такой вот долг у нее перед банком, а у нас перед ней.

– Надолго не прощаюсь, – пожимая руку Канунникову, а потом Романчуку, заявил Седов. – Командование вашу операцию оценило очень высоко. С самолета-разведчика очень красочное кино сняли! Поздравляю!

– Давай, удачи тебе! – Романчук пожал еще раз руку пилота. – Передавай привет Родине! Пусть знает, что мы здесь сражаемся честно, не щадя себя!

– Родина знает, – серьезно ответил летчик. – Поверьте, знает и думает о вас! Знаете, сколько уже таких вот отрядов за линией фронта! Целая народная война началась в тылу врага.

Морозная ночь окутала лес синим мраком. Снег хрустел под валенками, и пар от дыхания зависал в воздухе. Партизаны стояли на опушке, подняв воротники, и смотрели в черное небо, где, гудя усталыми моторами, медленно растворялся силуэт самолета. На снегу лежали тюки с патронами, с сухарями, жестянки с тушенкой, а самолет увозил на Большую землю раненых и больных – тех, кому повезло выжить.

Самолет шел низко, едва не цепляя крыльями верхушки сосен, будто боялся потерять невидимую нить, связывающую его с этим клочком земли, на котором воевали партизаны. В иллюминаторе мелькнул бледный огонек – может, пилот зажег спичку или зажег маленький фонарь на приборной доске, чтобы проверить карту. Потом самолет нырнул в облако и исчез, и только глухой рокот еще долго плыл над лесом, пока и он не растаял в воздухе.

Их Родина была там – за линией фронта, за сотнями километров снежных полей и сожженных деревень. И их Родина здесь, и они не уйдут отсюда, пока не будет истреблен враг.