Жена, как всегда, с напускным спокойствием провожала Романчука. Но капитан знал, с какой болью и страхом Елизавета всегда смотрит ему в спину, когда он уходит. Очень многое пережила эта женщина с самого начала войны. Как чудо она восприняла спасение дочери Светланы. И как теперь тяжело Елизавете не бояться, смириться с тем, что каждый раз ее муж и сын уходят и могут не вернуться. Это очень тяготило Петра Васильевича, но он очень любил жену и поэтому всячески старался хоть как-то повлиять на ее страхи. Как опытный командир, он был хорошим психологом. И еще Романчук хорошо знал свою жену. Всегда, когда ситуация не находилась под ее контролем, Елизавета была очень напряжена, буквально не находила себе места. Только тогда эта женщина могла быть спокойна, когда все вокруг зависело от нее, от ее решений и поступков. Но, увы, на войне подобное невозможно.

Трогательными были и прощания с дочерью. Провожая отца, Светлана всегда обнимала его за шею, как будто не могла надышаться родным запахом, не впитать силу отца. Но говорила Светлана всегда такие слова, что трудно было поверить, что вокруг страшная война, что ее отец уходит не просто на работу, а вообще в магазин или купить бидончик кваса из бочки на углу.

– Папа, возвращайся скорее, – тихо говорила Светлана, улыбаясь беззаботно и доверчиво. – Нам всем будет плохо без тебя. Только с тобой спокойно и не страшно.

И очень трудно было идти по зимнему лесу и думать о деле, а не вспоминать глаза жены, голос дочери. И тогда пограничник отгонял эти мысли и заставлял себя вспоминать о сотнях тысяч и миллионах людей, которые ощутили на себе весь ужас войны, смерти, страшных разрушений. И он идет сражаться не только за свою семью. Он шел сражаться за весь советский народ, которому приносил воинскую присягу, вступая еще в молодости в Красную армию. И вот пришло время выполнить все, что он так горячо обещал много лет назад. Умереть, но выполнить долг, защитить свой народ, свою Родину.

Бурсак подвез командира на санях и высадил его в километре от крутого яра неподалеку от Ивацевичей. Отсюда хорошо виден и весь городок, и железнодорожный узел, и шоссе Бобруйск–Могилев. Отсюда Романчук долго рассматривал два пропускных поста на дорогах к городу, видел, как потрошат вещи людей немцы и полицаи. Злость переполняла его, пограничник стискивал зубы, глядя, как выслуживаются предатели в черных шинелях перед иноземными хозяевами, как они старательно бьют сапогами и прикладами безоружных, ни в чем не повинных людей.

Вот и станция. Неподалеку должен быть дом тетки Пелагеи. Романчук опустил бинокль: ну, маршрут примерно ясен. Спрятав под густыми лапами ели автомат, пограничник проверил пистолет, запасные обоймы и две гранаты-лимонки в карманах. Ну, теперь можно идти. Внешне он ничем не выделяется из толпы местных жителей в стареньком ватном пальто, сапогах. Да и борода уже отросла прилично. Романчук специально ее не подрезал аккуратно. Пусть выглядит неопрятной и неухоженной для конспирации. Бросив последний раз взгляд на городок, Романчук снова отметил, что неподалеку от того места, где должен быть дом тетки Пелагеи, что-то сильно дымило. Пожар, что ли, или жгут чего специально… Ладно, разберемся на месте.

Обойдя оврагами городские окраины, Романчук вышел к крайним домам. Стараясь не крутить головой, постоянно не оглядываться, он все же умудрялся видеть все вокруг – и немецкий патруль заметил вовремя, и у забора троих полицаев в расстегнутых шинелях и с красными мордами. Видать, где-то нашли выпивку и прилично приложились с самого утра. Над станцией поднимались столбы дыма и пара. Железная дорога работала, и сведения о деятельности железнодорожного узла и были целью Романчука. Именно для этого он недавно отправил сюда к тетке Пелагее Зою Луневу – храбрую умную девушку. Но чем ближе Романчук подходил к железнодорожной станции, тем больше тревоги возникало у него в душе. Наконец Романчук остановился у покосившегося забора старого дома, вытянул из кармана за шнурок кисет с махоркой и принялся не спеша скручивать козью ножку. Казалось, что этот бородатый мужик полностью поглощен подготовкой к курению, но пограничник успевал бросать незаметные взгляды по сторонам. К железнодорожным путям не подойти. На вокзале патрули. Склады на противоположной стороне отремонтированные, есть и совсем новые. Там явно разгружаются какие-то грузы и не в малом количестве. Шесть ниток путей позволяют делать проходимость узла довольно большой.

– Эй, земляк, – окликнул Романчук пожилого хромого мужчину, ковылявшего мимо. – А что там горит? Нешто пожар был?

– А что горит, то уже сгорело, – отмахнулся прохожий, даже не глянув на Романчука, и заторопился уйти поскорее от любопытного незнакомца.

«Понятно, – подумал партизан, – разговорчивость здесь не пользуется спросом. Это и так понятно. Ну, значит, надо пройти мимо и посмотреть. Ох, нет, не нравится мне этот дым. Бедой он пахнет». Не спеша покуривая, Романчук двинулся в ту сторону, где виднелся дым. Ему очень хотелось как-то слиться с прохожими или показать свою ущербность, которая не вызывает у постороннего наблюдателя чувства тревоги. Но пограничник хорошо знал и другое. Любая яркая попытка внешне измениться, как, например, изображение хромоты, приводит как раз к тому, что тебя запомнят, обратят на тебя внимание. Хромой скорее привлечет к себе внимание, чем человек с нормальной походкой.

От дома Пелагеи не осталось ничего, если не считать груды обгоревших бревен и двух почерневших деревьев, росших во дворе. Сердце капитана сжалось от горя: неужели все погибли? Как же так, почему? Зоя, мальчик, женщина, которая… Романчук стоял и смотрел на остатки пожарища, покуривая с ничего не выражающим лицом. Но быстро он понял, что глазеть нельзя, это вызовет интерес к его личности, подозрение. И партизан двинулся дальше, бросив недокуренную самокрутку. Во рту было горько не от табака, от горя.

Романчук пошел туда, где, скорее всего, можно узнать новости: на рынок. Пара стихийных рынков в Ивацевичах образовалась на окраинах. Но и в центре на старом базаре, который издавна назывался «сенным», среди людей можно было услышать кое-что о происходящем в городе. Но до рынка Романчук не дошел. Прямо на привокзальной площади стояла виселица – самая обычная перекладина между двумя вкопанными столбами. И на ней в нижнем белье висели два тела. Одно принадлежало мужчине лет тридцати, одетому в кальсоны и нательную рубаху, второе – пожилой женщине в сорочке и юбке. Несмотря на то что седые волосы раскосматились и почти закрывали лицо, в женщине Романчук узнал тетку Пелагею. Что произошло, кто этот мужчина? И за что их так… Нет, видимо, не пытали, а расстреляли или убили во время перестрелки. У мужчины на рубахе темнели два пятна на груди. У Пелагеи одно на животе и кровь на голове. Их повесили для устрашения уже мертвыми. Других мыслей у пограничника не было. Трудно понять мотив жестокости тех, кто не считает других людьми.

Буквально через сто метров Романчук увидел на столбе бумажку, угол которой трепало ветром. Написано по-русски и по-белорусски. Разыскивается девушка, на вид 20 лет, с мальчиком, которому на вид около десяти лет. Опасные партизаны, убийцы. За сообщение об их местонахождении полагается денежное вознаграждение. Романчук читал, а сердце его тихо ликовало. А нате вам, выкусите. Зою-то вы не поймали. Ушла девчонка! Молодчина, спаслась все же. И потом, уже толкаясь на рынке, примеряясь к валенкам и шерстяным носкам, партизан услышал о том, как позапрошлой ночью стреляли у станции, а один из полицаев взбунтовался против немцев и стал в них стрелять. А хозяйку дома тоже убили вместе с этим парнем. Так и повесили обоих на площади. А что и почему, неизвестно! Любопытно, что никто из жителей городка, так горячо обсуждавших это событие, не упоминал девушку и мальчика. Почему? То, что не поймали их – это понятно. Но это говорит еще и о том, что соседи не видели Зою, значит, она вела себя правильно, соблюдала конспирацию. Но немцы все же узнали о ней откуда-то, раз разыскивают ее.

– Эй ты? Борода! – Романчук остановился и сделал вид, что крутит головой, не понимая, кто его окликнул. На самом деле он оценивал ситуацию: есть ли еще угроза и как можно скрыться.

Партизан обернулся и увидел, как к нему спешит детина с нездоровыми красными глазами, одетый в шинель полицая. Был он без винтовки, с кобурой на ремне. Других полицаев или немцев поблизости не было. Среди прохожих пара стариков да пяток женщин спешили по своим делам, стараясь как можно быстрее уйти с улицы, где полицай остановил прохожего. Ничего хорошего от такой встречи никто не ждал. Решение пришло в голову мгновенно. Романчук, повернувшись на голос, вдруг пошатнулся, схватился рукой за сердце и громко застонал, изображая старого человека. Учитывая, что одет он был во все старое, сильно ношенное, да еще заросший неаккуратной бородой, партизан вполне мог рассчитывать на то, что полицай в первые несколько секунд не сообразит, что перед ним еще не старый мужчина. Ну а самоуверенность и привычка повелевать и издеваться над безоружными и беззащитными людьми должна его сейчас подвести.

– Ох, сыночек, плохо мне, – прошамкал Романчук, пошатнулся и вытянул в сторону левую руку, как бы ища какую-то опору.

– Э, ты чего? – со злостью проворчал полицай и поспешно двинулся к незнакомцу, пока еще не осознав, что его дурачат.

Романчуку надо было преодолеть еще всего пару метров, чтобы он мог проделать задуманное им. В его положении выбор способов спастись был не таким уж большим. Изобразив, что от слабости он упал на одно колено, Романчук все же «с трудом» поднялся и, сделав последний шаг, добрался до стены дома с заколоченными досками окнами. Забор возле самого угла дома был сломан, и там вполне мог пройти человек и оказаться в запущенном, заросшем деревьями и кустарником дворе. Полицай все же ухватил «старика» сильной рукой за плечо и рванул к себе, чтобы развернуть лицом и потребовать документы и просто разглядеть в лицо незнакомца. И в этот момент пограничник точным сильным движением вогнал ему в горло чуть выше воротника шинели финку, которую прятал в рукаве.

Удар был рискованный, но партизану удалось попасть точно в намеченное место. Пробить одним ударом ножа шинель и одежду, надетую под ней, не всегда удается с первого раза. А любой промах или слабый удар можно было бы считать поражением. Противник был явно силен, как бык. А еще и в разъяренном состоянии он мог успеть сделать многое. И сейчас полицай с выпученными от неожиданности глазами схватился за рукоятку финки и, захлебываясь кровью, стал валиться прямо на Романчука. Партизан подхватил его под мышки, не давая упасть на снег и оставить там следы крови, и поволок в проем сломанного забора. Полицай хрипел, дергался, но через несколько секунд обмяк.

Посчитав, что с улицы тело будет не очень заметно, Романчук вытащил из горла убитого нож и вытер его о полу шинели убитого. Теперь нужно хоть немного замаскировать тело. Черное на белом будет видно даже и за деревьями. И Романчук, присев на корточки, быстро набросал на убитого немного снега, чтобы хоть немного сделать его незаметным. Теперь нужно уходить, и как можно быстрее. Убитого хватятся очень скоро, а когда найдут его мертвое тело, то поднимут на ноги всех, кого смогут. И через час дворами и маленькими переулками Романчук добрался до окраины городка. Дальше лес, нужно подобрать автомат с вещмешком и назад к своим. Надо сообщить о Зое с Ваней, возможно, потребуется вывести весь отряд на ее поиски в лесах около Ивацевичей. По крайней мере, попробовать выйти ей навстречу, попытаться пойти тем же путем, которым она двинется в лагерь вдвоем с мальчиком.

Бурсак в отсутствие командира и других бойцов по очереди с капитаном Сорокой нес караульную службу. Мера необходимая, чтобы не дать врагам, если они выследят партизан, напасть неожиданно.

– Командир? – позвал Бурсак, выйдя из-за ели навстречу Романчуку.

– Все в порядке, Сеня, – тяжело дыша, сказал пограничник. – Зоя не появлялась?

– Зоя? – удивился партизан. – Нет, а что случилось, Петр Васильевич?

– Немцы в Ивацевичах накрыли дом тетки Пелагеи, – хмуро отозвался Романчук. – Сама тетка и еще какой-то мужчина погибли. Видать, отстреливаться пытался. Убили и его, и нашу Пелагею, а Зоя с Ваней успели скрыться. Только вот неизвестно, где их искать.

– Ах ты…

Сенька еле сдержался, чтобы не выругаться. Слишком свежи были в памяти воспоминания о концлагере, куда они попали с Николаем Лещенко и Валей Никодимовым. Да и чудесное спасение Светланы – дочери командира – тоже запомнилось надолго. Страшно было думать, что кто-то из отряда снова мог попасться в руки фашистов.

Через несколько минут уже все знали, что с Зоей могла случиться беда. Сорока, чистивший автомат, молча поднялся и начал собираться. Но Романчук остановил особиста.

– Нет, Олег Гаврилович, остынь! Не дело ты задумал.

– Как не дело? – недовольно ответил Сорока. – Девка с пацаненком одни в лесу. Может, толком и не одеты, и без пищи. Их же искать, спасать надо!

– Куда? Распылить силы, которых у нас и так мало? Надо дождаться возвращения Канунникова. Может, у ребят есть какие-то сведения.

– Какие могут у них быть сведения о Зое? Где Ивацевичи, а где Ходоцы!

– Подождать надо, – вставила Елизавета, – прав Петр. Дождемся ребят, а потом все пойдем на поиски. А ты, Петя, поел бы с дороги. Вон, одни глаза остались!

Романчук с жадностью накинулся на еду. Елизавета взяла с вешалки пальто и стала одеваться. Романчук удивленно посмотрел на жену, но та уверенно сказала:

– Ты не сомневайся, у меня еще есть глаза и уши. А вам посовещаться надо, подумать. Пусть Сеня погреется, глядишь, и ему свежая мысль в голову придет.

Пограничник чуть улыбнулся жене и, соглашаясь с нею, кивнул. Умница Лиза. Вот что значит жена командира-пограничника. Все понимает, во всем помогает. Надежный друг в любой ситуации.

Через несколько минут в дом ввалился Бурсак. Светлана позвала его к столу, налила в кружку горячего чая с травами. Романчук уже расстелил полетную карту, которую партизанам оставил Седов. Он стал анализировать расположение обеих станций, все плюсы и минусы, стараясь для себя определить, какая же станция важнее для немцев. Без информации, которую могут принести ребята из группы Канунникова, полной картины ситуации на станциях нет, но кое-что в голове Романчука уже стало складываться.

– Ивацевичи – станция узловая, там расходятся и отстаиваются перед разгрузкой военные эшелоны. Станция насчитывает целых восемь путей. То есть одновременно она может принять семь эшелонов, оставив один путь сквозным для транзитных эшелонов. Если совершить диверсию, то немцы долго будут разгребать завалы, расчищать и ремонтировать пути. Через Ивацевичи эшелоны беспрепятственно идут на Могилев.

– Но станция наверняка хорошо охраняется, – предположил Сорока. – Немцы тоже понимают, что советская разведка будет интересоваться этим населенным пунктом.

– Надо как-то их перехитрить, – почесал в затылке Бурсак. – Нужно какое-то нестандартное решение. Враг думает, что мы будем пробираться на станцию, тащить с собой взрывчатку, минировать, а потом поджигать бикфордов шнур и отползать. Или используем электровзрыватель через магнето.

– А как еще? – удивился Сорока.

– Честно говоря, не знаю пока. Покумекать надо. Николай вот вернется, подумаем. У него голова светлая, инженер от бога, как говорится.

– Да, – Романчук покачал головой, глядя на карту. – Ее бы с воздуха разбомбить. Авиацию бы навести на станцию. Бомбами, они надежнее всего. Перепахали бы за милую душу. Но наверняка станцию прикрывает зенитная артиллерия.

Старшина Максимов постоял немного на опушке, отряхивая колени и полы своего крепкого и относительно нового пальто с меховым воротником. Пост полицаев был там, где и положено – где два проселка сходились в одну дорогу, ведущую к Ивацевичам. Скорее всего, в таком глубоком тылу необходимости перекрывать постами каждую тропинку смысла не было. Там, на окраине Ивацевичей, проще поставить пост и проверять всех входящих и въезжающих. А эти ребята, наверное, решили показать немецкому начальству свое рвение, а может, придумали способ поживиться за счет местного населения, которое и так концы с концами еле сводит.

Максимов непроизвольно провел рукой по груди, где во внутреннем кармане пальто лежал аусвайс. В Москве, когда старшина получал этот документ со своей фотографией, ему сказали, что в пределах восточной Белоруссии тот вполне надежен. Только с ним не стоит соваться в Минск. Каким образом его изготовили, Максимов не стал расспрашивать. Все, что ему необходимо знать, он уже знал. Порядок, который фашисты установили на оккупированной территории СССР, предписывал местному населению иметь аусвайсы оккупационной власти. Аусвайсы – это своего рода паспорта или временные удостоверения, пропуска. Каждый житель населенного пункта был обязан получить аусвайс, на котором ставилась немецкая печать, а в некоторых областях даже оттиск отпечатков пальцев владельца документа.

В деревнях и селах к аусвайсу должна была прилагаться справка от старосты, которая подтверждала факт проживания в конкретном населенном пункте. Дополнительные пропуска должны были получать жители городов, следовавшие в деревни и села для приобретения продуктов питания. Внутрирайонное передвижение сельского населения также ограничивалось – без соответствующих справок нельзя было отправиться из одной деревни в другую. Староста должен был завизировать в подобном «посыльном» документе пункт и цель перемещения. Дополнительно в справке указывались сведения о том, насколько перемещающийся селянин благонадежен для гитлеровских властей.

Но в кармане Максимова лежал не свернутый вчетверо листок бумаги. Там находилась более солидная твердая «корочка» стандартного удостоверения личности. И, судя по этому удостоверению, Максимов являлся инспектором миграционной службы по контролю за использованием трудовых ресурсов. Всем службам оккупационных структур надлежало оказывать помощь предъявителю сего удостоверения, ибо его деятельность, как указывалось в документе, была направлена на благо и во имя великой Германии. Как там обстояло дело в этой службе, Максимов не знал. Для него важным было спокойно в течение нескольких дней, не особенно маяча на глазах у немецких патрулей, выйти на связь с партизанским отрядом Дяди Васи, отыскать тайник и установить между партизанами и командованием радиосвязь. А затем поддерживать эту связь и оказывать другую инструкторскую и боевую помощь отряду в его деятельности.

Спустившись на дорогу, Максимов деловито зашагал к полицейскому посту на дороге. Полицейских было четверо, в их распоряжении имелась телега с запряженной в нее лошадью. Из вооружения только винтовки. По дороге к посту плелись несколько женщин с узлами. Других подвод или автомашин поблизости не наблюдалось. Старшина уверенно направился к полицейским, умышленно оттолкнув оказавшуюся на его пути какую-то женщину и мысленно извинившись перед ней. Полицаи заметили этот жест и прилично одетого мужчину, толкнувшего женщину. Они сразу уставились на него, бросив проверку документов у селян.

– Кто тут старший? – строго спросил Максимов, доставая удостоверение и протягивая полицейскому. – У меня машина сломалась. Отвезите меня в Ивацевичи. Я и так опаздываю… Ну и глухомань! Как вы тут живете?

Говоря это, Максимов с важным видом бросил взгляд на окрестности и достал из кармана пальто дорогие немецкие офицерские сигареты. Двое полицаев, стоявших рядом с ним, переглянулись и потянулись к сигаретам. «Все, лед сломан, они признали во мне минское начальство», – с удовлетворением подумал старшина.

– Вам охрана нужна, – то ли спросил, то ли утвердительно сказал старший полицай. – Я отправлю человека с докладом, и вам пришлют машину из немецкой комендатуры.

– И я тут буду торчать, сопли морозить, пока твоя лошаденка дошлепает до города? Нет уж, хлопцы. – Максимов взял удостоверение, которое ему вернул полицай, и многозначительно постучал пальцем по обложке. – Тут написано «оказывать содействие», вот и оказывайте. А я вас отблагодарю душевно, как родных.

Максимов убрал в карман удостоверение и сунул руку под пальто в боковой карман брюк. Оттуда он извлек бутылку немецкого коньяка. Подмигнув старшему, старшина с самым заговорщическим видом добавил:

– Это чтобы вам не замерзнуть. Один знакомый немецкий генерал удружил. За услугу, между прочим. В Минске меня многие знают и уважают за мои возможности. «Обеспечение» – великое слово и очень полезное занятие. Так что, командир, выдели мне бойца и пусть он меня отвезет до окраины, а там я уж сам. Так будет быстрее и с пользой для дела. А завтра… нет, послезавтра приходи ко мне, командир, мы с тобой посидим, выпьем, забудем на вечерок о войне и помечтаем о мире и спокойствии, когда и у тебя, и у меня всего будет в достатке. Давай часиков в пять у почты на площади. Я за письмом приду туда, там и увидимся.

Продолжая уверенно болтать, Максим, кряхтя, полез усаживаться на солому в сани. И старшему полицаю ничего другого не оставалось, как кивнуть своему бойцу, чтобы тот выполнил просьбу большого человека из Минска. Полезные связи еще никому не вредили. Кто его знает, если не врет, то, может, и удастся выбраться из этого захолустья в Минск и при больших людях пригреться. Там и жалованье повыше, и жизнь поспокойнее. А то тут снова заговорили про партизан. Когда уж их немцы выловят по лесам-то. А то того и гляди, получишь пулю в спину.

Немецкий пост преодолели без остановки. Рыжий ефрейтор только бросил взгляд на полицая и седока в хорошем пальто и отвернулся. А через полчаса Максимов уже шел по Ивацевичам, разглядывая городок, людей и оценивая обстановку. Недалеко от вокзала увидел в окне «бражную» вывеску – полуподвальное помещение, где можно было согреться, выпить стакан кислой браги. А если есть чем заплатить, то и закусить вяленой рыбкой. Максимов прошел по нескольким местам, где удобнее всего и проще собирать слухи, как его учили в Москве, а потом двинулся к площади.

Закоченевшие как камни трупы покачивались на веревках и с глухим стуком, как поленья, соприкасались друг с другом, когда порывы ветра становились сильнее. Все, что он слышал о повешенных немцами, было домыслами. Видать, никто ничего толком не знал. Женщина работала на железнодорожной станции, а этот мужчина служил в полиции. Вроде бы у немцев к ним и претензий не было, доверяли. А вот в одночасье нагрянули ночью в дом, стрелять начали друг в друга. И мужчина этот кого-то застрелил, и его самого с женщиной застрелили. А дом, как водится, сожгли по злобе. А уж за что убили, никто не мог сказать точно. Может, с партизанами были оба связаны, а может, этот полицейский чего-то со своими дружками не поделил. Вроде еще мальчонка у женщины был. Внучок или еще кто. Чего с ним стало, не знает никто. Скорее всего, сгорел в доме, так бревнами и завалило его. Кто ж полезет искать да проверять-то?

Максимов смотрел на тела и думал. Если бы этот мужчина был сыном женщины, народ бы знал. Или другим родственником. Значит, просто знакомый. Незнакомый в гости по ночам не ходит. А то, что стрельба началась, означает, что не с добром нагрянули в дом полицаи или немцы. Потому и стрелять начали. И отвечал он им стрельбой, потому что как врагов их знал. Вот и думай: были они связаны с партизанами или нет. Может, по заданию партизан этот человек в полицию подался. И женщина, которая на станции работает, очень ценный человек для партизан и для советской разведки. Вот значит, какая у них тут беда приключилась.

Старшина подошел к столбу, на котором красовался приклеенный лист бумаги с орлом в верхней части. Ага, объявление о розыске. Девушка и мальчик на вид лет десяти… партизаны, бандиты. Совпадение? У женщины, по слухам, мальчик жил, внучок. И тут же розыск девушки и мальчика. Станция… А станция хорошая, важная для немцев. На нее в штабе армии сразу мое внимание стали обращать. Чтобы присмотрелся, прикинул. Ну что же, поглядим, пока документ хороший в кармане лежит.

Первый немецкий патрульный, глянув в документы Максимова, отпустил его сразу. А вот второй через два часа возле железнодорожных путей очень долго рассматривал документ. Немецкий лейтенант с брезгливым выражением лица держал пальцами в перчатках документ так, как будто боялся о него испачкаться. На ломаном русском офицер попытался задать подозрительному человеку несколько вопросов о цели приезда в Ивацевичи и о том, где тот намерен остановиться. Максимов хорошо подготовился к подобной ситуации. Он начал отвечать сбивчиво и очень уверенно. Говорил быстрыми фразами, перескакивая с одной мысли на другую. Он даже пытался шутить и доверительно прикасаться к рукаву шинели немецкого офицера. Но лейтенант только отодвигал руку, пытаясь избежать этих прикосновений. Наконец, ему надоело это занятие, а может быть, он просто замерз и хотел поскорее вернуться в комендатуру. А тут еще этого русского, если задержишь, то придется конвоировать, потом писать рапорт. А ведь с мороза так хорошо протянуть руки к камину, расстегнуть ворот мундира и налить бокал глинтвейна. И немец протянул русскому его удостоверение, которое было вполне убедительным.

Максимов шел по лесу и с беспокойством посматривал на небо. Скоро сумерки – декабрьские дни короткие. Не хотелось бы ночевать так близко от Ивацевичей, ведь без костра ночь не вытерпеть, а огонь могут увидеть из города или может заметить какая-то патрульная группа на дороге. Хотя немцы по ночам вне гарнизона не ездят, если только большая часть перебрасывается. А так просто их никак не заставишь покинуть гарнизон в темное время суток. И все же надо решать, понимал старшина, то ли двигаться к тайнику, то ли сначала искать партизанский отряд, с которым контактировал старший лейтенант Седов. Нет, сначала в лагерь партизан, окончательно решил Максимов. Потом с ними вместе и к тайнику. Одному ему слишком много придется тащить или следует часть оставить в тайнике. Как рассказывал полковник Корнеев, там и оружие, и боеприпасы, и взрывчатка, и радиостанция, и продукты питания длительного хранения, и медикаменты. Главное, выдержать направление от Ивацевичей на домик лесника, а уж завтра или послезавтра он туда доберется, не так и важно.

Хрустнула ветка, и Максимов насторожился. Направление звука старшина определил правильно и, не останавливаясь, повернул голову направо. Если враг, то следует броситься влево и на лету выхватить из кармана пистолет. Но прыгнуть он не успел, как не успел даже и руку поднести к карману, где лежал парабеллум. За деревом, не слишком умело прячась, стояла девушка в тонком поношенном пальтишке и платке, сбившемся с головы на затылок. Девушка держала в правой руке пистолет и целилась в Максимова. Но делала она это как-то неуместно и нелепо. По-спортивному вытянув правую руку с оружием, левую она уперла в бок и стояла боком. Да, девочка, война – это не спортивная площадка. А не та ли это девушка, которую разыскивают в Ивацевичах немцы?

– Не стреляй, сдаюсь, – поднял руки старшина и рассмеялся: – Не надо на меня охотиться, я невкусный!

– Кто вы такой и зачем за нами идете? – отозвался суровый девичий голос, в котором, как отметил Максимов, не было и намека на страх.

– Я не шел за вами, я просто шел по лесу.

Старшина развел руками, озадаченный словами «за нами». Сколько здесь людей, кто еще находится в лесу, кроме этой вооруженной девушки. Вообще-то следов людей на снегу Максимов не встречал. С его опытом и наблюдательностью он просто не смог бы пропустить их. Может, девушка пытается просто испугать незнакомца, делая вид, что она тут не одна. Но загадка тут же раскрылась. В паре метров от девушки за деревом пошевелился кто-то и тихо простонал. Кажется, это был ребенок. В голове Максимова эта картина сразу связалась с гитлеровским объявлением о розыске партизанки-девушки и мальчика.

– Кто вы такой? – строго потребовала ответа девушка и чуть дернула стволом пистолета вверх, чтобы Максимов не опускал руки. – У вас есть оружие?

– Да свой я, свой, – торопливо заговорил старшина. – Есть оружие у меня, как же без оружия, когда по фашистским тылам приходится пробираться. Я советский старшина, к своим иду.

Максимов старался не особенно врать. Каждая его фраза должна успокаивать девушку и иметь смысл, не совсем далекий от истины. Он и правда шел к своим, правда, не к линии фронта, а к партизанам. Максимов предложил разоружиться, отдать все оружие девушке, чтобы она его не боялась и сразу перевел разговор на мальчика.

– Кто это? Твой братик? Что с ним? Давай я помогу, я немного понимаю в медицине!

И тут девушка заколебалась. Старшина сразу это почувствовал. Видать, незнакомка сильно устала и отчаялась. Она просто не знала, что делать, и боялась за своего спутника. После непродолжительного молчания, когда на ее лице явно метались отражения ее мыслей и страхов, девушка наконец созналась.

– Он ногу подвернул, идти не может. И очень замерз.

– Как же ты не уследила, – проворчал Максимов и, наплевав на опасность того, что девушка может с испугу выстрелить, решительно пошел к ней, вынимая из кармана пистолет и бросая его на снег.

Старшина старался не обращать внимания на девушку, которая испуганно отшатнулась от него, стала смотреть с надеждой, но руку с пистолетом не опустила. Мальчику было примерно лет десять, и щеки у него уже начали белеть от холода. Поговорив с ним, расспросив, как его зовут, где и как болит, Максимов задумался, он никак не мог решиться снять с детской ноги валенок. Но потом в голову пришла хорошая мысль. Он попросил Ваню пошевелить в валенке ступней. Тот покрутил, насколько позволял валенок, и Максимов это почувствовал. Только мальчик при этом морщился и стонал. Но это было не страшно. Значит, не перелом и не вывих. Просто растяжение. И надо убраться поглубже в лес, найти место, где можно развести костер. Но валенок все же придется как-то снять. Нужно перетянуть ногу в месте растяжения. Оставлять так нельзя, потому что нога может в поврежденном месте опухнуть так, что потом валенок не снимешь и придется его разрезать.

– Эх, это не беда, девоньки-ребятушки, – с улыбкой заговорил Максимов. – Всем бы на войне такие раны, война была бы не война! А с растяжением мы справимся в два счета, правда, Ванюшка?

Продолжая шутить и балагурить, старшина все же сумел стянуть с ноги мальчика валенок. Потом с такими же шутками разделся сам, оторвал от нательной рубахи рукав, располосовал его ножом и наложил на щиколотку Вани давящую плотную повязку. Нога даже в шерстяном носке все равно будет мерзнуть. И тогда старшина снял с шеи шерстяной шарф и обмотал им ступню мальчика.

– А теперь, друзья мои, в путь-дорогу! – снова одеваясь, заявил Максимов. – Нам бы еще с километр отсюда уйти вглубь леса. Тогда бы и костер развели, и согрелись бы.

– У нас есть немного еды, – призналась девушка. – А вот костер развести нечем. Я бы давно развела…

– Повезло тебе, что нечем, – покачал головой старшина. – Дорога близко. Не огонь, так дым бы враг уловил. Разберемся с костром, с едой разберемся… Тебя как зовут, девонька?

– Зоя, – машинально ответила партизанка, не зная, скрывать свое имя или это не имеет значения. – А вас как?

– А меня – старшина Максимов Егор Фадеевич. Можно просто Егором называть. Я ведь не старый еще, а?

– Не старый, – ответила Зоя, наконец улыбнувшись.

– Ну а раз не старый, то, ребятня, пошли в лес подальше, – бодро заявил Максимов и расстегнул на себе пальто. – Ты, Ваня, главное, ко мне прижимайся, под мое пальто руки сунь, чтобы согреться, а мне жарко будет тебя нести. Ничего, живы будем – не помрем.

Зоя снова накинула на плечи лямки своего вещмешка, подумав, убрала в карман пистолет. Максимов поднял Ваню и пошел, ловко увертываясь от низко растущих веток деревьев. Зоя пошла следом, едва поспевая за бодро шагающим сильным мужчиной, Она, кажется, начала ему верить, но все же решила для себя, что будет осторожной и не перестанет наблюдать за этим человеком. Может, у немцев тоже хитрые есть, кто их знает. Хотя подозревать старшину ей уже не хотелось. Он весь излучал доброту, силу и добродушие.

Максимов хорошо помнил карту местности, а опыт охотника помогал ориентироваться без особого труда. В той стороне, куда они шли, никаких дорог, населенных пунктов не было. Дальше, километров через пятнадцать, будет домик лесника, в котором устроил свою базу отряд Дяди Васи. И поэтому, когда на пути встретился небольшой холм, старшина решил, что, обойдя его, он устроит ночевку для своих новых друзей. Тем более что и сумерки уже сменились темной ночью. И если бы не белый снег, то идти по лесу возможности уже не было бы.

– Ну, вот здесь мы и заночуем, ребятки, – опуская на поваленное дерево Ваню, заявил старшина. – Эх, топора нет, а то бы совсем все замечательно было бы. Ну, ничего, обустроимся.

Наметанным глазом Максимов сразу определил, где сухие ветки, а где просто сбросившие листву живые. Он наломал и мелкого хвороста, и толстых, в руку толщиной, палок. Достав из кармана коробок спичек, старшина подмигнул Зое, и через минуту сложенный из хвороста и тонких палок «шалашик» весело и уверенно загорелся. Когда мелкие палки в костре хорошо занялись огнем, Максимов стал подкладывать более толстые. Жар обнял уставших путников, коснулся лиц, рук, которые Ваня и Зоя тянули к огню. Когда лица подопечных разрумянились и в ход пошли продукты, которые тетка Пелагея успела сунуть Зое в ее вещмешок, Ваня заявил, что хочет пить и попробовал удалить жажду снегом.

– Потерпи, дружок, – улыбнулся старшина. – Сейчас придумаем кое-что.

Выбрав подходящую осину, он ножом срезал большой кусок коры, щепками зафиксировал края, чтобы получилась пусть и неглубокая, но все же емкость. Он наложил в нее чистого снега и поставил возле костра. Снег быстро растаял, а вода чуть согрелась в этой самодельной миске. Максимов напоил Ваню, потом снова набрал снега и дал напиться Зое. Мальчик откровенно «клевал носом». Уставший и согревшийся, да еще и после принятия пищи, он буквально засыпал сидя. Максимов развел второй костер на некотором расстоянии от первого. И когда тот разгорелся, между двумя кострами набросал наломанного елового лапника. Уложив Ваню на еловые ветки в тепле, согревавшем его с двух сторон, старшина уселся рядом, намереваясь всю ночь поддерживать огонь.

– Ложись, Зоя, – кивнул он девушке. – Завтра трудный день, и тебе надо выспаться.

На душе у Зои было спокойно, но все же одолевали сомнения. Не потому, что Егор вел себя как-то подозрительно, а потому, что партизанка понимала, что дисциплина важнее всего. А рассказать об отряде, тем более привести в него незнакомого человека было как раз нарушением этой дисциплины. Но Зоя понимала и другое – такой человек, как этот Максимов, был бы очень полезен партизанам. В конечном итоге командиры разберутся с ним, сами решат, враг он или друг. А еще Зоя был глубоко убеждена, что может отличить вранье от правды, врага от друга. И риск получить выговор за самонадеянность не так велик, если есть шанс привести в отряд полезного для общей борьбы с фашистами человека. Ведь это самое главное сейчас для каждого советского человека – борьба с фашистами, напавшими на Родину.

– Пусть Ваня поспит, – ответила девушка. – Слушай, Егор, а расскажи, как ты попал в окружение, как давно выбираешься на восток к своим?

– Понимаю, – усмехнулся старшина. – И выгляжу сытым, побритым. И одет вполне прилично – в лесу, плутая неделями, так выглядеть не будешь. Ты, Зоя, главное, верь мне. Не сейчас, но расскажу, как все это было. Мне скрывать есть что, но не из-за стыда перед людьми. Людям и Родине своей я в глаза могу смотреть честно и открыто. Я как присягу принял служить народу и Отечеству, так ни разу ее не нарушил. И не нарушу, даже если мне придется умереть. А ты и Ваня и есть для меня часть нашего советского народа. Вот и должен я, коли попались вы мне на пути, помочь вам. Доведу вас до безопасного места и по своим делам отчалю. Есть такое место? Куда вы шли с Ваней?

Зоя замялась с ответом. Ей было и невдомек, что Максимов поступил очень хитро, задав такой вопрос. С таким повреждением ноги у мальчика, когда ему больно наступить, Зое никуда не дойти. На себе она его нести не сможет, нет у нее таких сил. Замерзнут в лесу, даже если старшина им спички свои отдаст. Вот и выходит, что ей придется привести своего спасителя в лагерь отряда, а там уж командиры разберутся, что за тайна такая у Егора, о которой он пока не хочет рассказывать.

– Есть такое место, – помолчав, ответила девушка. – Я покажу дорогу, если вы поможете донести Ваню.

– Так я же сказал уже, что вас не брошу, – спокойно напомнил мужчина. – Ты давай, Зоя, поспи. Сил наберись, а то еще неизвестно, как завтрашний день сложится. Покараулю, огонь буду поддерживать. Мне не привыкать, я сильный.

Зоя протянула Егору его пистолет.

– Возьми, а то ночь, лес, да и враг может поблизости оказаться.

Лес стоял черный и немой, будто вымерзший насквозь. Белый снег и черный лес на нем создавали декорацию какой-то зловещей сказки. Максимов вставал и шел за дровами, снова ломал подготовленные сухие палки и бросал их в костер. Снег хрустел под ногами, как битое стекло, а поднявшийся ночью ветер, пробираясь сквозь еловые лапы, выл тихо и зло, словно раненый зверь. Но здесь, в глубине чащобы, упрямо горел костер – яркий, дрожащий. Его свет боролся с декабрьской тьмой, отбрасывая рыжие блики на лица троих людей.

Старшина Максимов сидел на корточках, подбрасывая в костер сухие ветки. Он старался поддерживать ровный огонь. Так и дров хватит на всю ночь и не будет слишком жарко или слишком холодно детям. Руки его сильные, грубые двигались автоматически. Поддерживая огонь, Егор думал о многом. И о войне, и о жене, которая где-то сейчас помогает раненым в санитарном поезде. Может, опять попали под бомбежку, а может, доставили раненых в госпиталь и теперь отсыпаются по дороге на фронт, туда, где идут ожесточенные бои и где снова будет много раненых.

Между двумя кострами, прижавшись друг к другу, на толстом слое лапника лежали Зоя и Ваня. Девушка обнимала, прикрывая полой своего старенького пальто, мальчика, как мать. Нога у Вани болела, она должна была в первые сутки очень болеть, но мальчик постанывал только во сне, неловко двинув ногой. А ведь она ему не сестра, вспомнил Максимов информацию об отряде, которую ему сообщили в разведотделе. Об этом мальчике старшине вообще ничего не говорили. Да и ничего удивительного, когда вокруг столько горя, может и мальчик-сирота появиться, если в отряде такие люди, для которых чужая беда, как своя собственная.

«Держитесь. Вам надо держаться. Мне-то что, мне не впервой», – подумал старшина и прислушался к лесу. Где-то далеко, за снежными холмами, гремела война. Но здесь, в этой промерзлой чаще, были только три человека и огонь, который не давал тьме их проглотить. Ваня вдруг зашевелился и поднял голову, уставившись на Максимова.

– Дяденька, а мы до своих дойдем? – прошептал он.

Максимов посмотрел на мальчишку, потом на Зою. В ее взгляде читался тот же вопрос.

– Дойдем, – сказал он твердо. – Только держитесь.

И снова подбросил в костер веток. Пламя взметнулось вверх, осветив на мгновение их лица – усталые, изможденные. Пока горел этот огонь, была надежда. Пока был хоть один, кто не давал ему погаснуть – был шанс дожить до утра.

Наступило утро. И когда солнце осветило верхушки крон деревьев, троица уже шла по лесу. Максимов нес Ваню на руках, давая себе периодически отдыхать. Снега в лесу было мало, декабрь в этом году вообще выдался очень малоснежный. Максимов шел и вспоминал сибирские снега, когда из деревни ни в лес, ни в поле нельзя было сунуться без лыж. Отец делал крепкие, надежные охотничьи лыжи. Он даже перенял у местных народов способ подбивать полозья лыж мехом, чтобы они скользили только вперед, а назад не катились. Это помогало и бежать на них по ровной местности, и подниматься по склону.

Старшина не расспрашивал Зою, сколько им еще идти. И когда он стал уже подумывать о том, что своих спутников пора бы покормить, поддержать их силы, девушка указала рукой вперед.

– Нам вон туда. Видите, березняк и вон то высокое дерево?

Значит, конец путешествию, понял старшина. Честно говоря, он уже основательно устал нести мальчика. За березняком Максимов увидел небольшую поляну с развороченными копнами сена. Сразу же в голове появилась мысль о лошадях, которые могли быть в отряде. Еле заметный санный след подтвердил предположение. По узкой тропе они прошли еще около сотни метров, и Максимов увидел наконец большой крепкий дом с прижавшимися к нему хозяйственными постройками. Все совпадало с описаниями старшего лейтенант Седова. Неужели повезло?