Максимов закончил шифрование, положил перед собой листок из шифроблокнота и включил рацию. В наушниках запищало и затрещало, пока он настраивался на нужную волну, на которой в определенное время дежурили радисты в разведотделе фронта. Иногда пробивалась морзянка, иногда слышалась музыка или голоса. Часто на немецком, но иногда и на русском. Неужели какая-то советская радиопередача?

– А можно послушать? – робко попросила Светлана, сжав от волнения кулачки.

– Нельзя, нельзя, дочка, – покачал головой Романчук и обнял девушку за плечи. – Мы должны экономить зарядку в батареях. Неизвестно, когда удастся получить свежие батареи, а связь для нас сейчас важнее всего.

Все, кто собрался сейчас в доме лесника, старались не дышать, чтобы не помешать Максимову. Это казалось невероятным, хотя вот уже несколько дней в отряде находился присланный радист, который достал из тайника рацию. И все знали, что будет устанавливаться связь с командованием. И все же это действо казалось каким-то нереальным, волшебством, сказкой. И каждый уже не чувствовал себя изгоем, потерянным для Родины человеком. Каждый снова чувствовал себя гражданином великой страны, нужным человеком, солдатом своей армии. Солдатом, который снова в строю с миллионами сограждан, миллионами советских людей, которые сейчас ведут смертельную борьбу с врагами.

Максимов посмотрел на часы, а потом положил пальцы на ключ и стал передавать. Передача была короткой, всего секунд двадцать. Нельзя допустить, чтобы немцы запеленговали передатчик. Да и сообщение было коротким. Оно сводилось лишь к нескольким кодам, которые сообщали, что Максимов благополучно добрался до отряда, из тайника все необходимое удалось забрать, отряд готов выполнять приказы командования, связь по утвержденному расписанию. И подпись «ДВ». Так в разведотделе штаба Западного фронта под этим кодовым именем называется отряд капитана Романчука – ДВ, Дядя Вася, отряд Дяди Васи.

– Ну вот. – отключив рацию, Максимов снял наушники и положил их на стол. – Теперь через три часа еще один сеанс связи. Но теперь «на прием». Нам передадут инструкцию, приказ, задание… Что-то в этом роде. Может быть, спросят о наших потребностях, но я в шифровку не включал кодовое сообщение, что мы в чем-то нуждаемся. Вообще-то механизм работает примерно так: после того, как мы начнем выполнять задания «центра», нас поставят «на довольствие» и включат в план снабжения. В соответствии с количеством бойцов, эффективностью действий отряда.

Три часа прошли. Весь отряд, даже те из партизан, кто находился на посту снаружи, были как на иголках. Все с нетерпением ждали ответ из штаба фронта. Каждый с волнением ощущал себя солдатом подразделения, направленным в тыл врага для выполнения важного задания. И это задание вот-вот будет названо. И вот пришло время снова включать рацию. Максимов положил перед собой блокнот, надел на голову наушники. С минуту он сидел спокойно, ожидая начала передачи, потом склонился и начал быстро писать. Партизаны отошли, чтобы не мешать, в доме не раздавалось ни звука. Наконец передача закончилась, старшина снял наушники, выключил рацию и принялся расшифровывать послание. Когда Максимов закончил, к нему подошел Романчук, взял листок бумаги с расшифрованным текстом и стал читать.

– Ну что, товарищи, – наконец заговорил капитан, не отрывая взгляда от листка, – могу вас и себя тоже поздравить. Мы с вами, что называется, «в штате», так сказать, приняты на службу и поставлены на довольствие. Нам доверено первое задание: необходимо вывести из строя железнодорожный узел в Ивацевичах. Вывести минимум на две недели и сделать это нужно не позднее пятого января. Вот такая задача… Ты, Егор, когда готовился к заброске к нам, что-то слышал про Ивацевичи и это задание, которое могли нам поручить?

– Честно говоря, да, – кивнул Максимов. – Тогда разговор шел о нескольких объектах, и выбирался тот, с которым сможет справиться отряд. И это, как я понял, доверие к вам, доверие к отряду, который сумел спасти летчика Седова и его самолет. А что касается железнодорожного узла, то на уменьшение его пропускной способности рассчитывает штаб фронта, планируя фронтовые операции. Если узел встанет, тогда немцы будут вынуждены вести переброску войск и все снабжение через другие станции, а это явная перегрузка и замедление работы железной дороги. А необходимое на данном участке взвалят на автомобильные дороги, а здесь уже возьмется за дело фронтовая авиация. Так что, все просто.

– Передайте товарищам командирам, – Зоя вскочила с лавки, как будто находилась на комсомольском собрании, – передайте, что наш отряд с честью выполнит это задание, не щадя своих жизней!

– Поздно, Лунева! – остановил девушку Романчук. – Полученный приказ говорит о том, что командование верит в наши силы и не сомневается в том, что мы в состоянии выполнить приказ.

Сумерки плавно перетекли в ночь, и ветер за окном успокоился. Женщины принесли с улицы постиранное и вымороженное белье, и дом наполнился запахом свежего белья. Мужчины разбирали и чистили оружие. И то, которое вчера было в бою, и то, которое привезли из тайника. Нужно удалить лишнюю смазку, проверить, осмотреть автоматы, подготовить к бою. Романчук с Канунниковым и Максимовым устроились за столом под абажуром, который закрывал подвешенную под потолком керосиновую лампу. Запас керосина в доме кончался, и скоро придется переходить на свечи, если их удастся раздобыть, или изготавливать лучину.

– Ну что? – начал Романчук, расстилая карту района с железнодорожным узлом Ивацевичей. – Давайте обмениваться мнениями и идеями.

– Жаль, что Пелагея погибла, – покачал головой Максимов. – Выследили ее, гады, я так понял. Настороже немцы в городе. А было бы проще, когда на станции свой человек находится, да и вообще в городе. А ведь есть там патриоты, есть люди, которые готовы сражаться. Как, например, тот мужчина, что на площади рядом с Пелагеей повешен. А ведь в полиции служил.

– Вечная память и слава погибшим, а мы будем воевать дальше и искать новых помощников, – хмуро сказал Романчук. – Фашисты за все нам ответят, за всех погибших и замученных. А станцию мы все равно взорвем! А ведь к ней давно приглядываюсь, давно подумываю, как бы там устроить что-нибудь пострашнее.

– Самый верный способ совершить диверсию – это подождать, когда на станцию придет состав с боеприпасами, – заявил Канунников. – Но для этого нам все равно надо налаживать наблюдение за железной дорогой, системой охраны. Придется организовывать тайный пост там.

– Я что думаю, – Максимов почесал в затылке и со смущенным видом откашлялся: – Нас ведь там готовили немного, занятия с нами перед отправкой проводили, лекции читали по тактике диверсионной работы… Так вот – у немцев в тылу больших сил нет, чтобы все и везде перекрыть, взять абсолютно все под охрану. Они же тоже люди и реагируют на опасность. Вот ее видимость и надо создать. Мы хотим в Ивацевичах устроить диверсию, а внимание немцев надо отвлечь на другое место, чтобы они туда силы перебросили, охрану усилили за счет других объектов, ну, например…

– Ходоцы! – сразу все понял Романчук. – Тоже станция, к тому же там большое строительство начали, расширение. Ее бы тоже громыхнуть, но на две станции силенок у нас пока маловато. А вот отвлечь внимание фашистов сможем.

– Старшина у нас специалист, – улыбнулся Канунников, – ему и карты в руки. Да и документы, если что, надежные. А в Ивацевичи я прошу направить меня, а не Луневу. Хватит с нее испытаний. Она хоть и девушка, но как раз по этой причине внимание может привлекать. Да и после гибели Пелагеи ее могут разыскивать. Сами же видели объявления на столбах и на заборах.

– Хорошо, обсудим это, – кивнул Романчук. – Наших инженеров надо подключить к делу, чтобы прикинули, как и какими способами лучше провести диверсию. А насчет Ходоцев я согласен. Только рисковать единственным радистом в нашем положении опасно.

– Особого риска нет, – покачал головой старшина. – Лунева немного радиодело знает, она в школе в радиокружок ходила. Немного поднатаскаю ее по азбуке Морзе, вспомнит, как на ключе работать. А вот шифровальное дело лучше кому-то из вас показать, научить. Там ничего сложного и нет. Да и в любом случае лучше иметь дублера, замену, так сказать. На войне всякое бывает. Тут, как в хорошем танковом экипаже, должна быть взаимозаменяемость: заряжающий должен уметь водить танк, механик-водитель стрелять из пушки.

– И все же я против, – отрицательно покачал головой Романчук. – Вся ответственность лежит на мне, как на командире отряда. И окончательное решение принимать мне. Давайте не будем пороть горячку, не на эмоциях планировать операции, а думать с холодной головой. Ты, Егор, у нас начальник радиостанции и радист. Это ты здорово придумал, чтобы обучить Луневу радиоделу. Пусть у тебя будет помощница, дублер, а если надо, то и замена. С этим вопросом решили. Но ты у нас еще ценный специалист, как инструктор. Ты многое знаешь и умеешь, тебе передавать эти знания нужно, учить других. Тем более, я надеюсь, что отряд будет увеличиваться. Поэтому в Ходоцы пойдет как самый опытный боец, умелый командир – Канунников. А в Ивацевичи мы отправим Лещенко и Бурсака. У них уже опыт разведчиков есть, но они еще и толковые инженеры. Им и придумывать, как, каким способом можно устроить в Ивацевичах диверсию. Думаю, так будет разумнее. Тем более что у нас и другие задачи есть, которые требуют решения. Продукты питания, пополнение боеприпасов к немецкому оружию, особенно к пулеметам. У нас заканчивается заготовленное лесником сено, и его придется экономить, а лошадей подкармливать овсом, чтобы они могли легко дотянуть до лета, до первой травы, подножного корма.

– Дрова, – не очень весело усмехнулся лейтенант. – Если мы уйдем на задание в таком количестве, женщины сами не смогут обеспечить лагерь дровами. Надо заготовить.

– Вот, – рассмеялся Романчук, – заместитель дело говорит.

К вечеру следующего дня Лещенко и Зоя остановили сани на опушке. Канунников вытащил самодельный, сшитый из брезента вещевой мешок и поставил его на снег. Лещенко подошел и протянул лейтенанту руку.

– Ну, давай, Саша, удачи тебе! Не рискуй без надобности.

– Не буду, – улыбнувшись, пообещал Канунников. – А вы там за меня особо не переживайте. Задание подобное не в первый раз выполняю, а труднее, чем там, в Польше, уже не будет. Тут все-таки все свои и земля своя.

Лещенко покосился на Зою, улыбнулся и отошел к лошади, поправляя что-то в ее сбруе. Девушка подошла к лейтенанту и опустила глаза. Сашка хотел было сказать, что не надо таких трагических прощаний, война, она суровая, но все равно надо надеяться на лучшее. Но Зоя ничего особенного и не стала говорить. Она сунула руку за пазуху и достала оттуда простой носовой платок, сложенный вчетверо.

– Возьми его. Это я специально для тебя вышила.

Сашка развернул платок и увидел красивую каемку по углам, вышитую простым крестиком и две буквы «З» и «Л», очень красиво вышитые гладью в два цвета. Когда только успела, да и где взяла нитки, иголку. Хотя, наверное, с женщинами порылись в хозяйстве жены лесника. Многое женщины побросали, уходя от мест, где шли бои. И вышивку, наверное, уходя из дома надолго, уезжая в другие края, тоже с собой берут.

– Спасибо, Зоя. – Канунников неловко улыбнулся, тронутый таким неожиданным подарком.

Хотелось сказать многое, но давать надежду девушке нельзя, если ты не чувствуешь к ней ничего серьезного. Но и отнестись к этому поступку, как к чему-то обыденному, он тоже не мог, щадя чувства Зои. И тогда лейтенант расстегнул пальто, пиджак и положил носовой платок в нагрудный карман рубашки. С левой стороны. Зоя протянула руку, положила ладонь на карман с платком, а потом повернулась и пошла к лошади, где ее ждал Лещенко. Канунников подхватил свой вещмешок, повесил на шею автомат и, помахав рукой друзьям, зашагал по лесу в сторону города.

«Все, эмоции в сторону, – приказал себе Сашка. – Теперь думать только о деле. Первое, найти место в лесу неподалеку от города, где временно спрятать вещмешок и автомат. Потом найти в городе место, где можно жить и наблюдать за станцией, за городом. И потом туда придется переправить все свое нехитрое имущество. Кроме оружия, там сухой паек. А вот дальше придется приспосабливаться и искать еду здесь, если получится». Канунников шел, прислушиваясь к звукам леса. Что-то найти подходящее в темноте вряд ли удастся. А это значит, что мешок и оружие придется если и не закапывать в снег, то сунуть под лапы большой ели или повесить повыше на толстый сук дерева. Обосноваться надо в городе. Шастать каждый день из леса и в лес – дело гиблое. На второй же день нарвешься на немцев или полицаев.

Канунников все же умудрился натолкнуться на старый дуб с дуплом на уровне головы. Туда поместился и вещмешок, и автомат. Правда, невозможно было проверить ночью, виден был тайник или нет. Но лейтенант понадеялся на то, что специально в этом месте по лесу никто ходить не будет и не станет искать дупла, в который партизаны прячут свое имущество и оружие. Ну, а уж если станут, то это будет означать, что Сашка «провалился» и его ищут.

В город лейтенант вошел со стороны оврагов. Сто метров до первых строений он проходил около двух часов и оказался незамеченным. Эта часть города была захламлена в результате боев, а потом и разрухи вследствие оккупации. Два почти полностью разрушенных дома, несколько домов, сохранившихся лишь частично, в которых люди ютились, страшно мерзли зимой. На самой улице тоже хватало следов войны: несколько сгоревших или изуродованных автомашин, обломки кирпичных стен. Чего все-таки было мало на этих улицах, так это древесины. Все, что можно было отломить, отпилить, уносилось для отопления квартир и домов в печках. Несмотря на то что в городе ночью был объявлен комендантский час, в эту часть города немецкие патрули не совались. Патрулировать эти развалины заставляли местную полицию, набранную из подонков и предателей, как местных, так и из окрестных сел и деревень. Их было не так много, но вели они себя жестоко, наслаждаясь властью над людьми, безнаказанностью. Но и они боялись партизан, поэтому по ночам патрули стреляли, как правило, без предупреждения, едва уловив движение или если встреченный ночью человек не остановился, попытался скрыться.

Канунников прислушивался, выжидал и только потом проходил несколько десятков метров до следующего места, где в случае опасности можно было укрыться. То, что он сумел войти в город без проблем, было большой удачей. Один патруль ему все же встретился: трое замерзших полицаев топтались на перекрестке, поворачиваясь то и дело и глядя во все стороны. Даже издалека было видно, что их подмывает поскорее покинуть улицу и погреться в каком-нибудь подходящем месте. Минут через пятнадцать патруль ушел, и Канунников вылез из-под кузова развороченного снарядом грузовика. Сашка задумался. Идти в ту сторону, куда ушел патруль, не стоило. Надо найти место, где можно отсидеться до утра, до времени, когда закончится комендантский час, а уж потом осмотреться в городе окончательно. По улице справа стояли каменные и деревянные домишки. Возможно, брошенные. Понять трудно, потому что в городе почти нет освещения, в том числе и во многих жилых домах. Поэтому в окнах темно становится сразу, как в город приходит ночь. Но тот факт, что по этой улице, судя по следам, ездит автомобильный транспорт и телеги, говорит, что улица все же обитаема. Прятаться надо там, где есть люди, днем выбираться из развалин, появляться в районе, где малолюдно опасно – сразу вызовешь подозрение. И Канунников свернул направо.

Он пошел по темной стороне улицы под тихое завывание ветра в подворотнях, стук оторвавшейся фанеры в каком-то оконном проеме развалин, скрип покосившегося деревянного столба. И на фоне этих звуков Сашка вдруг услышал голоса. Ему показалось, что сначала что-то треснуло или сломалось, а потом высокий мужской голос ругнулся. Второй, более низкий проворчал что-то, и голоса стихли. Канунников мгновенно замер на месте, пытаясь определить направление, откуда раздавались голоса. Присев на корточки, лейтенант осторожно подобрался к груде разломанных ящиков из-под бутылок и стал ждать. Идти дальше было опасно, оставляя за спиной незнакомых людей, которые, скорее всего, не окажутся друзьями.

И тут произошло странное – один из ящиков буквально у ноги Канунникова отодвинулся и стал виден лаз. Оказалось, что этот мусор в виде обломков был навален на несколько балок и почерневших шпал с железной дороги. Они-то и держали на себе груду ящиков. А под ними свободно мог протиснуться человек. И он, кстати, протискивался. Канунникову уже некуда было отодвигаться, а вскакивать и убегать было глупо. Если это враги, то они поднимут шум или просто застрелят его в спину. Сашка достал из-за пазухи трофейный пистолет и взвел курок.

Из лаза показалась голова в серой кепке, потом рука, и наружу выполз по пояс человек в ватнике. Он что-то шепнул своему товарищу, который, видимо, двигался следом, и выполз наружу, вытягивая следом за собой самый обычный солдатский сидор, как часто в армии называли вещевой мешок. Лейтенант сидел на корточках, не дыша и не шевелясь. Следом за первым из лаза показался второй человек, в такой же кепке и короткой летной кожаной куртке с большой заплатой на плече. Он что-то бережно придерживал рукой на груди. Кажется, его груз уместился за пазухой. И тут первый обернулся и увидел в двух шагах от себя незнакомого мужчину.

– Эх, е… – Парень, которому, как оказалось, на вид всего лет двадцать пять, шарахнулся в сторону, но узкое пространство возле лаза позволило ему только отпрянуть к стене и удариться о нее затылком.

Второй сразу пригнулся в каком-то хищном движении, и в его руке блеснуло лезвие финки. Он смотрел, щурясь на незнакомца, и поигрывал ножом. Его товарищ потирал затылок и только недоуменно переводил взгляд с одного на другого. Нападать они явно не спешили, хотя и были готовы. «Ясно, не знают, кто я такой и сколько со мной людей», – догадался лейтенант. И что-то знакомое он улавливал в этих парнях. На всякий случай Канунников повел пистолетом и ткнул дулом в сторону ножа.

– Брось эту штуку, – приказал Сашка. – Я успею выстрелить все равно. Даже если не попаду, то шуму наделаю. А мне шум ни к чему. Как и вам.

– Ты кто такой? – осведомился парень с финкой в руке. – Нас тут пасешь?

– Пасут корову на лугу, – парировал лейтенант, – а я мимо шел, когда вас услышал. Шумно работаете, хлопцы. Я-то вас услышал, могли и другие услышать.

Теперь Канунников понял. И по интонациям, и по тому, как звякнул металл в вещевом мешке. Да и за пазухой парня в кожаной куртке угадывались стеклянные бутылки. Уж очень он бережно их придерживал рукой, но они все равно предательски позвякивали. Воры, местные блатные, которые только что совершили кражу.

– Я спросил тебя, «кто ты такой», – напомнил парень.

– Прохожий, – ответил Сашка, не опуская пистолета, и этот пистолет явно очень нервировал блатных. – Обычный прохожий, который тоже не хочет, чтобы его кто-то увидел.

– Подосланный он, – высоким нервным голосом заявил первый.

– Кем? – рассмеялся Канунников. – Немцами, что ли? Ну ты возомнил о себе, чтобы немцы стали о тебе думать и искать тебя.

– Тогда от полицаев, – с брезгливыми интонациями предположил второй.

Интонации были настоящими, искренними. Привыкли эти парни жить одним днем, мгновением, подвернувшимся фартом, привыкли хватать удачу за хвост и без сожаления все терять в один момент. Вот и сейчас их не особенно пугал пистолет. Они надеялись, что все обойдется любым образом: или они этого шкета на перо посадят, или разойдутся миром. А у Канунникова возникла другая идея.

– А вы на меня косо не смотрите, это не я у своего народа в трудную минуту последнее тащу, а вы, – заявил лейтенант, проверяя реакцию парней.

– У каво-о-о? – противным голосом протянул первый и пнул вещмешок. – У кого мы взяли, у того не убудет!

– Тихо, тихо, Коклюш! Не трепыхайся! – осадил приятеля второй и, продолжая поигрывать многозначительно финкой, спросил Канунникова: – А ты-то кто такой, отрыжка? Ментяра, что ли, из уголовки? Ты сам-то за чей магарыч выступаешь? Где твоя власть? Бросила нас? Нет законов теперь, фраерок, теперь каждый за себя. Кто ты такой?

– Лейтенант Красной армии Александр Канунников, – решился наконец партизан пойти ва-банк.

– Лейтенант? – удивился снова вор. – Ух ты! Че, бросили тебя свои или отбился по дороге? А может, сам решил заднюю включить, и теперь ты не при делах?

– Слушай ты! – строго ответил Канунников. – Я присягу Родине давал и своему народу! И ты со своим Коклюшем тоже народ, так что присягу я давал и вас в том числе защищать от врагов. И здесь я не чтобы прятаться, а для того, чтобы бить фашистов, приближать тот час, когда мы их вышвырнем с советской земли.

– Так ты че, – блатные переглянулись, – партизанишь тут, что ли?

– Ну так что? – прищурился Канунников. – Вы теперь сами по себе, раз советской власти в городе нет. Или поможете мне на пару дней схорониться, оглядеться?

– Ага, приближать будем возвращение советской власти. Она вернется, и нас снова на нары, – нервно хихикнул Коклюш, но приятель пнул его в голень, и тот замолчал.

– Заткнись, – буркнул вор и, помедлив, убрал финку. – На нары тебя и немцы определят запросто. Только они не церемонятся с нашими, а сразу к стенке.

– Ну? – снова спросил Канунников.

– Ну, если не врешь, то пошли, – сказал вор, поправив за пазухой бутылки. – А то пора бы и согреться малость.

Дворами, через разрушенные дома и один заросший неухоженный парк воры провели своего нового знакомого в соседний квартал, где осталось мало целых одноэтажных домов. Один из них – каменный дом без половины крыши и двумя проломами в стенах – оказался обитаемым, но только в своей провалившейся части. Дом показался лейтенанту старым, еще дореволюционной постройки. Что потом и подтвердилось. Он имел подвалы вдвое больше, чем площадь жилой части, а крепкие стены подвалов и сводчатые потолки из красного кирпича выглядели надежно и хорошо защищали от непогоды и не пропускали звуки наружу. Судя по тому, как уверенно и тихо передвигались воры, они этот маршрут знали хорошо и ходили им сотни, если не тысячи раз. Кажется, эти люди не сидели сложа руки в подвале и не лили слезы попусту. Еще большее удивление овладело Сашкой, когда он спустился в подвал по солидной каменной лестнице, а сверху закрыли двойной надежный люк из листовой стали и из прочных досок. Канунников повел носом – в подвале было почему-то тепло.

– Заходи, начальник, – весело провозгласил Коклюш и, сняв с головы кепку, от самой лестницы ловко бросил ее, да так, что она повисла на гвозде. – Наша «малина»!

– Я не поняла! – вдруг раздался уверенный прокуренный женский голос. – Это что у нас за гости?

Канунников обернулся и увидел, что из соседней комнаты, как можно было назвать часть подвала, отделенную нешироким проемом, вышла женщина лет сорока, пышного телосложения, с забранными в узел волосами и с большим платком на плечах. Оба вора как-то сразу подобрались, и лихости у них поубавилось.

– Ну-ка, Коклюш, исчезни, – небрежно бросила женщина и повернулась ко второму вору. – Ну, Летун, рассказывай.

Коклюш закончил выкладывать на стол банки с рыбными и мясными консервами и тут же исчез за стеной. Второй вор, которого женщина назвала Летуном, выставил на стол четыре бутылки водки, потом снял кепку и пригладил русые, давно не стриженные непослушные волосы.

– Тут дело такое, Соня. – Парень нервно дернул плечом. – Мы с ним встретились у самого лаза. Теперь он про него знает.

– Не хотели кровь на снегу оставлять у доходного места, – усмехнулась женщина и уселась на стул, забросив ногу на ногу. – Это понятно. Ну, тогда можно и здесь. Тут никто не узнает о том, что было и что не было.

– Да он, Соня, вроде как… – Вор помялся, не зная, как сказать. – Короче, может полезным оказаться. Короче, не легавый, не стукач.

– Ух ты, как! Я прям вся от нетерпения сгораю узнать, а чем же ты так моим парнишкам понравился, а? – Женщина склонила голову набок и осмотрела гостя с ног до головы. – А может, вы испугались его, может, у него волына в кармане?

– Поговори с ним, Соня, – упрямо возразил Летун. – По делу поговори, без понтов.

– Ты кто? – уже другим тоном спросила женщина.

Партизан хотел было снять напряжение и демонстративно отдать ворам свой пистолет, чтобы показать, что он им доверяет, не боится их и хочет нормально поговорить. Но все же в последний момент он удержался. А вдруг среди них есть такие, которые с головой не дружат. Решать его тут прирезать, и все, задание останется невыполненным, а в отряде от Сашки ждут результата. И не только в отряде. И Канунников решил подождать с такими жестами самоутверждения. Он подошел к столу, возле которого стоял еще один свободный стул, и, повинуясь кивку женщины, уселся на него, сняв наконец шапку и вытерев потный лоб.

Комната, если ее так можно было назвать, оформлена была под гостиную. Даже старый замызганный ковер лежал на каменном полу. Был тут и круглый стол и несколько стульев, лавка у стены. А у другой красивый, только сильно поцарапанный буфет. И даже вязаные салфетки на краю и слоники поверху. И даже горел электрический свет. Две лампочки под потолком не выглядели запыленными, как это бывает в подвалах или сараях. Здесь соблюдали чистоту и порядок. Неужели эта Соня была тут главной, предводителем их банды. Или она была женщиной предводителя, и ее слушались так же, как и главного?

– Я не милиционер, – заговорил Сашка, – я лейтенант Красной армии и нахожусь здесь по заданию командования. Так что можете меня не бояться.

– А мы тут никого и не боимся, – пожала женщина плечами, внимательно рассматривая гостя. – Своей власти, а та, что пришла, для нас не власть. Живем, как живем. А вот зачем к нам ты пришел, это вопрос.

– Сначала я просто стал случайным свидетелем, как ваши ребята что-то украли и вылезли через какой-то лаз. Я тоже там прятался, иначе бы их не заметил. Ну а когда они меня увидели, пришлось объясняться.

– А они ничего и не украли, – вдруг резко сказала Соня. – Что это ты, лейтенант, какими словами бросаешься. Это с точки зрения советских законов мы, может, что-то и крали у граждан, у государства. А сейчас государства нет, кончилось оно, и мы никому ничего не должны. Украли? Нет, просто пошли и взяли то, что смогли взять. А то, что там лежит, как раз оно и украдено, если ты про законы решил вспомнить. Это тебе разговор на тот случай, если ты решил нас воспитывать и стыдить. Или еще лучше – заставить явиться с повинной.

Женщина неожиданно громко рассмеялась, откинув назад голову. Канунников слушал Соню, и ему казалось, что она переигрывает. Не такая уж она и воровка или как их там в этой среде называют. Не блатная она, может, и в тюрьме ни разу не сидела. Речь у нее вполне могла сойти за нормальную, обыденную, только некоторые словечки выдавали принадлежность к уголовной среде да стиль мышления. И то он больше походил на маску, надетую для удобства.

– Я правильно понял, что вы у них тут главная? – спокойно и вполне миролюбиво спросил Канунников.

– У них это немного по-другому называется, – подтвердила подозрения гостя Соня. – Но в целом правильно. Они меня уважают и слушаются. Они живут благодаря мне. Немцы, знаете ли, преступников тоже не жалеют. В первую очередь расстреливают евреев, цыган, коммунистов и уголовников.

– Ну, это не мое дело, как строятся ваши взаимоотношения, – улыбнулся Канунников. – Главное – как оно есть. Я пошел с вашими ребятами, потому что решил, что вы сможете мне помочь.

– Тебе? – Соня удивленно посмотрела на гостя. – Почему ты решил, что они тебе будут помогать?

– Да по той простой причине, что это наша Родина, а они чужеземцы, захватчики. Они сломали нашу жизнь, а мы хотим ее вернуть. Разве кому-то разрешено в этом мире приходить и убивать женщин, стариков, детей, сжигать города и села? Им такого права никто не давал, и мы все, для кого эта земля есть Родина, хотим сопротивляться. Кто-то хочет, а кто-то, может, и берет в руки оружие. Тем более что я хотел помощи небольшой – дать мне кров на несколько дней, чтобы я мог осмотреться в городе. А потом я сам найду себе убежище, чтобы не подводить вас.

– И ты веришь в то, что тебе будут помогать те, кого власти не жаловали и сажали в тюрьмы, кого они считали врагом?

– Во-первых, врагами воров советская власть никогда не считала, – усмехнулся Канунников. – А во-вторых, колония – это исправительное учреждение. Если хотите знать, Соня, то с врагами, с теми, кого мы считали врагами, мы тоже сражаемся иногда вместе. Я имею в виду бывших белогвардейцев, тех, кто бежал на Запад от советской власти. Некоторые из них тоже с нами вместе встали в одни ряды.

Разговор затянулся. Они проговорили с Соней больше часа, когда в подвал стали спускаться еще люди. Оказалось, что, кроме самой Сони, здесь жили еще пятеро блатных. Быстро был накрыт стол, появилась водка, хлеб и чай. Все выпили, но пьянки не было. Выпивали, закусывали, слушали Канунникова, его рассказ о том, что происходит на фронте, как там Москва и Ленинград. Люди с июня не имели вообще никаких сведений о том, что происходит в стране. А уж когда Сашка нахмурился и рассказал свою историю, в подвале воцарилось гробовое молчание.

– Ладно, – Соня кивнула на Летуна, – устройте там постель гостю. Поживет с нами, а там видно будет. Да и на жратву не налегайте. Не праздник у нас. Экономить надо, говорила вам много раз.

Когда все разошлись по своим норам и лежанкам, Соня подсела к гостю и снова начался разговор. Но теперь он был другим, более доверительным. Неожиданно Соня разоткровенничалась и рассказала о том, где они берут продукты. Да и свою историю рассказала, подтвердив предположение Канунникова, что она не была воровкой, не имела судимостей. Видать, все же тягостно ей было среди этих людей, не ее эта среда. Но каким-то образом она умудрилась стать авторитетом для блатных, и они ее слушались.

Дом этот Софья Маркелова знала давно – в нем жил глава госбанка. Того самого, в котором Софья и работала мелким служащим. Дом был не достроен до конца. Не разбит сад, который планировался, не устроена баня с бассейном в подвале. Сейчас тут было тепло потому, что за стенами проходили толстые трубы горячего водоснабжения от местной котельной. Немцы ее запустили под осень для своих нужд, и получилось, что подвал разрушенного дома отапливался этими трубами. От них, кстати, и планировалось в свое время брать горячую воду для хозяйства владельца дома.

Когда началась война и когда немцы подошли к городу, началась эвакуация, в том числе и госучреждений. Директор местного госбанка не сумел организовать эвакуацию и фактически сбежал первым из города. Не хватало машин, людей, часть денежной массы оставалась в хранилище банка, и последний из начальников милиции приказал их сжечь, составив акт. Одной из служащих, подписавшей акт, была Софья Маркелова. Деньги в хранилище были уничтожены, а вот одна из машин инкассаторов попала под артобстрел. Инкассаторы погибли, Софья совершенно случайно увидела эту машину на безлюдной окраине. Часть мешков сгорела, а два остались нетронутыми. Софья решила их спрятать. Она вспомнила про подвал этого дома. Дом был разрушен, но пожара не было, и оставался шанс, что подвал не тронут и там можно спрятать деньги. Здесь Маркелова и столкнулась с уголовниками. Каким-то чудом ей удалось повести себя властно. Воры, естественно, подумали, что Софья украла эти деньги, чем она и заслужила несказанное уважение. Говорить, что деньги она спасала, ей показалось опасным, и она не стала переубеждать своих новых дружков. Тем более что они откуда-то доставали еду и выпивку. Потом она узнала откуда. Местный староста с вполне подходящей для вора фамилией Карманников снюхался с немецким комендантом и откровенно воровал еду, которую немцы приходовали и использовали для своих нужд. Эти излишки он собирал в подвале, а оттуда небольшими партиями продавал на черном рынке. Запас был большой, состав все время менялся, а строгого учета, естественно, не было. Да обновлялись запасы постоянно. Воры нашли лазейку, пробив дыру у задней стены внизу, где ее не было видно, и потихоньку пользовались складом. Брали немного, лишь бы хватало жить, ну и на обмен одежды на стихийных рынках.

– Вот так я и стала воровка, – грустно подвела итог своей исповеди Софья. – Прямо Сонька Золотая Ручка! Хорошо еще, что эти деньги сейчас не имеют никакой ценности и бесполезны в городе. А вот когда вернутся наши, вернется власть, тогда что мне делать? Боюсь, моего липового авторитета не хватит, чтобы спасти два мешка денег. Воры поведут себя, мне кажется, иначе.

– Не надо думать о том, что будет потом, – посоветовал Канунников. – Нам еще дожить предстоит до этих времен. Тогда и придет время думать. Вы вот мне рассказали, значит, есть у вас один свидетель вашего гражданского поступка. Я смогу подтвердить, расскажу нашим, и за вас заступятся. А может, мы еще придумаем, как эти деньги уничтожить. А пока что постарайтесь помочь мне. Это будет лучшим подтверждением вашей честности.

– А что нужно то?

– Мне нужна информация по железнодорожному узлу. Возможно, удастся спланировать хорошую диверсию.

– Так Акима Матвеевича надо привлечь, – обрадовалась Софья. – Есть дедок один, он испокон веков работает путевым обходчиком. На станции теперь власть немецкая, но с нашими рабочими фашисты не могут общаться, управлять, вот и поставили из русских же начальство. Рабочих кое-каких. Людям жить надо, есть что-то, у многих малые дети. Вот и идут работать. А Акима Матвеевича я сама уговаривала соглашаться остаться работать. Я его знаю, дочка его моей подругой была. Не успела отца эвакуировать. Она в эшелоне с деньгами уехала, но не вернулась, не пустили, видать.

– Воров ваших привлечь бы. Они многое знают, каждый лаз. Хорошие наблюдатели получились бы.

– Я поговорю с Летуном, – предложила Софья. – Он парень неплохой, только с фантазиями. Романтик сопливый! Он начинал в военной летной школе учиться, мог бы стать военным летчиком, но его отчислили, он с горя и связался со шпаной. Но его уважают. Он умный, хотя и… с фантазиями.

– Вы два раза про фантазии упомянули, – улыбнулся Сашка. – Что вы имели в виду?

Он все рассказывает дружкам про мир будущего, который будет не похож на настоящий. Там все будут летать, потому что ученые придумают крылья, которыми человек может легко пользоваться. И не нужны будут машины и транспорт. Только крылья и свободный счастливый полет.

– Когда он там у пролома ночью финочкой поигрывал перед моим лицом, мне он фантазером и романтиком не показался, – улыбнулся лейтенант.

– Это он может, – согласилась Софья. – Он же двух полицаев убил.

Весь следующий день Канунников провел в городе. И чем ближе он подходил к станции, тем опаснее была ситуация. Железнодорожный узел охранялся серьезно. Наверное, к нему вообще было бы не подойти, но станция действовала в том числе и как пассажирская, а это давало определенные надежды попасть туда в случае необходимости.

Работы по расширению и устройству новых железнодорожных путей на станции велись довольно активно. Но подойти туда, наладить наблюдение было сложно. Удобное место было на старой пожарной каланче, которая осталась возле сожженного пожарного депо, и на не использующейся водонапорной башне. Она обеспечивала водой восточную часть города, где в основном были одноэтажные дома совхоза. Водоснабжение нарушилось, и немцы не стали его восстанавливать, потому что им не было никакого дела до местных жителей.

– Коля, – позвала Софья Летуна, когда в подвал вернулся Канунников. – Поди-ка сюда.

– Че хотела, Соня? – Вор подошел, вытирая финку, которой только что резал колбасу, о тряпицу.

Летун научился точить свой нож, причем до такого состояния, что им можно было бриться. Парень очень этим гордился, поэтому финкой ни для каких больше дел не пользовался и от нечего делать все время правил лезвие.

– Тебе с Коклюшем не надоело просто так слоняться по городу? Ты же хотел свою мечту увидеть. Так вот от нечего делать помогли бы лейтенанту, расскажите, где, куда и как можно подобраться. А то ведь от скуки позеленеете скоро и бородами обрастете. Наши вернутся, а ты бородой зарос до самых глаз. Девки на тебя смотреть не станут. Скажут, дед с бородой.

– Вернутся, думаешь? – усмехнулся Летун. – А если нет?

– А если нет, то никаких крыльев не будет для всех людей. Ничего не будет, Коля, потому что мы не нужны фашистам. А всех нас еще не вывели дустом как тараканов, это потому что им не до нас пока. Своих ждать надо. Ты же помнишь, какие самолеты у нас есть, какие новые были, про которые ты рассказывал. Не летать тебе, пока немцы здесь.

– Ладно, могу и показать, – отвернувшись, ответил Летун.

За этим ленивым согласием, за этим взглядом, который отвел в сторону Коля, Софья увидела многое. Горел еще внутри, в сердце этого человека огонек. Рвался он в небо, а на земле ему было скучно. И после разговора, когда уже все, кто вернулся из города, укладывались спать по своим лежанкам, Летун подошел к Канунникову.

– Соня сказала, тебе помочь надо. Чего, говори. Город мы с Коклюшем знаем хорошо, можем, если что, и посоветовать.

Коклюш, которого, кстати, звали просто Ленька, оказался поблизости. Канунников давно понял, что эти двое парней дружат. Точнее, Коклюш хвостом ходит за старшим товарищем, потому что уважает его, потому что ему интересно слушать фантазии Николая, да и вообще с ним надежно. Такой в беде не оставит. Ленька подошел, сел рядом, с интересом глядя на Летуна и лейтенанта. Интересно было жить Леньке Коклюшу, все ему было интересно в этой жизни. Совершенно точно, что воровство его интересовало в меньшей степени, но просто угораздило его когда-то оказаться в этой среде, а не в другой. Например, не в бригаде Метростроя или археологов в пустыне Гоби.

– Мне нужно найти места, откуда хорошо виден железнодорожный узел. Откуда можно понаблюдать за строительными работами, расширением путей и складов станции.

– Оба! – почему-то обрадовался Коклюш. – Вы ее рвануть, что ли, задумали? Ничего себе заявочка участковому!

– Помолчи, – оборвал приятеля Летун. – Место, говоришь. Ну, это не проблема, я тут вырос. А детство, оно, знаешь, это всегда чердаки, подвалы и речка. Поискать можно. Только ты мне скажи, а немцев прогонят?

– А ты в школе хорошо учился, Николай? – спросил Канунников. – Ты историю учил? А когда-нибудь было такое, чтобы нас кто-то завоевывал, чтобы Русь подчинялась кому-то? Кто ни приходил, всем отпор давали.

– А татаро-монголы? Говорят же ученые, что триста лет иго было на Руси.

– Так Руси же не было, единого государства еще не было, – возразил Канунников. – Народ был, разрозненные княжества на русской земле были, а единого государства не было. Потому-то и платили дань триста лет все по отдельности, каждый сам за себя. А потом, когда объединились все земли в одно государство, тогда уже никто к нам не совался. Всем по носу давали. И шведам под Полтавой, и французам под Москвой. И Гитлеру под Москвой тоже сейчас вдарили так, что он откатился на двести километров раны зализывать. И еще вдарим, Коля, можешь не сомневаться, особенно если все вместе будем! А уж потом и небо наше будет, и моря. Полетим тогда хоть на крыльях, хоть на самолетах!