– Вот и мост. – Максимов покачал головой и со злостью сплюнул. – Ты смотри, как немчура суетится! Очень торопятся мост восстановить. Как же вы не вовремя все это затеяли!

Оставив сани в лесу, партизаны вышли на опушку и увидели, что разрушенный мост, от которого, как от ориентира на местности, нужно было взять азимут, вовсю строится немцами, и на нем сейчас работает человек двадцать солдат какого-то саперного подразделения. А еще и согнали гражданских мужиков и баб, очевидно, из соседней деревни. Неподалеку от моста стояла штабная палатка, из трубы над ней курился дым. Кроме палатки и горы строительных материалов, неподалеку стояли бронетранспортер и два грузовика.

– Ну и как мы будем брать азимут от нужной точки и определять направление? – задумчиво спросил Канунников. – У них там работа кипит. И кипеть она будет еще неделю, не меньше.

Партизаны разошлись в разные стороны в поисках того самого Белого Яра, но сейчас под снегом все осыпи, все склоны выглядели одинаково. Можно и примерно понять, в каком направлении провести линию от первого «быка». Но на расстоянии больше двух километров это даст погрешность в десятки, а то и сотни метров. А тайник закрыт толстым слоем земли. Лаз в него можно найти только случайно. А искать его можно очень долго. Как раз до того времени, когда немцы восстановят мост.

– Послушайте, – не выдержал Бурсак. – Но мы же можем высчитать обратный азимут, а дальше элементарная геометрия!

– Можем, но для этого нам нужно сначала точно встать на линию север-юг и на точном расстоянии, – осадил своего молодого коллегу Лещенко. – А на этой линии сплошной лес, и точно расстояние мы не измерим, и дальномер бинокля нам не поможет. А любая ошибка в определении расстояния даст такую погрешность, что мы снова будем бродить здесь, как слепые котята.

– Ну, другого выхода у нас нет, кроме как снова пустить в ход мои «липовые» документы, – решительно сказал Максимов. – Их видели один раз и под Ивацевичами. Риск минимальный.

– Вопрос в том, как подойти к мосту и не вызвать подозрений, – с сомнением покачал головой Романчук.

Партизаны задумались. Даже если примерно предположить, где находится тайник, то получалось, что он не в прямой видимости от моста, от нужного «быка». Значит, придется использовать промежуточные ориентиры: от крайнего «быка» до первого ориентира – какого-нибудь приметного дерева или еще чего-то на местности. От первого ориентира до второго, а если повезет, то и до точки самого тайника. Романчук кусал губы, нервничая. Рация – вот что не давало покоя пограничнику. Рация была сейчас для отряда всем – жизнью, успешной деятельностью, связью с Красной армией, помощью в трудную минуту.

– Сани! – вдруг крикнул Канунников, сидевший за деревьями на краю холма. – Трое саней с грузом и полицаи!

Максимов и Романчук бросились к лейтенанту, и тот указал на проселочную дорогу, где была накатана санная колея. Кроме возчиков, на передних санях и на задних сидели еще и по человеку в черных шинелях полиции и с винтовками. Что везли в санях, было пока не разглядеть, но этот караван совершенно точно направлялся к мосту. Старшина схватил Романчука за руку и заговорил быстро и горячо, чтобы успеть изложить свой план.

– Товарищ капитан, спускайте сани на опушку, пусть их будет видно! Только лошадей поставьте так, как будто вы едете от моста. А как только с нами поравняются, я подойду к этим сопровождающим, предъявлю документы, проверю, что они везут, и сяду с ними, чтобы доехать до моста. Ну а там я уж сделаю все, как надо, притворюсь проверяющим.

– Проверяющим немцев? – с сомнением покачал головой Канунников.

– Нет, не немцев, а полицаев, насколько они добросовестно работают, привлекают местное население и выполняют работы по снабжению. Я особенно никуда лезть и не буду. Лишь изображу бурную деятельность, определю азимут и уеду с санями назад.

Романчук быстро понял, что им подвернулся удачный случай выполнить намеченное. Он приказал подвезти сани к опушке, а потом, когда Максимов уедет с полицаями, убрать их. И повторно вывезти, и поставить под деревьями, когда Максимов вернется. Сам старшина взял Романчука за пуговицу пальто и, глядя в глаза, тихо заговорил:

– Вы ведь понимаете, товарищ капитан, что помочь мне ничем не сможете, если я там засыплюсь. Начнется стрельба – уходите как можно быстрее. Вот это частоты и позывной для меня. – Старшина протянул листок бумаги командиру. – Будет возможность заполучить другой радиопередатчик и радиста, свяжетесь с нашими и доложите обо всем. Открытым текстом не передавать, тут есть схема шифрования, ею и воспользуетесь. Ее в штабе фронта знают.

Романчук взял бумагу, сунул во внутренний карман пальто. Он хотел обнять Максимова на прощание и пожелать удачи, но старшина уже, поправив шапку, чтобы не бросалась в глаза дырка от пули, вышел на опушку. Три подводы уже приближались, и полицаи настороженно уставились на сани, стоявшие на опушке. Партизаны, спрятав под сено оружие, изображали из себя мирных возчиков. Максимов поспешил к дороге, махая рукой и прося остановиться.

– Так, хлопцы, запаздываем, запаздываем! – деловито провозгласил Максимов, подходя к первым саням. – Одних только после разгрузки проводил, а вы уже должны были здесь быть.

– А вы кто такой? – осторожно спросил полицай, стараясь на всякий случай не грубить.

– Вот мои документы, – протянул полицаю свое удостоверение Максимов и уселся рядом с ним на сани, крикнув возчику: – Давай, погоняй, борода!

В передних санях Максимов увидел ящики с гвоздями и связки кованых скоб для крепления бревен и бруса. Что было в других санях, он особо не разглядел. Но ему показалось, что в следующих тоже скобы, а еще топоры и ломы. А в третьем, судя по мешкам, были продукты. Возможно, что сухие пайки для охраны, солдат и рабочих. Полицай, сидевший рядом, судя по его вопросам, ехал сюда в первый раз и представления не имел о процедуре передачи груза.

– А долго нас тут задержат? – спросил он. – Назад сразу можно уезжать или как?

– А чего вам тут долго делать, – пожав плечами, небрежно ответил Максимов. – Разгрузились, и айда назад. Немец, он праздно шатающихся и глазеющих не любит. Вот у нас в Минске…

И, чтобы избежать вопросов, на которые старшина не знает ответов или может ответить неправильно, он принялся рассказывать придуманную историю из своей службы в Минске. Естественно, с поучительным финалом. И теперь он при чинах, с доверием к себе и разъезжает по областям – уважаемый человек. Двух старых приятелей перетащил на службу в Минск.

Мост и строительная площадка неумолимо приближались. И сейчас Максимову предстояло понять, как вести себя, чтобы не показаться подозрительным. Когда телеги подъехали к площадке, где была сложена древесина и еще какие-то материалы, навстречу вышел угрюмый крупный мужчина в ватнике и с широченными плечами и седыми усами. Старшина поспешно соскочил с саней и махнул возчику:

– Давай подъезжай, подъезжай!

Когда проехали первые сани, он стал махать вторым, потом третьим, чтобы они не задерживались, а убедившись, что возле широкоплечего усача первые сани остановились, Максимов с деловым видом пошел к мосту. Он приседал, как будто что-то высматривал, откидывал голову назад, глядя на толстые балки, которые укладывали рабочие. Потом с деловым видом осматривал доски, доставленные к самой воде. Главное, как он понимал, не торчать одному и на виду у начальства. Нужно слиться с массой работающих или, по крайней мере, с массой строительных материалов.

Как показалось старшине, на него никто особо внимания не обращал. Здесь, кроме немецких солдат, было много русских мужиков из соседних селений. Встав спиной у самой воды к крайнему каменному «быку», Максимов отодвинул край рукава пальто, где у него на запястье был надет на часовом ремешке компас. Он давно тренировался, пробуя с легкостью уравновесить стрелку компаса на игле, старясь держать его строго горизонтально, научился быстро, не поднося прибор к глазам, определять азимут, «стреляя» глазами от циферблата компаса в нужном направлении и назад. Сейчас он должен быть похож на человека, который просто смотрит на наручные часы. Собственно, часы на этом запястье у Максимова были тоже.

Есть направление, есть промежуточный ориентир! Сосна с ободранным боком, расположенная чуть ниже склона. Взрывом во время боев или еще чем-то это дерево потеряло большую часть веток со стороны реки. Оно стояло на самой опушке на возвышенном участке. От него вполне можно взять направление на следующий ориентир. Максимов опустил рукав пальто и пошел к саням. Их разгрузили, и возчики уже разворачивали лошадей, полицаи примеривались, чтобы усесться и ехать назад подальше от начальства и забот. Один из них оглянулся, и тогда старшина махнул ему рукой и поспешил следом.

Молчаливый возчик с окладистой бородой придержал лошадь, чуть натянув вожжи, и Максимов уселся рядом с тем же самым полицаем, с которым ехал сюда. И снова он завел разговор, который обезопасил бы его самого, не давал бы возможности незнакомому местному человеку догадаться, что с ним едет чужак, который вообще не знаком с обстановкой. И Максимов начал то рассказывать про Минск, то расспрашивать, как идет служба в этой глуши. Ему нужно было протянуть время. И только когда их сани поравнялись с санями на опушке, возле которых возились Романчук, Канунников и Лещенко, Максимов выругался витиевато и закричал на своих товарищей:

– Вы какого черта тут до сих пор торчите? Вы уже должны быть в распоряжении господина майора! Я же обещал, что вы вовремя приедете!

Максимов на ходу соскочил с саней и, махнув рукой, чтобы его не ждали, пошел к партизанам, продолжая громко ругаться и грозить всеми карами небесными и земными. Через десять минут пустые сани под охраной полицаев скрылись за краем леса, и Максимов с довольным видом заявил, что надо уходить. Он все сделал. Есть ориентир!

– Ориентир-то есть, – с сомнением покачал головой Канунников. – А только погрешность и невозможность точно измерить расстояние…

– А нам и незачем его измерять точно, – весело возразил старшина. – Я же описание местности знаю, описание места, где сделан тайник. Найдем, не переживайте, товарищи. Теперь проще.

– Давай гони в лес, пока нас еще кто-нибудь здесь не увидел, – приказал Романчук и сам ухватил лошадь под уздцы.

Через два часа, оставив сани и лошадей в лесу, партизаны вышли к тому самому дереву на краю, которое Максимов определил как первый ориентир. Старшина снял с руки компас, нашел на лимбе нужные цифры, повернул визирное приспособление и поднял компас на уровень глаз.

– Вон тот склон! – заявил старшина и указал рукой: – Видите?

– А что, вполне может быть, – согласился Романчук. – До него примерно восемьсот метров, а летом южный склон будет обнажен, и там открытая песчаная осыпь тоже вполне может быть.

– Надо нарубить толстых сучьев, – предложил Максимов, – разделиться на вершине и как посохами простукивать землю. Она хоть и мерзлая, но деревянный люк все равно будет издавать другой звук, не как мерзлая земля.

И снова партизаны двинулись в путь, выходя по широкой дуге к нужному месту на окраине леса. Лишний раз показываться, выходить на открытое пространство не стоило. Слишком дорога цена такого риска. Еще неизвестно, обошлась ли благополучно выходка Максимова с его поездкой к мосту. Полицаи могли доложить о каком-то неизвестном мужчине, который остановил их неподалеку от моста и с ним вместе туда приехал, а потом вернулся к лесу, где его ждали какие-то люди без военной или полицейской формы. Нужно было торопиться. Найти тайник, забрать из него все ценное, особенно рацию, и быстро покинуть этот район. Если удачно завершить операцию, то возвращаться можно будет любой дорогой, даже самой длинной, но безопасной. Главное груз, главное то, что в тайнике.

Скоро должны наступить сумерки, и надо было спешить. Романчук оставил Зою с лошадьми возле саней, а мужчины отправились на поиски. Метр за метром, развернувшись цепью, партизаны простукивали снег толстыми палками. И работа, которая, как казалось сначала, должна была принести быстрый результат, вдруг затянулась. Прошел час, потом еще один, партизаны стали отчаиваться, глядя на большой участок опушки, который они обследовали. Никто не решался задать вопрос Максимову о том, что он, возможно, ошибся, и тайник находится в другом месте, поскольку старшина, стиснув зубы, работал вместе со всеми.

– Все, бесполезно! – первым не выдержал Бурсак, бросая палку. – Я уже по второму разу прохожу это место. Нет здесь ничего!

– Есть! – вдруг восторженно крикнул старшина и стал бить палкой в снег снова и снова. – Слышите?

Партизаны замерли. Действительно, стук был глухой, там под снегом была древесина и пустота. Все бросились к Максимову и принялись руками разгребать снег, отшвыривать его в стороны. Романчук вытащил из ножен трофейный штык-нож и стал расковыривать смерзшуюся землю вперемешку со льдом. И вот показалась доска – самая обычная, грязная, с налипшей на нее грязью и сухой травой. Пограничник несколько раз стукнул по ней рукояткой ножа и весело посмотрел на товарищей. Работа пошла быстрее, и через несколько минут от снега полностью удалось очистить небольшой щит, сбитый из толстых досок. Подцепить его пальцами не удавалось, подсунутое сбоку лезвие штык-ножа готово было сломаться, а примерзшее дерево так и не поддавалось. И тогда партизаны стали расковыривать землю вокруг люка, они били ножами, сожалея, что не захватили с собой топор, отгребали мерзлую землю руками и снова ковыряли ее. И после того как вокруг люка образовалась глубокая канавка в земле, древесина наконец поддалась.

– Ух ты! – обрадовался Канунников, заглядывая вниз, куда уходил короб из досок, образуя лаз, в который вполне мог пролезть человек. – Там лестница, товарищи! Можно спускаться!

– Стой, Саша, не сейчас! – остановил лейтенанта командир. – Придется ждать до утра. В темноте мы ничего не различим, а зажигать огонь в такое время суток нельзя. Утром, когда станет светло, мы спустимся и все осмотрим, начнем загрузку саней. Тем более что люди, которые устраивали этот тайник, могли его и заминировать, чтобы содержимое не получил враг. Могли, старшина?

– Исключено, – покачал Максимов головой. – Я специально расспрашивал специалистов в разведотделе. Мне сказали, что расчет сделан как раз на неподготовленных людей, чтобы обычный, неподготовленный человек мог получить доступ к оружию и всему остальному. Но, вы правы, лучше дождаться утра, потому что до тайника могли добраться и немцы, а тогда можно ожидать всего.

Организовав дежурство возле люка тайника, Романчук отвел партизан и сани поглубже в лес, где можно было без опаски разжечь костер. Несмотря на усталость и напряжение последних суток, никому не спалось. Радость, что найден тайник, что отряд еще на шаг приблизился к тому, чтобы стать полноценным подразделением армии в фашистском тылу, переполняла каждого. И сейчас у костра, когда партизаны поужинали и пили горячий травяной настой, когда все согрелись и смогли хоть немного расслабиться и ощутить некоторую безопасность, хотелось говорить, мечтать, вспоминать.

Романчук смотрел на сына и думал, как Игорь повзрослел за этот непростой год. Он превращается в мужчину, и можно положиться на него, можно надеяться, что если что-то случится с отцом, то Игорь позаботится о матери и сестре. Вспоминал пограничник и свое состояние там, в Польше, когда в лагере, неподалеку, за колючей проволокой находилась их с Елизаветой дочь, а они ничего не могли поделать. И было выше их сил уйти на восток, спасаться, когда здесь погибала их девочка. Петр Васильевич тогда готов был остаться с Елизаветой вдвоем, если бы все остальные решили тогда уходить. И вот все позади, и Светлана спасена. Да, были потери, но отряд жив и готов сражаться, он может сражаться и доказал это уже во многих схватках с врагом.

А Лещенко и Бурсак вспоминали лагерь, вспоминали, как им удалось связаться с партизанами, как их спасли из немецкого плена. И с грустью вспоминали своего товарища Валентина Никодимова, умершего и похороненного на чужой земле. Инженеры поклялись, что после войны, которая неминуемо закончится уничтожением врага и освобождением не только советской земли, но и всей Европы от немецкого нацизма, они приедут туда, в Польшу, в маленький город Освенцим и поставят на могиле товарища памятник. И пусть поляки смотрят на него и знают, что русские люди своих жизней не жалели, когда сражались с гитлеровцами, даже на чужой земле.

Зоя тоже грустно смотрела на огонь костра и вспоминала то страшное время, когда она попала в руки фашистов. Никто и не думал, что так закончатся спортивные состязания в Варшаве, куда Зоя Лунева приехала с советской командой по пятиборью. Вспоминала большого и доброго, заботливого Франтишека, благодаря которому она и осталась жива, сумев сбежать из поезда, в котором людей везли в концлагерь. Она вспоминала свой страх, который сумела побороть благодаря характеру, спортивной закалке. Вспоминала первые бои, когда впервые она убила врага. И ей не было уже страшно, это было торжество духа над ненавистным врагом, который нес народам ужас, смерть!

А Игорь, как и бывает у юношей, думал о Зое, в которую был влюблен. Он уже стал забывать все страхи, связанные с пребыванием в Польше, тревогу за сестру, томившуюся в немецком лагере. Сейчас он был почти спокоен за семью, которая снова собралась вместе. И теперь у парня на первом месте была тревога за девушку, которую он любил – смелую, сильную, красивую. Правда, на несколько лет старше него. Игорь готов был умереть за свою семью, за Родину, за Зою. И с грустью он смотрел на девушку, понимая, что она не сводит глаз с храброго мужественного лейтенанта Канунникова, человека, который, выдержав страшные суровые испытания, выжил. Саша Канунников был для Зои прообразом Овода из одноименного романа писательницы Войнич. Игорь соглашался внутренне, что лейтенант больше, чем он, достоин внимания и любви такой девушки, как Зоя. И это понимание толкало его на поступки, которые могли бы доказать другим, ему самому, а главное Зое, что он тоже достоин, что он тоже сможет выдержать многое и победить.

А Канунников не думал ни о любви, ни о женщине. Он понимал, что все, что у него было с Агнешкой там в Польше, это как сон. И этот сон прервался со взрывом гранаты. Поначалу ему было больно думать о том, что ощущала, о чем думала и как боялась в тот момент женщина, но потом, видимо, природа сама решила отключить его мысли, чтобы человек не сошел с ума от воспоминаний, переживаний. На долю лейтенанта выпало столько, сколько не пережить и десятку людей. И адские муки в лагере, и побег, и гибель сотен товарищей, бежавших с ним, и чудо спасения. Кем стал Сашка Канунников? Он стал воплощением мести, он стал силой, которая направлена только на одно – уничтожать врага, мстить и освобождать свой народ, свою Родину от фашистской нечисти. Не думал лейтенант больше ни о любви, ни о муках, ни о смерти. Все его естество превратилось в один боевой механизм. И сейчас у костра Сашка просто сидел и ждал рассвета, чтобы сражаться снова, чтобы выполнять то, что он должен выполнить как боец, как командир, как советский человек.

На рассвете в люк тайника первым спустился Максимов. Он спускался медленно, подсвечивая себе фонариком. Радовало то, что в тайнике было сухо. И сюда, видимо, никто не проникал. Настолько все заросло старой паутиной. Лестница была цела, целы были стеллажи вдоль стен, на которых накрытые брезентом стояли пять автоматов «ППШ», цинковые коробки с патронами, два ящика гранат, отдельно две массивные упаковки с динамитом. Чуть обмякли от влаги картонные коробки и виднелись масляные бока консервных банок. Большие запаянные жестяные банки с крупами, мукой, шоколадом, чаем, сахаром. Продуктов не так много, их количество рассчитывалось на одного, максимум трех человек, чтобы продержаться какое-то время для обустройства лагеря в тылу врага. В глаза бросились красные кресты на медицинских упаковках.

Максимов подошел к самому ценному, что здесь было. Он снял брезент и провел рукой по крышке коротковолновой радиостанции. Цела. А вот и запасные батареи, которые не должны были сильно разрядиться. В прозрачном непромокаемом пакете шифровальные блокноты, рядом раздвижная телескопическая антенна. К ней в комплекте антенна-тросик, который можно забросить на дерево и тем самым увеличить расстояние передачи или приема.

– Ну что там, старшина? – нетерпеливо крикнул сверху Романчук.

– Порядок, командир! – отозвался Максимов. – Давайте принимайте ценный груз.

Партизаны принимали, передавали ценный груз по цепочке, потом носили и укладывали в санях, бережно укрывая брезентом. Проводили пальцами по холодному промасленному металлу оружия, вдыхали аромат смазки, ощущая его как долгожданный привет от Родины, как привет от близкого человека. Осторожный Лещенко предложил не забирать все, ведь всегда есть шанс столкнуться с врагом и потерять в бою сразу все, но Романчук резонно возразил, что второго шанса попасть сюда может и не представиться. Да и как ни маскируй теперь тайник, его могут найти по следам и другие. Но маскировать все же стоило. Этот схрон мог пригодиться. И не только как тайное хранилище, но и как убежище.

Когда все содержимое тайника подняли, крышку люка снова аккуратно положили на место и старательно завалили мерзлой землей, которую до этого выгребли оттуда, притоптали ногами, а затем плотно завалили и снегом.

– Все, уходим отсюда и как можно быстрее, – сказал Романчук, расстилая на санях крупномасштабную топографическую карту, которую извлекли из тайника. – Сейчас важно просто уйти как можно дальше. Главное, выбрать безопасный маршрут и не важно, что он может оказаться более долгим. Теперь у нас есть карты на этот и соседние районы. Чтобы избежать перехода открытых участков, мы сделаем большой крюк на юго-восток. Здесь у нас препятствием будет лишь одна дорога, но в ночное время мы ее перейдем.

Коменданта майора Гайслера многие боялись. Его характер вполне соответствовал внешности офицера, который был похож на хищную птицу: серые холодные глаза без ресниц, крючкообразный нос в коричневых пигментных пятнах, почти безгубый рот. Когда майор улыбался, его лицо с этой щелью вместо рта больше было похоже на злобную маску деревянной куклы, чем на лицо человека. То, что Гайслер находился не на передовой, а здесь, в тылу, могло означать, что он имел хорошие связи в Берлине. Многие в этом не сомневались. Жалобы и рапорты, которые комендант умел плодить в большом количестве, часто заканчивались тем, что неугодного офицера отправляли на передовую на Восточный фронт. Так что связываться с Гайслером не любили.

К мосту, который по приказу коменданта срочно восстанавливали, Гайслер приехал на своем штабном вездеходе. В крайнем доме поселка, расположенного неподалеку от моста, инженерная служба устроила свой штаб, сюда и заявился Гайслер, хищно обводя взглядом офицеров и нижних чинов, корпевших над документацией.

– Где он? – стаскивая перчатки и подходя к теплой печи, спросил Гайслер зловещим тоном.

Все сразу поняли, о ком идет речь. И майор не успел отогреть ладони у русской печи, как в хату ввели обезоруженного полицая, с которого сняли даже ремень. Гайслер повернул голову и стал рассматривать русского с ног до головы. Видимо, он успел составить свое впечатление об этом человеке и определить уровень доверия к нему. Переводчик коменданту был не нужен. Прибалтийский немец – он неплохо говорил по-русски и считал себя еще и непревзойденным знатоком русской души. Но когда Йозефа спрашивали, сколько книг русских писателей он прочитал, майор отвечал, что чтение ему не нужно. Жизнь среди русских, по его мнению, дала ему больше, чем все книги. Собственно, Гайслер вообще прочитал очень мало книг. Да и русских понять он вряд ли успел. А может, и не был способен понять.

– Твоя фамилия Санько? – спросил майор, усаживаясь на стул и небрежно бросая на стол свою фуражку.

– Так точно, господин офицер, – кивнул полицейский, но тут же понял, что положено не подобострастно сгибаться, а, наоборот, вытягиваться, как в строю.

– Расскажи, Санько, что ты видел, кто этот человек.

– Я видел его несколько дней назад на въезде в Ивацевичи, господин офицер. Мы стояли там на дороге и проверяли документы и личные вещи людей, направлявшихся в город. Он подошел к нам и показал удостоверение личности, выданное в Минске каким-то учреждением оккупационных властей.

– Каким? – холодно осведомился майор.

– Прошу прощения, там было длинное название, что-то связанное с управлением и снабжением территорий. Я не все запомнил. Но печать была и орел немецкий.

– Идиот, – холодно констатировал немец. – Дальше.

– Он потребовал, чтобы мы отвезли его в город, потому что у него сломалась машина, а он прибыл в Ивацевичи с важным заданием из Минска.

– Вы нашли его машину? Можете подтвердить, что она была и действительно сломалась?

– Нет, господин офицер, мы не искали. Он сказал, что сам из города отправит людей за машиной.

– Вы его отвозили в город? Где вы с ним расстались? У комендатуры?

– Нет, господин офицер, он слез с саней, как только мы въехали в город, сразу, как только мы проехали немецкий пост. Он пошел к центру, а я вернулся на санях назад.

– Вы хотя бы его фамилию запомнили? Что было написано еще в его удостоверении личности?

– Так точно, господин офицер, – расплылся в довольной усмешке полицейский. – Иван Григорьев написано было. И я его сразу узнал, когда увидел там у моста, как он ходит, распоряжается, смотрит. А потом он уехал на санях, которые разгрузили. На санях привозили продукты и скобы для бревен.

– Уберите его и давайте следующего, – приказал майор и, достав из кармана сигареты, неторопливо прикурил от позолоченной зажигалки с эмблемой какого-то польского города.

Выпустив струю дыма в потолок, майор посмотрел на стол и не увидев на нем пепельницы, небрежно смахнул пепел с кончика сигареты на пол. Подскочивший лейтенант саперных войск поспешно поставил возле руки коменданта блюдце вместо пепельницы. В доме, несмотря на то что там одновременно, кроме майора. находилось еще пять человек, стояла почтительная тишина. Часовой открыл дверь и втолкнул в комнату еще одного русского полицая. Это был высокий молодой мужчина с унылым лицом и вялым подбородком. Он щелкнул каблуками сапог, и это у него получилось не по-военному, а скорее, как у клоуна, изображавшего солдата. Майор поморщился и смерил второго свидетеля взглядом. И этот не воин, и этот из той же категории отребья. Поэтому в тылу и стоит такой бардак, что здесь такая полиция. Увы, у командования нет возможности всюду оставлять сильные гарнизоны. Хотя гестапо могло бы работать и получше. А то приходится заниматься этими вопросами коменданту.

Полицейский помолчал, глядя на майора, потом понял, чего от него ждут, и снова попытался встать по стойке смирно и выпалил не очень уверенно.

– Остап Свиридов, господин офицер. Прибыл по вашему приказу.

– Остап Свиридов, значит, – повторил майор и снова затянулся дымом сигареты, потом стряхнул пепел в блюдце.

Гайслер стал разглядывать кончик сигареты, как будто это сейчас его интересовало больше всего. Пауза затягивалась, и тишина в комнате стала напряженной. Немцы ждали взрыва эмоций, может, даже того, что комендант пристрелит русского. Однако майор сказал самым обычным тоном:

– Мне бы хотелось услышать от тебя, Остап Свиридов, как ты привез на строительство моста партизана и как ты его отвез назад. Расскажешь?

– Так я же, господин офицер, – взволнованно заговорил полицейский, – я же не партизана привозил. Откуда ж мне знать, когда он при документах был и орел там на печати, и все записи, как положено, и фотография его…

– А теперь еще раз повтори для меня и очень подробно, – прервал полицейского майор, – как вы с ним встретились и где.

Полицейский сразу как-то сник, видимо, вспоминая тот злополучный день и свою доверчивость. Но, видать, кое-что его все же успокаивало. Его ведь могли убить партизаны, а он остался жив. И может быть, даст полезные сведения господину офицеру. Хотя тут тоже могут запросто к стенке поставить, объявив пособником партизан. У немцев это запросто. И он начал рассказывать, стараясь быть обстоятельным и убедительным. И то, как у леса стояли сани и возле них несколько человек без оружия. И как этот человек подбежал к подъезжающим саням, которые сопровождал Свиридов с напарником, и удостоверение показал с готовностью. Свиридов не так прост, он сразу спросил, с кем имеет дело.

– Фамилию этого человека ты запомнил? – перебил полицая немец. – Что было написано в удостоверении?

– Так точно! – с готовностью, чуть ли не во весь голос рявкнул полицейский. – Григорьев, Иван!

– Продолжай рассказывать. Как ехали, о чем говорили или о чем он расспрашивал.

И Свиридов стал говорить, что этот Григорьев и не расспрашивал, он больше рассказывал про службу в Минске и про ремонт моста, про снабжение. А когда приехали на площадку, он пошел все осматривать.

– Разговаривал с кем-нибудь этот человек?

– Не могу сказать точно, господин офицер, я был занят грузом, – снова сник Свиридов. – А когда уж назад поехали, он догнал сани и снова сел со мной рядом. И уж у леса, где те сани стояли, он спрыгнул и пошел к ним. Ругался сильно, что они еще стоят и не уехали. Вроде как они тоже груз привозили на строительство. Я так его понял.

Отпустив полицейского, Гайслер снял шинель и потребовал телефон, который еще позавчера протянули на строительную площадку. Кивком он разрешил ефрейтору предложить себе чашку горячего чая и стал вызывать комендатуру.

– Ветцель? Поднимайте по тревоге свою роту.

– Что случилось, господин майор? – Голос был бодрым и нетерпеливым.

Нравилась этому лейтенанту власть над людьми, нравилось ему, когда его боятся, когда от него зависит жизнь другого человека. Особенно здесь, в безопасности далекого тыла. С одной стороны, майор относился к молодому офицеру с некоторым презрением, но все же ценил в нем исполнительность.

– Мне удалось сесть на хвост небольшой группе партизан, которые могут ускользнуть из мышеловки. Нам предстоит прочесать небольшой район и перекрыть им пути отхода.

– Партизаны? – переспросил лейтенант. – Не те ли это, кто устроил стрельбу в Ходоцах, господин майор?

– Это мы с вами выясним, лейтенант, – пообещал Гайслер.

Майор хорошо знал о стычках с партизанами, в которых участвовали подразделения соседних гарнизонов. Он наводил справки, выяснял подробности, но пока сам в поиски партизан не включался. Йозеф Гайслер не любил торопиться, тем более когда это не касалось его напрямую. Но инициатива, которую он хотел проявить сейчас, могла сослужить ему хорошую службу, а может, и дать новую награду. Никто не смог справиться с партизанами, даже упустили этот самолет, который сел где-то в лесу. И самого летчика тоже. А диверсия на аэродроме под Березовичами? Нет, сейчас Гайслер не упустит свой шанс прославиться и заработать награду. Партизаны ведут себя нахально, не видят опасности. Пусть думают, что они перехитрили нас, размышлял Гайслер, поднося к носу чашку с чаем. Чай и правда был хорош.

Чего нужно партизанам на этом мосту, пока не совсем ясно. Возможно, они просто провели разведку, а потом постараются уничтожить мост. Зачем им этот мост? Он имеет чисто местное значение, но никак не стратегическое для всего фронта. А вот то, что сказал один из возчиков, это любопытно. Он видел незнакомых людей, которые километрах в двух отсюда что-то явно искали у самого леса на холме. Искали и нашли? Или не нашли и будут продолжать искать? Нет, скорее всего, они нашли и уходят в леса в свой лагерь в дебрях. Гайслер понимал, что самое время эту группу партизан поймать. И он предположил, что уходить партизаны будут самыми безопасными путями. И он связал эту таинственную группу с той, которая перебила группу из пяти полицейских, а перед этим – штабного офицера вермахта и трех солдат. И очень возможно, что это даже и не местные партизаны, а советская разведывательно-диверсионная группа. Действуют они очень умело, чувствуется хорошая подготовка. И возможно, что все они имеют надежные достоверные документы оккупационных властей. Возможно, что могут переодеваться в форму немецких офицеров. Да, уничтожить такую группу будет хорошим подспорьем в карьере Йозефа Гайслера. Вот только не надо спешить с докладом наверх. Надо проверить это место, где возчик видел партизан и где они, по его мнению, что-то искали.

– Мне нужна машина и с десяток ваших саперов! – заявил майор, поднимаясь и снова надевая шинель. – Я жду у своего вездехода.

Через несколько минут, бросив работу, десять саперов с карабинами выстроились возле грузовика. Гайслер осмотрел солдат и приказал ефрейтору, командовавшему группой, сесть в машину и следовать за ним. Через час, когда возчик указал со стороны дороги на холм, на котором он видел людей, майор приказал ефрейтору вести со всеми мерами предосторожности солдат наверх. И только здесь наверху Гайслер с удовлетворением отметил, что был прав с самого начала. Здесь что-то искали, потому что здесь истоптали весь снег, здесь что-то откапывали, если судить по нескольким комьями черной мерзлой земли, не до конца прикрытых снегом. Да, пытались на скорую руку скрыть следы, но не успели. Торопились. Значит, нашли то, что искали.

– Живо сюда топор и лопату! – приказал Гайслер.

Майор полез в карман за сигаретами, задумчиво разглядывая снег. И тут один из солдат, топтавшихся по снегу, вдруг топнул ногой, потом еще раз.

– Господин майор, тут пустота! Тут что-то есть!

Майор нисколько не сомневался, что они найдут нечто подобное. Не хотелось верить, что партизаны это нечто заминировали, но все же Гайслер отошел подальше, когда его солдаты отковыряли снег и землю и стал поднимать деревянную крышку люка. Мин или гранаты, поставленной на растяжку, не оказалось. Все же не зря Гайслер взял с собой саперов. В люк он отправил ефрейтора, и тот, выбравшись после осмотра наверх, доложил, что тайник пуст, но в нем что-то совершенно точно хранилось и, видимо, давно.

– Там очень много паутины, наверное, еще с лета, – доложил ефрейтор. – И вот куски брезента, которым что-то накрывали. Судя по следам ружейного масла, это были оружие и боеприпасы.

– Вы сказали, с лета? Много паутины? – Майор покачал головой.

Нет, для серьезного склада оружия для партизан, если его здесь спрятали до начала войны, это слишком нелепо. Тут много не спрячешь. Если только взрывчатку. Но и это не главное. А что главное, что могла их Красная армия оставить на случай отступления в таких вот тайниках? Если есть один, то наверняка есть и другие. Что важнее оружия, боеприпасов, взрывчатки? Связь! Радиостанция! Вот зачем сюда могла издалека явиться эта группа партизан.

– Ефрейтор! – Майор бросил окурок в люк и сказал: – Я уезжаю. Это гнездо взорвать! Исполняйте!

Романчук остановил движение и снова развернул карту. Канунников подошел к командиру. Пограничник с сомнением покачал головой и постучал по карте, указывая на густой лесной массив.

– Нам бы хорошо вот сюда уйти, а потом лесами до самого дома. Вроде и крюк не очень большой сделаем, и опасность меньше.

– Петр Васильевич, вы же сами говорили, что опасность надо свести к минимуму, – напомнил лейтенант. – Если немцы нас раскусили, если нас ищут, то они будут перекрывать нам пути отхода не там, где открыто и где мы снова самым наглым образом попытаемся проскочить.

– Ты так думаешь? – Романчук внимательно посмотрел на молодого командира.

– Они же тоже кое-что соображают, они тоже будут пытаться поставить себя на наше место и попытаются представить наиболее безопасный наш путь. А если они еще и нашли тайник…

– Ну, это вряд ли.

Поднявшийся ветерок шевелил обледенелые ветки деревьев и тяжелые лапы елей. Топота копыт лошадей было почти не слышно. Пока лошади не устали, партизаны расселись по саням. Так передвигаться было быстрее и так можно было за короткий промежуток времени успеть убраться подальше из района, где они уже обнаружили себя. Канунников вместе с командиром и Максимовым ехали на передних санях, обсуждая события последних дней и планы на будущее. Сашка правил лошадьми, успевая и участвовать в разговоре, и объезжать вовремя большие деревья и поваленные стволы. На задних санях Лещенко и Бурсак правили лошадью и тихо разговаривали о прошлом, о довоенном времени. Игорь задремал за их спинами, лежа на сене, да и Зоя клевала носом. Усталость давала о себе знать.

И тут, когда передние сани свернули направо, въезжая в небольшую просеку, когда Сенька Бурсак уже дернул поводья, чтобы заставить свою лошадь тоже свернуть за передними санями, Зоя вдруг увидела шедших цепью немцев. Они были в касках, подшлемники закрывали голову и шею, ветер мел, и в лицо солдатам летели хлопья снега с деревьев. И они отворачивались, щурились во время движения. Может быть, поэтому они не сразу заметили скользнувшие мимо сани, которые уже скрывались за деревьями. Девушка ничего не успела сказать, она просто увидела, что немецкий офицер вдруг крикнул что-то, указывая на сани рукой, и тут же два солдата, которые шли рядом с ним, вскинули винтовки.

Первые же пули могут угодить в кого-то из товарищей, а могут поразить и лошадей, и тогда ничего не удастся спасти, все будет напрасно – все труды и жертвы. С криком «Гони!» Зоя схватила автомат и буквально скатилась с саней в снег. Бурсак увидел немцев и стегнул лошадь так, что сани рванули с места и понеслись между елями. Тишину леса разрывали хлесткие винтовочные выстрелы. Упав в снег, девушка уже различала крики на немецком языке. И они приближались. «Задержать, – билась в голове единственная мысль, – любой ценой задержать. Каждая лишняя минута даст возможность товарищам уехать подальше, а значит, до них не доберутся вражеские пули, значит, рация будет спасена!»

Зоя вскочила, поняв, что ее падения с саней немцы не заметили. Она отбежала на несколько метров влево и, встав за деревом, подняла автомат. Короткая очередь прострекотала по лесу, вторая, третья. В офицера она не попала, но вот солдат рядом с ним свалился как подкошенный. Немцы рассыпались, сломав цепь, и открыли огонь из винтовок. Пули засвистели в воздухе, они били в ствол дерева, за которым пряталась Зоя, сбивали рядом ветки березок и дубов. Зоя, не целясь, дала очередь в сторону немцев, чтобы не дать им подняться, и, пригнувшись, перебежала влево еще на пару метров, встав за толстый ствол дуба. Она снова подняла автомат и дала очередь в немцев. И снова упал немецкий солдат. «Вот так вам, – со злорадством думала девушка, – займитесь мной, а сани уедут!»

Но немцы не хотели лежать в снегу и ждать. Они перебегали от дерева к дереву по двое, охватывая девушку с двух сторон. Зоя снова подняла автомат и дала длинную очередь влево от себя и сразу убила одного солдата. Второй упал рядом с телом своего товарища и стал отползать назад. Зоя снова дала очередь, но она получилась короткой – в магазине закончились патроны. Вытащив из гнезда автомата пустой магазин, Зоя вставила туда полный, и тут же ей пришлось дать длинную очередь перед собой, когда в ее сторону вдруг бросились трое вражеских солдат. Они были так близко, что даже когда они упали и девушка не поняла, убит кто-то из них или ранен, Зое пришлось дать еще две очереди и отступить назад за следующее дерево.

«Неэкономно, я стреляю слишком длинными очередями», – подумала партизанка и машинально провела рукой по поясу, где в подсумке оставался последний полный магазин. А немцы спешили, они стреляли и перебегали то слева, то справа, пытаясь подойти к дереву. Немецкий командир явно дал приказ взять девушку живой. «Не возьмете, живой не возьмете», – шептала Зоя и отступала, отстреливаясь короткими очередями. Она думала только о том, чтобы протянуть время, дать товарищам возможность уйти подальше, спасти груз, спасти рацию. «Сашенька, дорогой мой лейтенант, прости меня…» Автомат снова замолчал. Зоя выбросила пустой магазин и вытащила из подсумка последний. И тут сильный удар выбил из ее руки магазин. Подлая пуля пощадила девушку, но угодила точно в магазин, изуродовав его и сделав невозможным к использованию.

– Ах так? – Зоя зло рассмеялась и тряхнула головой, отчего ее шапка свалилась на землю и волосы растрепались на ветру.

Рука скользнула за пазуху и нащупала рукоятку трофейного пистолета. Вспомнился тир, вспомнились соревнования, где она побеждала в стрельбе из пистолета в рамках состязаний по спортивному пятиборью. Она хорошо стреляла. Стоя за деревом, почти прижимаясь к нему грудью, Зоя вытянула руку с пистолетом, навела на темную фигуру немецкого солдата и выстрелила. Солдат упал, выронив винтовку, Зоя повела рукой и прицелилась в следующего, лежавшего в снегу. Выстрел, и солдат ткнулся головой в снег. Справа кто-то кричал, приказывал. Девушка повернулась и снова подняла руку. Офицер в фуражке. Сволочь! Выстрел, и фуражка слетела с головы немца, а тот, пригнувшись, юркнул за дерево. Жалко, что не попала!

Обойма опустела мгновенно. Зоя сунула руку в карман нашла вторую, последнюю обойму к пистолету и перезарядила оружие. Она стреляла и стреляла, не давая врагам подойти. Стреляла и считала выстрелы. Все, последний патрон в стволе… Зоя прижалась спиной к стволу березы, надежно прикрывавшей ее, и подняла глаза к кроне. Там по зимнему морозному небу бежали белые облака. «Откуда, куда? А может, они бегут от моего дома, они видели мою маму, столько пролетели, чтобы увидеть меня. Мамочка, прости, я должна…» – Девушка подняла пистолет и приставила холодное дуло к виску. Ну вот и все, Родина, я умираю за тебя!

Пулеметная очередь прорезала лесной воздух и затихла. А потом очереди стали бить и бить. И почти сразу в ответ перестали звучать винтовочные выстрелы. Почему-то Зоя сразу поняла, что пулемет стрелял в немцев. Но кто же это? Свои? Девушка не знала, не подумала, не могла даже предположить, что Игорь сразу очнулся от дремоты, когда прозвучали первые выстрелы. Он увидел, как Зоя, схватив автомат, кубарем скатилась с саней в снег и побежала назад. Юноша замешкался, потому что сани виляли из стороны в сторону, и он не мог подняться. Но потом он все же схватил трофейный пулемет и по примеру Зои скатился сзади с саней в снег.

Получилось не очень удачно – Игорь ударился головой о выпирающий из-под снега толстый корень старого дерева, и из глаз полетели искры. Но юноша потряс головой, схватил горсть снега и растер лицо. Где враг, где Зоя. Все перепуталось, Игорь потерял ориентацию. Или от возбуждения, или от удара головой. Но теперь он понял, где стреляли. Стрекот «шмайсера», хлесткие винтовочные выстрелы. Да, далеко он оказался от места боя. Надо спешить, ведь Зоя там одна, и он должен ее спасти, во что бы то ни стало должен спасти любимую. И Игорь поднялся, подхватил пулемет, поскользнулся и снова упал в снег. И все же он спешил. Низко пригибаясь, прислушиваясь, он спешил к месту боя. Да, надо спешить, но важно, чтобы немцы его не заметили раньше времени. Тогда все насмарку! Только неожиданно, только так он спасет девушку и перебьет всех немцев.

Наконец Игорь увидел Зою, как она стоит за деревом и стреляет из пистолета по-спортивному с вытянутой руки. То в одну сторону, то в другую. Вот здесь, решил юноша, выбрав место, и лег в снег так, чтобы ствол пулемета был слева от дерева, как его учил Канунников. Коробка с пулеметной лентой надежно подсоединена снизу, Игорь дернул ручку затвора, почувствовав, как патрон вошел в патронник. И вот она, минута торжества, юноша даже улыбнулся, нажимая на спусковой крючок. Первая очередь получилась длинной и не очень прицельной. Игорь сразу же стал целиться внимательнее и стрелять короткими очередями. Он считал про себя, отмеряя длину очереди: один, два, три, четыре! Один, два, три четыре! На счет четыре он отпускал спусковой крючок и переводил ствол вправо или влево, находя новые цели. Ему понравилось стрелять короткими очередями. За четыре секунды, которые он отмерял в голове, немецкий скорострельный пулемет успевал выпустить, наверное, восемь-десять пуль. Юноша видел, как эти пули косили кустарник, ветви деревьев, сбивая их, и те летели на головы врага. Видел он и то, как падали и замирали на снегу вражеские солдаты. Как они поспешно отползали, перебежками удирали от него.

Но у юного партизана не хватало опыта, он не умел еще видеть все поле боя сразу. Не понимал, что к нему обязательно постараются подойти сбоку. Каким-то чудом он все же в последний момент уловил движение справа от себя. Это был замах руки с гранатой солдата, вставшего на одно колено.

– Эх, ты… – Игорь вскочил, видя, как летит, кувыркаясь, граната с длинной деревянной рукояткой.

Он все же не успел схватить пулемет. Из-за поспешности рука промахнулась, но тут же рядом полыхнуло огнем, который ожег лицо, дыхание, забил рот кислой вонью, а земля из-под ног вдруг вылетела, и Игорь полетел куда-то, чувствуя обиду на себя самого, что не смог, не справился, не спас Зою. Как глупо и неумело… Это была последняя связная мысль, а потом мир поплыл, он почувствовал холод и жар одновременно и никаких мыслей. И все же Игорь пытался выплыть из этой белесой, непонятной, неосязаемой бездны. Он хватался пальцами за пустоту, пытался опереться на нее и встать на ноги, которых не было и рук не было. Был только голос… хорошо знакомый, который возвращал в привычный мир и успокаивал.

– Да вот же он! Ну, парень, ты даешь… – а потом девичий голос: – Игоречек, ты живой?

– Поднимайте его! – это уже был властный твердый голос отца.

Зоя стояла по колено в снегу и нервно вытирала рукавом пальто пот с лица. Она не понимала даже, что все еще держит в руке пистолет с последним патроном в стволе. Она смотрела на Игоря, который спас ей жизнь, в последний момент появившись с пулеметом и открыв огонь по врагам. Это потом уже, когда его взрывной волной сбросило в овраг и засыпало сползшим со склона снегом, его нашли партизаны. Услышав бой за спиной, они остановили коней и развернули сани. Когда пятеро русских с автоматами неожиданно атаковали комендантскую роту, когда упал сраженный пулей лейтенант Фриц Ветцель, немцы побежали.

Максимов быстро ощупал и осмотрел Игоря и с улыбкой поднял лицо, глянув на Романчука. Цел, только оглушило малость. А так – ни царапинки. Отлежится паренек, ну, может, потрясет его с недельку. Старшина поднатужился и с помощью Лещенко и Бурсака взвалил Игоря на плечо и пошел вверх по склону, цепляясь рукой за тонкие стволы осинок. Когда Игоря уложили на сани, Зоя уселась рядом с ним, стала вытирать снег с его лица. Она даже не заметила, что Сенька подал ей оброненную шапку. Она смотрела и удивлялась – вот ведь какой сын у командира. Не испугался, бросился на помощь товарищу. И готов был погибнуть! А я думала, что он еще мальчишка!