Лещенко и Бурсак входить в Ивацевичи не спешили. Весь день они наблюдали за городом в бинокли, рисовали схемы на бумаге, то стоя на высоком яру, то сидя на ветке высокого дерева. Вечером, когда стемнело, партизаны собрались в овражке неподалеку от опушки и развели костер. Нужно было подкрепиться, потому что следующий раз поесть может удастся не скоро.

– Ну, не знаю. – Сенька уминал ложкой горячую кашу с мясом прямо из железной банки. – Мест много, но мы там замерзнем, как цуцики. Зима же. Летом было бы проще.

– Проще, а зимой, скажешь, воевать не надо? Лета будем ждать?

– Ты чего? – Бурсак уставился на друга, не донеся ложки до рта.

– А того, что ты у нас инженер или нет? Придумать не смог? Да любой чердак дома, который топится печкой! Эх ты!

Сенька все же сунул ложку в рот, прожевал и с трудом сглотнул кашу, продолжая смотреть на Николая. Тот, улыбаясь, доел свою кашу, старательно ложкой выскреб дно банки и бросил ее на снег возле костра. И только потом достал из кармана сложенный в несколько раз листок бумаги и развернул ее.

– Смотри сюда, – сказал он, разглаживая бумагу на колене. – Вот станция, вот площадь перед железнодорожной станцией. Вот здесь был парк, от которого ничего не осталось, только забор в двух местах. Помнишь такой? А левее парка пять двухэтажных кирпичных домов. Там у них какой-то свой центр был. Администрация работала, государственные органы, гостиница, кажется, а еще два жилых дома.

– Ну да, пара домов совсем разрушена, – подтвердил Бурсак. – В двух домах было центральное отопление от котельной.

– Вот именно, а в трех оставшихся печное, как при строительстве при царе Горохе. И вот в этом доме, самом плохоньком, но в котором трубы постоянно дымят, мы с тобой и обоснуемся. Там и пожарная лестница снаружи, которая ведет на крышу, есть. Правда, она, как всегда и бывает, не доходит метра два до земли, но мы с тобой это дело предусмотрим. И темно там между домами, так что ночью забраться на чердак по лестнице и через слуховое окно пара пустяков! Потом уже, когда обоснуемся, проверим вариант попадания на крышу изнутри.

– Хорошее место, – согласился Бурсак, – и железнодорожная станция как на ладони, да и большая часть города тоже.

Два дня в Ивацевичах прошли недаром. Инженеры с большим удивлением узнали, что немцы не закопали трупы Пелагеи и молодого мужчины в безымянной могиле, а разрешили местным забрать и похоронить тела казненных. Правда, никто не рискнул устраивать каких-то торжественных похорон, даже надпись и памятник ставить побоялись. Просто безымянный холмик, и все. И все же на этом холмике через несколько дней стали появляться цветы. И это в декабре месяце. Правда, цветы были не полевые и не из какой-то мифической или подпольной цветочной оранжереи. Цветы были самые обычные, домашние, которые растут на подоконнике в горшках. Герань, например. А еще кто-то дважды клал на могилу срезанные метелки камыша.

Женщина, которая тайком положила на холмик камыш, жила на той же улице, на которой недавно стоял дом тетки Пелагеи. А когда Бурсак увидел, что в доме, когда топится печка, то открывают еще и окно, из которого идет дым, идея возникла сама собой.

– Печки починяем, кастрюли и самовары паяем! – призывно взывал Бурсак.

Лещенко в это время внимательно смотрел по сторонам, чтобы не попасться на глаза полицаям или немцам. Все-таки железная дорога близко. Могут и заметить незнакомцев, которые слоняются около станции и ищут какую-то работу. Инженерам пришлось постараться, чтобы оказаться возле нужного дома да еще в нужное время, когда из открытого окна тянуло дымом.

– Эй, хозяйка, – крикнул Лещенко, – не боишься угореть?

– А вы кто ж будете, печники, что ли? – с какой-то откровенной грустью спросила женщина, выйдя из дома на ступени в накинутой на плечи фуфайке.

– Да все чиним, хозяйка, – бодро сказал Бурсак. – Печка, что ли, дымит? Давай починим! Будет как новенькая, будет теплом радовать, а не глаза слезить и горло дымом драть!

– Да я… – женщина замялась, – я вроде как бы и нуждаюсь, да нечем мне вас отблагодарить. Работа, она ж благодарности стоит. Не от хорошей жизни по домам ходите и работу предлагаете.

Женщина была немолода, но и на старуху тоже не походила. Лет пятьдесят, может быть, а то и даже поменьше. Военная пора, она не красит, она лица старит да седых волос на голове прибавляет. Так люди говорят. Лещенко подошел к самому забору и предложил:

– А ты, хозяйка, в дом нас пусти, мы посмотрим, что там у тебя с печкой. Глядишь, и сговоримся. Мы ведь тоже не на злате с серебром едим. В такое время и доброе слово поддержка. Не все деньгами меряется. Ну, посмотрим печку твою?

– Ну, посмотрите, – сдалась наконец женщина.

Ее можно было понять, потому что с такой печкой и угореть недолго, и дом спалить. Партизаны вошли в дом, старательно вытерли ноги о половик у двери, внимательно озираясь и стараясь понять, а кто еще живет в доме и нет ли опасности. Но в доме никого и ничего не было. Струганый стол и две лавки. Гвоздь в стене, и на нем старенькое пальто с побитым молью воротником. Видавший виды шерстяной платок да валенки у входа. У дальней стены за ситцевой занавеской угадывалась кровать. Возле печки на стене деревянная горка с тремя тарелками и двумя кружками, вышитое полотенце и маленькое зеркало, в которое не глядеться, а только плакаться от своей горькой жизни.

Печь дымила в верхней части, где в щель между кирпичами просачивалась часть дыма, которая должна уходить в дымоход. Трещина образовалась не сразу, а от времени. Проседал фундамент печи. Может быть, вода попадала во время весеннего таяния снега, а может, после ливней. Может, и крыша текла одно время у женщины и не сразу ее починили, в подпол попала вода, которая долго не уходила. Мало ли причин.

Лещенко представлял, как класть печи. Он в молодости даже как-то сам пробовал печь класть. И старый мастер, глядя на его работу, ухмылялся, но кивал в знак одобрения. Здесь у этой женщины самым трудоемким было вытащить три или четыре кирпича из кладки, а потом вернуть их на место с глиняным раствором, забив основание также глиной.

– Как зовут-то тебя, хозяюшка? – погладив теплый бок печи, спросил Лещенко.

– Устиньей Прохоровной величают, – отозвалась женщина. – Только годы мои еще не старушечьи, так что можно и просто Устиньей называть.

– Ну, тогда, Устинья, и мы к тебе с уважением, а ты к нам, – улыбнулся Лещенко. – Печку починим, только вот глины подходящей, хотя бы с ведро, надо найти в округе. А так завтра можем с инструментом прийти и поправить твою беду. Денег нам не надо, да и куда нынче с деньгами. А еды у тебя, наверное, и у самой кот наплакал.

– Это ты правильно сказал, – стыдливо опустила глаза женщина. – Я ведь на станции подрабатываю, да платят там так мало, что сама еле концы с концами свожу. Я-то хоть одна, а другим как. Да еще тем, у кого детки малые да старики на руках немощные.

– Тут работы мало, – кивнул на печку Лещенко. – Мы можем и работой принять, если не побрезгуешь. Порты зашить, рубаху залатать, заплатку поставить.

– Ой, да у меня и нитки сохранились, – обрадовалась женщина. – Черные правда, да не беда, что цвет не тот, лишь бы телесами не светить. А ношеное, говорят в народе, в два раза больше носится. А насчет глины, так она осталась. С прошлого года на заднем дворе куча небольшая сохранилась. Я хотела дом подмазать внизу, да не случилось как-то. А глина хорошая, сосед для своей печи привозил, и вот осталась она у него. Я инструмент кое-какой могу дать. У меня от мужа осталось.

Партизаны переглянулись и стали снимать пальто и засучивать рукава. Надо было соглашаться, потому что все складывалось как нельзя лучше. Не хотелось несколько раз появляться на одной и той же улице на глазах у людей. Люди разные, не все добрые. Да и выдавать себя публично за мастеров не хотелось. Слухи пойдут и опять же могут достигнуть ушей немцев или полицаев. И пока Лещенко, поставив на плиту ведро с водой, расчищал швы между кирпичами, Сеня сбегал на улицу, разгреб снег и топором наколол комков глины. Горячей водой они намесили глину довольно быстро. С кирпичами, которые пришлось вынимать, Николай справился тоже неплохо. Судя по глазам хозяйки, она оценила, что мужики к ней пришли умелые, знающие толк в деле. А только хорошая и спорая работа заставляет доверять человеку. Гораздо больше, чем красивые и правильные, но пустые слова. И когда печка была починена, аккуратно замазана в месте ремонта, женщина полила мастерам на руки, достала чистый рушник из сундука, а потом, смахнув слезу, достала оттуда же «чекушку» мутной жидкости, видать, самогона.

– Вот, люди хорошие, отблагодарить вас больше нечем. Хорошие вы мужики, жены на вас, я думаю, не нарадуются. И детишкам пример…

– Устинья, не надо. – Лещенко взял женщину за руку. – По нашим временам эта бутылочка на вес золота. Не трать ее на нас. Ты одна живешь, тебе хранить надо все ценное. А печка и так простоит еще много лет. Сядь, хозяюшка. Ты лучше расскажи нам про тетку Пелагею, которая жила неподалеку. Что случилось, за что ее фашисты так?

– Вы знали Пелагею? – насторожилась было женщина, но тут же явно отбросила все подозрения.

Не могли эти люди быть врагами, не могли они принести в ее дом беду. И Устинья стала рассказывать. Кое-то из соседей, с кем была Пелагея близка, знали, что взяла она в дом мальчонку, внучка своего родственника. Осиротел Ваня, негде ему было и голову приклонить. А Пелагея на станции работала, паек имела и могла мальчика прокормить. Да вот что-то фашисты прознали про нее. Говорят, там у Пелагеи еще и девушка жила какая-то, только пряталась, нос не показывала на улицу. То ли из партизан, то ли просто ее немцы разыскивали за что-то. Хотя, чего говорить, хватали и в Германию на работу отправляли вообще всех без разбору. Может, и она пряталась просто. Кто ж теперь узнает. Устинья заплакала, прижимая к глазам кончик платка, накинутого на плечи.

– Ну-ну, хозяюшка, всех не оплачешь. Ты дальше, дальше рассказывай, что знаешь. Кого с Пелагеей рядом повесили? Кто он, в чем провинился? Говорят, что он полицаем был, а они с ним расправились.

– Мироном его звали. Знала я его немного. Как-то еще до войны на чьей-то свадьбе сидели рядом за столом на одной лавке. Он мужем был то ли двоюродной сестры Пелагеи, то ли мужем ее племянницы. Точно не скажу. Да и не особенно знались они. Он ведь перед войной исчезал куда-то, говорят, а потом появился, когда уже немцы сюда пришли. Народ шептался, что Мирон не лютовал, вообще плохого не делал, как его товарищи. Никого не бил, не обижал. А в ту ночь я видела все хорошо. Выходила белье снять во дворе с веревки, а к дому Пелагеи люди какие-то шли. Там вроде и полицейские были, и немцы. Кто-то кричал, стрелять начали из ружей. А потом я Мирона и увидела, как он в немцев стрелял. И Пелагею увидела, как ее убили, а потом Мирона.

Лещенко стал благодарить женщину, но та вдруг схватила его за рукав и посмотрела в глаза, словно в душу заглянула.

– Скажите, вы ведь оттуда, да? Из леса? Народ говорил, что в лесу люди, партизаны, которые мстят врагам за гибель наших людей.

– Устинья Прохоровна, родная, нельзя об этом говорить, – покачал Лещенко головой. – Вы лучше подскажите, как нам честных людей найти, кто работает на железной дороге. А может, и в полиции. Не один же такой был там Мирон. Может, есть и еще, кто готов за своих голову сложить, сражаться, не жалея себя.

– Да честные-то мы все честные, дорогие, но не все мужество имеют за честность эту на смерть пойти.

…Романчук ждал сведений от своих разведчиков. Каждый день Максимов и Игорь отправлялись через лес к месту встречи, куда могли явиться разведчики, если появятся сведения или понадобится помощь. Уставали оба страшно, но на следующий день снова еще до зари уезжали верхом на лошадях в лес. Командиру пора было подумать и о провизии для своего отряда. Его связники по пути еще должны были обращать внимание на немецкие перевозки, смотреть, что делается на проселочных дорогах.

– Командир, обоз! – выпалил Максимов и закашлялся.

В дом с улицы дохнуло морозом и сразу все вокруг двери окуталось белым паром. Старшина прошел неуклюже несколько шагов и опустился на лавку. Светлана бросилась наливать горячий травяной чай, а Елизавета стала осматривать лицо и руки Максимова, но тот только отмахивался.

– Да нормально все, нормально. Чего со мной сделается, пустяки же…

– Где видел обоз, Егор?

Романчук развернул карту на столе и подвинул ее старшине. Тот стал рассматривать карту, потом повел пальцем по северо-восточной кромке леса. Дорога шла в Ходоцы. Старшина потыкал пальцем в квадратики, которыми был обозначен населенный пункт.

– Вот тут деревушка Карпы, только она на дороге стоит, и от нее пара домов осталась, да и те нежилые. Я за эти три дня там и дыма из трубы не видел, да и занесено все вокруг. Мело со вчерашнего дня. Им деваться больше некуда, товарищ капитан. Свернули к домам, там и заночуют.

– Обоз продуктовый? Ты уверен? – покусывая губы, Романчук смотрел на карту, прикидывая свои возможности.

– Уверен, я в бинокль на них смотрел. Три телеги, груз, крытый брезентом, но угол мешка на первой я видел, а на последних санях нога мясной туши торчит. Охрана десять человек, полицаи.

– Так, стемнело, – постукивая карандашом по карте, заговорил капитан. – На улице метет, они замерзли. Охрану выставят, но в хате спрячутся. Почему они так запоздали, почему в ночь идут? Причин может быть много, одна из них – устроить нам ловушку.

– Точно, ловушка, – поддержал командира Сорока. – Что-то уж больно подозрительно.

– А может, случайность? – предположила Зоя. – Ну, они ведь тоже люди, тоже могли оплошать и попасть в трудное положение. Что, люди не ошибаются? Ошибаются, и еще как! А тут такой шанс нам подвернулся продукты отбить.

Романчук поднялся и, ни на кого не глядя, прошелся по хате, в задумчивости потирая шею ниже затылка. Жена с беспокойством подошла к нему и взяла за руку, заглядывая в глаза.

– Ты что? Голова, давление?

– А? – Романчук посмотрел на Елизавету непонимающе, а потом взял ее за плечи и заговорил: – Так, Лиза, мы уходим, уходим все…

– Ты хорошо подумал, Петя? – насторожилась жена. – А если Олег прав, если там засада, если это приманка для нас. Ты же сам говорил, что немцы уже знают про нас.

– Подумал, подумал! – остановил жену Романчук. – Поэтому и пойдем, что я подумал. Смотри, мне сейчас нужны все люди, поэтому ты на время остаешься со Светланой вдвоем. Придется вам по очереди караулить наш дом, но далеко не отходите. И не снимайте верхнюю одежду. Если что, я вам подготовлю бутылку с остатками керосина и фитилем. Бросишь ее в сарай с сеном, и мы увидим огонь и придем на помощь. Если что, просто бегите в лес.

– Хорошо, – кивнула Елизавета, помня, что с мужем спорить бесполезно, когда он что-то решил. – Будьте осторожны.

Лошади, на которых Максимов и Игорь ездили весь день, устали, и Романчук велел Зое с Сорокой запрячь в сани Орлика. Сильный, выносливый конь уже много раз выручал партизан с самого момента их побега из немецкого эшелона. Когда они впятером отъехали от дома лесника на санях, Романчук стал инструктировать товарищей:

– Значит, так, делаем то, что каждый из вас умеет лучше других. Зоя, на твоем попечении Орлик и сани. Не отходи ни на шаг от Орлика, держи под уздцы и жди. Сорока, ты прикрываешь сани и Зою. Это наш шанс спастись, если что-то пойдет не так. Твоя задача, если понадобится, дать возможность Зое отогнать сани подальше от места боя. Теперь мы втроем. Игорь и Егор, слушайте, что мы будем делать…

В полночь под завывание ветра сани подъехали и остановились примерно в километре от опушки. Дорога проходила как раз между деревней и лесом. Надо было выяснить, правда ли дорогу так замело, что было не проехать. Максимов шел первым, умело ориентируясь в лесу. Через какое-то время он остановился и сделал знак рукой спутникам, чтобы те опустились на корточки.

– Кажется, здесь, – сказал он и указал рукой прямо перед собой. – Если вот так пойдем, то выйдем к тому месту, где я видел сани, как полицаи стегали лошадей, а те ни с места. Лучше будет, командир, если вы с Игорем отойдете вправо и влево метров на сто и оттуда выйдете к дороге. Самое главное, не спешите. Присматривайтесь, прислушивайтесь. Правда, такая пурга разыгралась, что ничего, кроме ветра, не услышишь.

– Ну, давай. – Романчук хлопнул старшину по плечу.

Когда товарищи отошли каждый в свою сторону, Максимов старательно вывалялся в снегу, а потом отряхнул снег с новенького «ППШ», обмотанного белыми полосками ткани, одного из тех, что они забрали из тайника. Сейчас именно «ППШ» с его удивительной скорострельностью мог пригодиться, давая большую плотность огня. Он сумел дойти до самой опушки, так и не увидев признаков опасности. Но ситуация продолжала настораживать старшину, и он, пролежав в снегу несколько минут, пополз к саням.

Полицаи распрягли лошадей и увели их в деревню. Наверное, там остались какие-то остатки сена, а может, просто решили, чтобы лошади провели ночь не в чистом поле, а под навесом, в каком-то укрытии. Из трубы крайнего дома явно виднелся столб дыма. Там топили печку, хотя в окнах света было не видно. Откуда там свет, ясно, что не керосиновых ламп, ни свечей там никто не оставил. Неужели они и правда сани оставили без охраны? Максимов остановился и продолжал лежать без движения на полпути от леса до саней. Никого. Ладно, решил старшина и пополз дальше. Он двигался неторопливо, не делая резких движений.

Вот и сани. Почти не поднимаясь со снега, Максимов поднял руку и просунул ее под брезент. Это не мясо, не консервные банки, не мешки с крупой или мукой. Ни коробок, ни ящиков. Это дрова, понял старшина. А что в двух других? Скорее всего, тоже имитация продуктов. Не станут полицаи везти за тридевять земель дрова, которые можно нарубить в любом лесу. И тут он заметил движение. Вот почему тихо в доме и нет света, вот почему брошены сани на дороге. Прав был Романчук, интуиция не подвела пограничника – со стороны разоренной и опустевшей деревушки то пригибаясь, то ползком в сторону саней «с продуктами» пробирались люди в белых маскхалатах. «Ну, вот и разгадка, – с удовлетворением подумал старшина. – Всегда немного страшно, когда ты чего-то не понимаешь, не знаешь, чего ждать от врага, но когда он себя проявил, когда раскрылся, то душа рвется наружу, в бой. Потому что теперь все понятно, и ты знаешь, как тебе действовать».

Максимов, прикрываясь санями, встал на одно колено и, подняв автомат, прижал приклад к плечу. С праздником вас, фашисты! Старшина успел дать три короткие очереди, с наслаждением отмечая, что двое в белых маскхалатах рухнули на снег без движения, а третий стал отползать и искать укрытие. На сани сразу обрушились очереди из «шмайсеров», пули били в дерево, откалывали куски древесины от саней, взрывали фонтанчиками снег вокруг. Упав в снег, Максимов стал отползать к лесу, стараясь держаться так, чтобы между ним и нападавшими были сани. Он понимал, что это место будут окружать, а не подбираться к нему с одной стороны. Но для этого Романчук и рассредоточил свои силы, предвидя такое поведение врага. Светлой музыкой показались автоматные очереди, раздававшиеся справа и слева. «ППШ» били то короткими экономными очередями, то поливали длинными снег вокруг саней. Немцы запаниковали. Теперь они оказались в западне, в ловушке на открытом пространстве под огнем нескольких автоматов.

Романчук с сыном, меняя диски в автоматах, били и били по полю, по шевелящимся белым фигурам, не забывая наблюдать за Максимовым. И вот старшина оказался у самого леса, вот он откатился вбок за крайнюю толстую березу и поднял руку вверх. Это означало, что он цел и может передвигаться. Максимов сменил диск в автомате и дал несколько длинных очередей по немцам. Снова упав на снег, он перекатился в сторону, прополз несколько метров, а потом, вскочив, побежал к саням. Сорока встретился ему на полпути. Капитан толкнул Максимова плечом в сторону саней и остался стоять, держа автомат прикладом у плеча и готовясь мгновенно открыть огонь, но врага не было. Через несколько минут прибежали Романчук и Игорь.

– Все, гони, Зоя, гони! – приказал командир и упал боком в сани на сено.

– Что, засада? – подстегивая Орлика, спросила Зоя.

– Еще какая! – с гордостью ответил за всех Игорь, вытаскивая из гнезда автомата пустой диск. – Аж ствол раскалился, в снег его нечаянно сунул, так аж зашипело!

– Аж-аж! – передразнил Сорока. – Говорил я вам, что это засада, что нельзя соваться и рисковать.

– А между прочим! – Максимов принял вертикальное положение и уселся в санях, посмотрев на командира. – Это была очень полезная операция. Эта часть дороги ближе всего к Ходоцам. Что после этого нападения подумают немцы или полицаи? Что наш лагерь где-то здесь, что мы крутимся вокруг этого городка и железнодорожной станции. И мы попробовали раздобыть продукты питания для себя.

Немецкий штабной вездеход вывернул из-за крайней полуразрушенной хаты и выехал на дорогу. Там солдаты и пятеро полицаев запрягали лошадей в сани, сбрасывая на дорогу бесполезный груз. На одни сани уже укладывали раненых. Их было шесть человек. Четверо убитых, а партизаны снова ушли. Но как они догадались о засаде. Звериное чутье, что ли, у этих аборигенов, со злостью подумал Гайслер.

– Поехали, – приказал майор водителю и опустился на сиденье.

«И все-таки они пытаются подобраться к станции, – размышлял комендант. – Нужно снять побольше людей из Березовичей, из Ивацевичей и перебросить сюда, в Ходоцы. И усилить охрану строительства железнодорожного узла. Мне не простят, если партизаны сорвут строительные работы и в назначенный срок через Ходоцы не пойдут эшелоны напрямую на Оршу».

Летун остановился возле заброшенного лабаза с прогнившей крышей и стал ждать, сунув в рот спичку. Мужчина в засаленном ватнике и солдатской шапке с опущенными ушами катил тележку по утоптанной дорожке и собирал в нее щепки и обломки досок для растопки печки. У старого лабаза он остановился, присел на край тележки и, достав кисет, принялся сворачивать самокрутку.

– Чего надо? – не поворачивая головы, спросил мужчина и стал проводить языком по краю бумажки, склеивать самокрутку слюной.

– Софья встретиться хочет. Дело есть, – негромко ответил вор. – Приходи час в три к старой водокачке.

Мужчина затянулся несколько раз, а потом, увидев немецкий патруль, поднялся и покатил тачку дальше, дымя самокруткой. Летун исчез, как будто его тут и не было. «Ловкий парень, –подумал мужчина. – Такого бы к благому делу приспособить. А может, Софья Маркелова и приспособит. Она тетка ушлая, властная. У такой не забалуешь. Ишь, блатные у нее на посылках».

Аким Матвеевич не был трусом. Он просто жил, понимая, что все кончено, что пришел враг и творит все, что хочет. И никого нет, кто мог бы подняться против него. Что разбита вся Красная армия, а может, и правительства уже нет. Вон, вещают те, кто переметнулся врагу пятки лизать, ходят в черных шинелях с винтовками и ведут себя как хозяева. А какие они хозяева, теперь хозяева немцы, а эти их слуги. Верно говорят, что слуга порой злее своего злого барина. И все же не верилось Акиму, что все вот так. Ведь были и праздники, и народ весь был как один на демонстрациях. И армия была сильна, и флот. И авиация. Не зря же оттуда турнули этого Колю Летуна – не получился из него летчик. Вот и мотается теперь по городу, семечки плюет, с блатными связался. А может, еще все и вернется…

Около водокачки Аким остановился, прислонил к стене половинку большого, в два метра, дубового полена и полез в карман за куревом. Софью он увидел сразу и нахмурился. Постарела Маркелова, сдала сильно она за этот год. А ведь красивая баба была, статная. Мужики заглядывались, только что шеи не выворачивали. А сейчас и ростом вроде ниже стала, и лицо в морщинах, и плечи опустились.

Софья, проходя мимо, сделала знак рукой и зашла за разбитую кирпичную стену. Аким, так и не закурив, медленно повернулся и пошел следом.

– Здравствуй, Аким Матвеевич, – тихо произнесла женщина. – Как поживаешь?

– Только за тем позвала? – усмехнулся мужчина. – Вроде как на свиданку пришел. Знакомые у тебя интересные, Софья. Даже и не знаю, что думать.

– А ты думай Аким Матвеевич, то, что всегда думал. Человек, он как рождается беленьким или черненьким, таким и живет всю жизнь. А что закоптился, так это от трудов, да когда пожар тушил. Не суди по виду. Ты когда-нибудь сомневался в том, что я человек порядочный, может, слухи кто распускал обо мне нехорошие. А если нет, так ты вот и ответил на все мои вопросы, пришел, когда позвала.

– Темнишь ты что-то, Софья.

– Нет, Аким, наоборот – света пытаюсь добавить в темень ночную. И ты в темени этой живешь, и другие тоже. А есть люди, которым не нравится темень, свет они хотят вернуть людям. Или ты решил, что иноземная власть волчья, она навсегда пришла. Опомнись, Аким Матвеевич, когда так было. Помощь мне твоя нужна, и не только мне.

– Еще кому? – Мужчина внимательно посмотрел на Софью и пригладил жиденькую седоватую бороденку.

– Людям, которые пришли бороться с немчурой проклятой, которая всю жизнь нашу светлую поломала. Поможешь, или ты другим стал, не таким, каким я помнила тебя, когда ты в клубе за девушку заступился, не побоялся трех увальней выше тебя ростом и шире в плечах?

– Так то было тридцать пять лет назад.

– А люди не меняются, Акимушка. Возраст меняется, волосы выпадают, а человек внутри все тот же.

…В развалинах дома без крыши среди горелых балок и битого кирпича Канунников встретился с группой, которую привел Аким Матвеевич. Четверо мужчин, которым было уже прилично за пятьдесят, и одна женщина, исхудавшая, с мешками под глазами. Но взгляд у нее был быстрый, умный. И опять Сашка решил, что не место и не время играть в шпионские игры. Он среди своих, среди народа, которому клялся в верности, за который обещал сражаться, не щадя жизни. Такие слова были в его военной присяге, и от них отказываться он не собирался. Канунников сразу представился командиром Красной армии, честно рассказал, что в лесах есть партизанский отряд, который пользуется поддержкой командования. И заявил, что таких отрядов по Белоруссии, да и не только по Белоруссии, множество. Советские воины, даже оказавшись в тылу врага, в окружении, не складывают оружия, а сражаются за свой народ. И первое, о чем его стали спрашивать, касалось не количества бойцов в отряде, не каким оружием они воюют. Спрашивали, а как там Москва, как наша армия. И Канунников с жаром стал рассказывать о том, что наверняка знал сам. Люди слушали его жадно, он видел, как загорались их глаза, как у мужчин непроизвольно сжимались кулаки.

– Вот ведь с чего надо начинать, – заявил Аким. – Поезда взрывать – дело нужное, но еще важнее народу глаза открыть, рассказать, что делается, дать надежду на скорое избавление от фашизма. А коли надежда будет, так народ наш любому врагу хребет перешибет. Как всегда перешибал, так опять и перешибет… Значит, ты говоришь, сынок, товарищ Сталин объявил эту войну опять отечественной, как тогда, с Наполеоном? Это значит, позвал он нас на борьбу, верит он в нас, как мы в него верим. Так, мужики?

Сейчас Канунникову нужно было совершенно точно знать, где, когда появятся немцы и в каком количестве. Никто из его помощников о перемещениях врагов по городу информации не имел. Кем они были – разнорабочими, мелкими сошками на станции, в мастерских. Но для выполнения задания Сашке срочно нужна была операция – нападение на немцев в городе. Нужно убедить фашистов, что в городе действует подпольная сеть, что здесь опасно. Что сюда надо перебросить силы из других населенных пунктов. Тогда легче будет выполнить приказ командования в Ивацевичах. Оставалось нападение на машину, в которой немцы вывозят из склада главы местной администрации продукты. Можно было бы напасть и на машину тех, кто по заданию этого ловкача вывозит продукты для продажи на черном рынке. Но тогда немцы узнают, что со склада воруют, а Сашке хотелось пока сохранить это заведение.

Машина приходила каждый третий день в девять утра. Кроме водителя, ефрейтора и двух мотоциклистов, никакой охраны больше не было. Ночью во время комендантского часа на пути следования машины Канунников и Летун замаскировали под снегом устройство, которое изготовили мужики из железнодорожных мастерских. Обычная доска «дюймовка» и несколько старых толстых четырехгранных гвоздей еще дореволюционного изготовления. Доску уложили на проезжей части, углубили и присыпали сверху рыхлым снежком.

– А может, зря, а? – с сомнением почесал в затылке Коклюш. – Может, в другом месте, а то ведь из-за этого мы все без жратвы останемся. Вдруг перенесут склад в другое место, и все, кранты нам тогда. Конец вольной и сытной жизни!

– Не останешься, – проворчал Летун. – А если будешь думать только о жратве, то станешь толстым и неуклюжим и тебя бабы любить не будут. Тебе бегать надо, жирок растрясать.

– Да ладно тебе, Летун, я же не толстый, могу и сутки не есть и двое, если надо…

– А вот сейчас надо, чтобы немчура по башке получила от нас с тобой, – вдруг зло проговорил вор. – Ты понял, нет? Какого хрена они сюда пришли, какого хрена они по нашей земле ходят! Тебя это не бесит? Меня бесит, да так, что я готов глотки рвать. Если тебе все равно и ты, кроме жратвы, ни о чем думать не можешь, то вали отсюда и забудь, как меня зовут!

– Ты че! – вдруг разозлился теперь уже Коклюш. – Да я твой кореш, а ты мой, я за тебя любого порву!

Канунников с интересом наблюдал это признание в вечной дружбе в такой вот блатной форме. Ну что же, и у Лени Коклюша тоже есть душа. Бедненькая, жиденькая, но способная, видать, на преданную дружбу. Хотя, может, и не стоит на это надеяться. Больно уж воровская среда непредсказуемая.

– Дай мне гранату, – попросил Коклюш, когда они втроем укрылись за разбитой стеной старого здания сбоку от дороги.

– Ты не умеешь, – отрезал Летун, – а меня в военном училище учили бросать гранаты.

– Командир, чего он? – решил обратиться к начальству Коклюш, но Канунников только отрицательно покачал головой.

– Леня, твой друг прав. Этому надо учиться. Только кажется, что просто бросить боевую гранату, а знаешь как бывает…

Сашка не стал рассказывать, как бывает, чтобы не задевать самолюбия вора, о том, как от страха вдруг не разжимается рука, а предохранительная скоба уже отлетела и взрыватель начал работать, уже горит в нем порох. Да и меткость нужна, навык нужен во всем. Ничего, живы будем, научу я его и этому. Еще лихой партизан получится.

– Машина, – предупредил Летун. – Я готов.

– Хорошо, бросаем, как подъедут – ты в кузов, я в мотоцикл. Ленька, на пост, что там за спиной у нас!

– Нормально, тут никто не ходит, – проворчал Коклюш и снова вернулся к пролому в стене. Очень ему хотелось посмотреть, как это воюют люди.

«Все-таки бесшабашный народ эти урки, – с усмешкой подумал лейтенант. – Жалко, что непредсказуемые».

Мотоцикл с коляской, а за ним грузовик двигались не очень быстро. Мотоцикл мотало из стороны в сторону на рыхлом снегу. Ну, нам же легче, решил Канунников и выдернул чеку из ручной гранаты. Летун рядом сделал то же самое и отвел руку назад, как на тренировке на полигоне. Канунников посмотрел сбоку на лицо парня. А ведь это просто толчка не было, некому было позвать его за собой. А вот поверил в себя, пошел сражаться. Нет, он поверил в себя, потому что в него поверила Софья, я в него поверил, да и Коклюш тоже.

Канунников разжал пальцы, и предохранительная скоба отлетела в сторону. Надо всего полторы секунды удержать перед броском в руке гранату, всего полторы, чтобы она взорвалась в воздухе, а не покатившись по дороге. И лейтенант бросил, целясь в люльку. Это будет совсем удачно, если граната упадет в люльку под ноги пулеметчику. Но он, видимо, все же передержал ее в руке. Граната взорвалась в воздухе над головой мотоциклиста. Мгновенно с грохотом в воздухе вспухло серое облако, мотоцикл бросило с силой в сторону, и он перевернулся, ударившись о деревянный забор. Граната, которую бросил Летун, взорвалась через секунду после гранаты Канунникова. Она упала в кузов прямо за кабиной. Загорелся кузов, загорелась деревянная кабина и что-то в нем. Грузовик проехал еще какое-то время, не сбавляя скорости, а потом остановился, и из-под капота, из-под кабины потянуло дымом, а потом показался огонь.

Коклюша пришлось подгонять, с таким восторгом он, не отрываясь, смотрел на дело рук своих товарищей. Летун бежал, показывая дорогу, ныряя в разбитые дверные проемы, перепрыгивая через канавы и пробегая по балке между двумя стенами. Они бежали минут пятнадцать, а потом нырнули в проход и еще столько же пробирались через развалины известным только ворам ходом, который под мусором и обломками не замечал никто. Они остановились, чтобы отдышаться, только когда спустились по лестнице в свой подвал.

– Ну, спасибо, ребята, – снимая пальто и бросая на стол шапку, улыбнулся Канунников. – Орлы, с вами хоть в какой бой не страшно. А ты, Николай, все помнишь, чему учили, рад, что такие навыки не пропали в тебе за это время. Ну а из Коклюша мы еще настоящего бойца сделаем. Главное, что храбрый парень!

– Я боюсь, что наше общество не одобрит этой выходки, – спокойно заявил Летун. – Могут и Соню не послушать, и попросить тебя за порог. Тогда и мне придется с тобой выметаться отсюда.

– Нам, – поправил приятеля Коклюш.