Группа молодых солдат, набранных из разных подразделений войск НКВД, выровняла строй и замерла под взглядом инструктора. Все они были одеты в серые технические комбинезоны и сейчас после занятий по рукопашному бою дышали с шумом. Старшина специальной службы Максимов посмотрел на бойцов с неудовольствием: слишком молоды, слишком спортивно ведут бой, а ведь их готовят к заброске в тыл врага, где им придется не только заниматься диверсионно-разведывательной работой, но и выживать, бороться за свою жизнь не на шутку. А это значит, что придется не просто убивать фашистов, а убивать их любым доступным способом, любыми подвернувшимися под руку предметами, а то и просто голыми руками.

Максимов медленно пошел вдоль ряда бойцов, вглядываясь в их лица. Мастера спорта, разрядники по разным видам спорта. Крепкие, сильные, выносливые ребята, но за плечами у них только спорт и служба в войсках и подразделениях НКВД. Боевого опыта почти никакого, как и жизненного. А ведь задания, которые они получат, потребуют от них обширных знаний. И знания природы, и знания людей, а не только тактико-технических сведений советской и вражеской боевой техники, оружия, снаряжения. Была бы воля самого старшины, он бы набрал в эту группу других курсантов, но приказ есть приказ.

«А почему я так не верю в то, что эти парни не справятся или справятся плохо, – с неудовольствием подумал Максимов. – Как подготовлю, так они себя там и поведут. Есть недостатки, значит, мне с ними и бороться, научить многому, что им пригодится за линией фронта». Старшина вспомнил свою юность, свою молодость, когда он с отцом – охотником-промысловиком уходил в тайгу. Почти все лето они охотились, продвигаясь от зимовья до зимовья, заготавливали пушнину. С отцом Егор постигал законы профессии, законы тайги. Много чего вспоминалось, через многое приходилось пройти: тут и безвыходные ситуации, когда приходилось выживать, спасать свою жизнь, и ситуации, когда приходилось спасать жизнь товарища. И схватки с диким зверем. Да чего греха таить – и схватки с человеком. Хотя беглого заключенного, убийцу считать человеком не хотелось.

– Ну, вот что, товарищи, все, что вы мне сегодня демонстрировали, – это был спорт для подростков. Сегодня группа отправляется в многодневный марш-бросок…

Первое, о чем сообщил Максимову дежурный, не особенно встревожило или удивило старшину. Ну и что, ну вызывает его к себе командир части. Скорее всего, получит старшина нагоняй за нарушение плана боевой и специальной подготовки группы. И за то, что один из курсантов вернулся с переломом ноги.

– Ты не спеши, Егор Фадеевич, – усмехнулся дежурный по части. – Начальство, дай бог, к ночи вернется. А тебя там в общежитии сюрприз ждет.

– Какой сюрприз? – насторожился Максимов, который терпеть не мог сюрпризов и других неожиданностей.

– Да не пугайся, – рассмеялся дежурный. – Жена к тебе приехала. Санитарный поезд на формирование встал у нас на станции, вот она и отпросилась к тебе. Я пустил Галину Сергеевну в твою комнату, чтобы хоть отдохнула с дороги. Они же вчера только с передовой.

Старшина ворвался в комнату, как вихрь, и только здесь опомнился, подумав, что Галя могла уснуть, а он ворвался, как слон. Но женщина не спала. Напевая что-то себе под нос, она, сняв гимнастерку и закатав рукава нательной рубахи, протирала пыль. И только когда распахнулась дверь, Галина сразу обернулась.

– Егорушка! – Жена бросилась навстречу, обхватила мужа за шею двумя руками, насколько смогла дотянуться при его могучей фигуре, и замерла, прижавшись щекой к грязному белому маскхалату.

Они были красивой парой. Так им говорили, когда Егор и Галя еще только начали встречаться, когда еще просто дружили. И потом на свадьбе все отмечали, как хорошо смотрятся рядом плечистый сибиряк с широким открытым добродушным лицом и высокая стройная светловолосая девушка с Волги. Они сидели за столом, не выпуская руки друг друга и говорили, говорили. За эти полгода увидеться им пришлось всего два раза. Первый раз в сентябре, когда полк Максимова вышел из окружения со знаменем и трофейной техникой и их отвели в тыл на отдых и пополнение. А потом еще 7 ноября в Москве на Красной площади. Галина была врачом и постоянно находилась в дороге. Иногда в госпиталях, куда привозили раненых, ей удавалось созвониться с Куйбышевом, где у ее мамы осталась их с Егором дочь Маша. И теперь жена взахлеб рассказывала и о дочери, и о маме, и о том, как им всем там трудно на оборонном предприятии. Фронт требовал от тружеников тыла полной самоотдачи. И пятилетняя Маша часто ночевала на заводе вместе с бабушкой, которая шила там солдатские шинели.

– Мне пора, Егорушка. – Галя посмотрела на часы. – Эшелон отправляется в полночь, и мне еще нужно проверить раскладку медикаментов и готовность мест для раненых.

…К командиру части Максимов шел чуть ли не с улыбкой на губах. Ну, отругают его за нарушение плана подготовки группы, ну, объявят выговор. Так ведь он же не просто так, не из баловства это сделал, а для пользы. И вообще он готов был объяснить свою точку зрения и обосновать ее. Нельзя в таких вопросах подходить формально. А если и не накажут, а отправят на фронт, так старшина только спасибо скажет. Сколько он уже рапортов написал с просьбой отпустить его на фронт.

– В результате проведенной операции «Тайфун», – генерал Жуков подошел к карте и провел указкой линию западнее Москвы, – нам удалось отодвинуть фронт на расстояние от ста до двухсот километров. Гитлеровская армия понесла тяжелейшие потери, но и мы заплатили за этот успех немалую цену. Сейчас для нас главное, не сбавляя темпа, не снижая общего накала боев на всех участках фронта, провести третью фазу наступления по уничтожению Ржевско-Вяземской группировки противника. Это даст нам возможность к весне будущего года стабилизировать фронт на московском направлении и начать более активные операции на других участках.

Георгий Константинович, как всегда, говорил резкими фразами, будто рубил шашкой, но сегодня чувствовалось его недовольство. Наступление развивалось не так, как планировалось, не все промежуточные цели были достигнуты. Кое-кто из генералов знал, что Сталин в целом одобрил действия Жукова. Верховный считал главным то, что фронт отодвинулся от столицы, что вражеская артиллерия теперь не достает до предприятий и жилых кварталов. И что в основном снята угроза потери Москвы. И Жуков сейчас говорил не об ошибках, о них он будет говорить с командующими армиями отдельно. Сейчас он говорил о том, как важно было не увлечься наступлением и не проворонить возможный ответный удар врага. Резервы у фашистов были, перебросить их в зону ответственности группы армий «Центр» не так уж сложно…

Вечер застал Жукова за картой. Только что разъехались по своим соединениям командующие. Георгий Константинович снова и снова проверял свои выводы, анализировал возможные варианты развития событий на участке фронта. Тихо открылась дверь, и адъютант доложил:

– К вам начальник разведотдела.

Корнеев вошел без шинели, как всегда, аккуратно причесанный, но красные глаза выдавали все же усталость полковника и, видимо, не первую бессонную ночь. Жуков бросил на карту карандаш и повернулся:

– Заходи, Тарас Федотович! Чем порадуешь своего командующего?

Корнеев положил на стол папку, раскрыл ее и протянул командующему первый документ – сводку передвижений немецких войск в тылах группы армий «Центр» за последнюю неделю. Жуков перечитал текст и бросил лист на карту.

– Они ждут продолжения нашего наступления и готовятся обороняться. А у нас недостаточно резервов, чтобы в случае успеха и прорыва обороны врага расширить полосу прорыва. Наступать узким участком опасно из-за возможности фланговых ударов. Но немец нас зауважал, – постучал генерал пальцем по сводке.

– Зауважал, – согласился Корнеев. – Между прочим, генерал-фельдмаршал Вальтер фон Браухич после провала наступления на Москву девятнадцатого декабря сорок первого года снят с должности командующего сухопутными войсками и переведен в командный резерв. Знаете, что он на днях заявил? «Своеобразие страны и своеобразие характера русских придает кампании особую специфику. Первый серьезный противник».

– Все-таки сняли! – усмехнулся Жуков. – Ну что же, это тоже наша победа. А то, что мы очень серьезный противник, им еще предстоит узнать. На собственной шкуре испытать… Я вот зачем вас вызвал, Тарас Федотович: необходимо максимально активизировать разведку в тылах вермахта восточнее Минска. Сейчас это самая активная зона на всей стратегической глубине.

– Так точно, товарищ генерал. – Перелистывая бумаги в папке, Корнеев продолжал говорить: – Мы не так давно с вами вспоминали тот самый проект, который вы утверждали как начальник Генерального штаба перед войной. Проект подготовки на случай захвата советских территорий на начальном этапе войны. Он, правда, не был доведен до конца, но я все же получил сведения о тех базах и схронах, которые успели подготовить. В том числе и в восточной Белоруссии.

– Активизируйтесь, Тарас Федотович, активизируйтесь! Какая вам нужна от меня помощь как от командующего фронтом?

– Нужен ваш запрос в 5-е Управление Генштаба Красной армии[1], товарищ генерал. – Корнеев вздохнул. – К сожалению, по моим каналам вопрос быстро не решается, а нам нужны оперативники НКВД, подготовленные диверсанты для заброски в тыл врага. И не отдельные группы с узкими задачами, а специализированные разведывательно-диверсионные. Нам нужны организаторы, люди, способные создать в тылу партизанский отряд из местного населения и руководить его эффективной деятельностью. Так мы сможем охватить большие территории в тылах гитлеровцев.

Жуков хорошо понимал важность вопроса, с которым к нему пришел начальник разведотдела полковник Корнеев. Именно Жуков, будучи начальником Генерального штаба, перед войной инициировал передачу структуры военной разведки из Наркомата обороны именно в состав Генштаба для большей оперативности действий и скорости принятия решений.

– Хорошо, я свяжусь с Генштабом по этому вопросу. – Жуков подвинул к себе блокнот и стал набрасывать в нем первые пункты общего плана действий. – Нам нужно уже сейчас начинать формировать по линии службы тыла резерва вооружения, обмундирования, в том числе и теплого, продуктов питания, которые можно долго хранить. Вашим отрядам потребуется помощь, и они не должны будут отвлекаться и терять время и ограниченные силы на вопросы выживания в лесах. Нужна система поставок партизанам всего самого необходимого.

– Так точно, товарищ генерал, – чуть улыбнулся Корнеев и протянул Жукову лист бумаги: – Вот список. Мы с товарищами обдумывали этот вопрос и составили этот список для зимнего варианта, подготовки к весенне-летнему периоду. А также перечень специальностей, по которым нам надо готовить специалистов для заброски в помощь партизанам. Это и радисты, и взрывники, и разведчики с хорошим знанием немецкого языка. Нужно начинать готовить летный состав для действий в тылу. Летчики должны хорошо ориентироваться в ночное время, уметь садиться «на костры».

Полковник ушел, а Жуков, уперев в стол крепкие кулаки, смотрел на список, который подготовил начальник разведотдела. Командующий ценил Корнеева и доверял ему, верил в его талант. Именно Тарас Федотович сумел организовать и доказать эффективность такого направления в армейской разведке, как радиоразведка. И он успешно доказал это, выдержал серьезный экзамен для радиоразведки во время битвы под Москвой. Именно Корнееву удалось совместно с другими видами разведки вскрыть созданные немцами ударные группировки для наступления на Москву в самые драматические дни октября 41-го года. К 23 сентября разведка фронта точно установила, что противник готовится к наступлению и создал для этого крупную группировку войск перед Западным и Резервными фронтами. Главную роль в обнаружении наступательных группировок выполнила радиоразведка Западного фронта. К тому времени значительно более эффективными стали авиационная и другие виды разведки, но первенство во вскрытии оперативных и тактических резервов противника принадлежит радиоразведке.

Утром полковник Корнеев встретился с первой группой летчиков истребительной и транспортной авиации, которых командиры выделили для переподготовки для операций по обеспечению действий партизанских отрядов. И когда пилоты стали расходиться на занятия по теории и полетам с отработкой практических навыков, Корнеев окликнул светловолосого старшего лейтенанта:

– Седов, задержитесь!

– Слушаю товарищ полковник. – Летчик четким движением повернулся лицом к начальнику разведотдела.

– Давайте на минуту присядем, Павел Андреевич. – Корнеев указал рукой на лавку возле стола. – Вы, насколько я знаю, имеете большой опыт работы на Севере. Летали и на таежных и ледовых трассах?

– Так точно, – кивнул пилот. – Проводил и ледовую разведку, и спасательные операции. Приходилось летать, садиться и взлетать в черт знает каких условиях.

– Ценный опыт, ценный. Такие люди нам очень нужны. А вы теперь, после возвращения из-за линии фронта, лучше других понимаете, с какими сложностями там придется столкнуться. Так вот, я хочу вас попросить, помимо инструкторской работы, совершить еще один полет самому в тыл врага.

– Я боевой летчик, товарищ полковник, – с непонимающими интонациями в голосе ответил Седов. – И готов выполнить любой приказ командования и Родины.

– Знаю, знаю, Павел Андреевич, – заверил летчика Корнеев. – Мне нужно, чтобы вы снова слетали в тот самый отряд – отряд Дяди Васи. Вас знают в лицо, вы знаете всех партизан. Не один день провели вместе и даже сражались с фашистами там вместе с ними.

– А почему вы это считаете важным, товарищ полковник?

– Вы же побывали в плену у местных предателей-полицаев, Павел Андреевич. Вы теперь хорошо знаете, что в лесах можно столкнуться не только с партизанами, но и с теми, кто по заданию гитлеровцев может выдавать себя за партизан. А на отряд Дяди Васи у меня есть определенные серьезные планы. Хотелось бы, чтобы там не произошло осечки. И чтобы именно вы полетели в составе экипажа самолета с грузом для партизан. И их вы в лицо знаете, и местность. Вам легче посадить самолет в тех условиях.

Морозный воздух стелился над спящим городком, укрытым белым саваном снега. Узкие улочки Ивацевичей тонули во тьме – редкие фонари, уцелевшие после бомбежек, не горели: фашисты боялись партизан. Только бледный свет луны, пробивавшийся сквозь рваные облака, скользил по обледенелым крышам, по пустым глазницам разбитых окон. Каждая ночь в оккупированном городке была испытанием. Темнота сгущалась рано. Люди гасили светильники, завешивали окна тряпьем – чтобы ни один лучик не выдал их немцам, чтобы не привлек внимания полицаев, рыскающих по дворам в поисках «неблагонадежных».

Снег хрустел под сапогами патрулей. Гулкие шаги раздавались в переулках, заставляя сердца жителей сжиматься. Кто-то прижимался к печке, стараясь не кашлянуть, не заплакать. Дети, закутанные в старые пальтишки, дрожали не столько от холода, сколько от страха – они уже знали, что ночные визиты немцев редко сулили что-то хорошее.

Железнодорожная станция, сердце оккупированного городка, казалось, дышала угрозой. По ночам туда приходили составы – то с солдатами, то с грузами, то с теми, кого увозили на запад. Люди шептались, что это не просто эшелоны, а «черные вороны» для тех, кто осмелился сопротивляться. Гул паровозов, резкие свистки, лязг вагонов – все это врезалось в память, как звуки приближающейся беды. А еще были выстрелы. Где-то за окраиной, в лесу. Стреляли то ли партизаны, то ли каратели. То ли надежда, то ли смерть. И каждый вечер, ложась спать, люди не знали – проснутся ли утром.

Стук в окно раздался около часа ночи – тихий, но настойчивый. Тетка Пелагея вскинулась на кровати, стиснув пальцами край лоскутного одеяла. Кто? На смену вызывают? Подменить кого-то на станции? Нет, тогда стучали бы по-другому. Немцы, полиция? Те тоже не церемонятся – бьют сапогами в дверь, прикладами, если долго не открывают. Хозяева они теперь в городе, все им дозволено. С соседней кровати поднялась Зоя, накинула на плечи платок, но Пелагея шикнула на нее.

– Тихо ты, лежи! Свет не зажигай…

Пройдя мимо кровати, хозяйка вздохнула. Ваня спал, разметавшись, спокойный и довольный. Благодаря пайку, который Пелагея получала на станции, она могла прокормить и себя, и мальчонку-сироту. Подойдя к окну, женщина чуть отодвинула занавеску и увидела под окном мужчину в черной шинели и с винтовкой на плече. Полиция! Но мужчина не барабанил, не требовал открыть, а настойчиво постукивал в оконную раму пальцами. И только теперь Пелагея узнала Мирона. Он был мужем ее подруги Оксаны. Сама Оксана, тридцатилетняя красавица, погибла на дороге во время бомбежки вместе с дочерью, а Мирон, призванный в армию в первые дни войны, объявился в Ивацевичах только месяц назад. Вот в этой форме и с винтовкой. Пелагею, встретив на улице, не узнал или сделал вид, что не узнал. Пелагея приоткрыла окно и тихо спросила в узкую щель:

– Тебе чего, Мирон? Чего в ночи шастаешь?

– Тихо, Пелагея, – перебил женщину полицейский. – Не шуми, а лучше меня выслушай.

– Чего мне тебя слушать? – снова проворчала женщина, но тут Мирон повернул голову, глядя куда-то вдоль улицы, и прижал палец к губам.

– Погоди ты! – недовольно шепнул он. – Нет у меня времени с тобой болтать. Не ровен час, хватятся меня. Девка у тебя с мальцом живет. И об этом знаю не только я. Следят за вашим домом, посматривают. Ты девке скажи, чтобы уходила от греха подальше. Сейчас, ночью пусть уходит, а то беда всем будет: и ей и тебе!

Мирон исчез, а женщина еще какое-то время постояла у окна, пытаясь разглядеть, что там происходит за соседскими заборами, на улице. Зачем Мирону врать? Если бы хотел чего, так давно бы сказал. Они ж теперь власть! А он столько времени носа не казал и вдруг с предупреждением явился. Кабы знать, Оксанка, чего у твоего мужа в голове, вздохнула женщина. А ведь хорошим мужиком всегда был, а что к врагу в услужение нанялся, так и мы с бабами не лучше. Вон на станции служим, фактически на вражью силу работаем. А как жить? А кто бы нам сказал, где там Красная армия, как она допустила, чтобы враг пришел и измывался бы над советским народом. Не время судить, сам себя судить каждый должен. А если Зоя не обманывает, то скоро вернется армия, освободит города и села. Эх, Родина-матушка, прости ты нас грешных, мы ведь просто выжить хотели, детишек малых сохранить хотели.

– Что там, тетка Пелагея? – Оказалось, что Зоя не легла, стоит уже рядом, зябко кутаясь в большой платок.

– Человек приходил, – проворчала женщина. – Не знамо верить али нет, но предупредил, что следят за моим домом, знают и про тебя, и про Ванюшку. Ох, девонька, чует мое сердце, что лихо рядом бродит.

– А что за человек-то? – Зоя упрямо свела брови. – Откуда это он знает? Ему немцы, что ли, доложили?

– А хоть бы и немцы, а может, и просто глаза и уши имеет, коли рядом с немцами службу несет, мог и узнать. Уходить тебе надо, Зоя! Забирай Ванюшку и уходи к своим, в леса уходи. Не пожалеют они ни меня, ни мальчонку. А уж про тебя и говорить нечего. Сейчас уходи. Я вам в дорогу хлеба дам. Теплый еще, с печи. Картошка вареная есть еще в чугунке.

Зоя не испугалась, она просто поняла, что просто так никто ночью рисковать головой не пойдет. Если уж сказал, значит, нет дыма без огня. И не провокация это никакая, как сразу подумалось. Незачем так делать, когда можно прийти просто и всех арестовать и в подвал посадить и допрашивать, сколько влезет. А тут – пришел, предупредил…

Собираться в дорогу начали спешно, суетливо. Зоя нервничала, но по большей части из-за того, что она не может выполнить приказ командира – вести наблюдение за станцией. Это, конечно, важно, но важно и другое, рассуждала девушка, сохранить «конспиративную квартиру», как называл дом тетки Пелагеи капитан Сорока. Сюда пусть и тайком, но мог прийти любой человек из отряда, чтобы обогреться, поесть, переночевать. Нет еще у партизан в населенных пунктах людей, к которым можно было вот так прийти, довериться. И рисковать теткой Пелагеей было нельзя ни в коем случае.

А с Ваней вот ведь как все не просто получилось. Остался сирота без родителей и без дедушки. И вроде приютила его родственница, а опять опасность, опять надо уводить мальчика, спасать его. Ведь если арестуют враги тетку, то и у мальчика судьба будет незавидной. А если арестовывать не будут, если просто придут и убьют? Тогда и его не пожалеют. Фашисты они такие, мы для них не люди!

– Ну, все, дочка. – Тетка Пелагея в последний раз осмотрела Зою, Ваню – насколько они тепло одеты, поправила за плечами девушки самодельный вещевой мешок с простыми веревками вместо лямок.

– Спасибо вам за все, – начала была Зоя, но женщина покачала головой и только подтолкнула ее к двери.

– Поспешайте, поспешайте. Что-то на сердце у меня неспокойно…

Пелагея обняла Ваню, расцеловала его в щеки, потом выпрямилась и прижала к груди Зою.

– Ты сразу на улицу не выходи. От двери и к соседскому забору иди, через соседский участок как раз на зады и к лесу. Темно пока, можешь успеть.

Зоя выскользнула из чуть приоткрытой двери. Она прислушалась, выждала пару минут, потом позвала Ваню. Дверь сразу не закрылась, Пелагея, накинув на плечи платок, вышла следом и двинулась к калитке. Она шла и шептала, не оглядываясь, просила всех святых, чтобы беда миновала девушку и мальчика. Прошло несколько минут, и тишина, и ни звука больше. Неужто удалось, неужто все позади и без помехи они ушли к лесу.

И тут в ночной тишине отчетливо послышался мужской голос. Резкий, злобный, в котором было столько ненависти, что и представить трудно. А может, это только так показалось Пелагее из-за страха за Зою, за несмышленого сироту-мальчонку.

– Вон она, – услышала женщина злобный голос. – Давай за ней! Ты чего замер…

И голоса раздались как раз там, в той стороне соседского двора, через который ушли Зоя и Ваня. И не помня себя, Пелагея кинулась на голос. Она не знала, что можно сделать, как помешать, в голове была только одна мысль: помочь этой смелой девочке, этому несчастному мальчику, который остался круглым сиротой, у которого она самая единственная на свете кровиночка, близкий человек. Пелагея увидела фигуру Зои и мальчика, который спешил за ней, держась ручонкой за ее руку. Они были хорошо видны на белом снегу. А еще Пелагея увидела, как из-за забора и старых деревьев, матерясь, выбежал мужчина в черной шинели. Он дергал затвор своей винтовки и целился в убегающих детей. Пелагея охнула от ужаса и из-за ослабших неожиданно ног уселась прямо в снег. По полю хлестнул винтовочный выстрел, но упали не Зоя, не Ваня, а упал тот самый мужик с винтовкой.

Кто-то кричал, Пелагея схватилась на голову, вцепилась в ужасе в свои растрепанные волосы. Она видела, как выбежал Мирон, как он прицелился в кого-то и снова выстрелил. Стреляли и другие. А потом Мирон упал и пополз, оставляя на снегу темную полосу за собой. Пелагея вскочила, бросилась к нему и тут же почувствовала тупой удар в спину. Прямо под левую лопатку. Ноги почему-то сразу подогнулись, и женщина упала лицом в снег. Снег охлаждал разгоряченное лицо, а в спине нарастала горячая ломящая боль. «Невозможно вытерпеть», – успела подумать Пелагея, и ее измученное сердце остановилось.

Зоя слышала выстрелы и сразу же поняла, что их с Ваней увидели. Девушка застонала в голос от ощущения полного бессилия. Она сейчас могла только бежать и тащить за собой мальчика. А если он устанет, то ей придется брать его на руки и снова бежать. Пока не упадет от усталости. И тогда… конец. Они бежали, и Ваня держался очень хорошо, успевая за своей спутницей. И вот уже лес, и почему-то ни одна пуля не свистнула над головой, не попала ни в кого из беглецов. И только добежав до леса и скрывшись за крайними деревьями, Зоя позволила себе остановиться и передохнуть хоть на несколько секунд, хоть чуточку восстановить дыхание. Погони не было, не было больше стрельбы.

– Ваня, пошли, пошли, мой хороший! – хрипло дыша, торопила девушка. – Надо идти, Ванечка, уходить надо как можно дальше…

Лейтенант Канунников сразу оценил ситуацию в Ходоцах. Здесь прошли бои, и сам город пострадал, но не очень сильно. А вот железнодорожной станции досталось. Вообще-то она была почти полностью разрушена во время боев, но теперь немцы ее усиленно восстанавливали.

– Смотри, – Лещенко указал на груду обломков, занесенную снегом. – Вон та куча, что поменьше – изуродованные взрывами рельсы, которые они еще не успели вывезти на металлургические комбинаты. А вон те две кучи – разбитые в щепки шпалы.

– Ну и что? – вместо командира поспешно спросил Игорь.

– А то, – усмехнулся инженер и надвинул парню шапку на нос. – При всей нехватки у Германии железа они отправляют в переплавку все, что только можно, и в короткие сроки. А здесь рельсы лежат. Это значит, что ремонт путей начали вести активно и недавно. Вряд ли больше месяца назад. Нужны фашистам железные дороги, нужны станции.

– Почему ты думаешь, что немцам не хватает металла? – проворчал Игорь, поправляя шапку на голове. – Мы в десятом классе на уроках изучали, что как раз в Германии есть богатые месторождения железа и там сосредоточена добывающая и металлургическая промышленность.

– А потому. – Лещенко хотел было протянуть руку и снова натянуть парню на нос шапку, но потом решил, что Игорь просто обидится, что с ним обращаются, как с несмышленым подростком. – Потому, Игорек, что готовить и плавить руду всегда обходится дороже, да и процесс в целом дольше, чем переплавлять готовый металл и всякими добавками придавать ему нужные качества определенного сорта стали. Поэтому и дешевле процесс и конечный результат.

– Да, ты прав, Николай, – кивнул Канунников. – Вот что значит верный глаз. А еще мне кажется, они готовят основание еще под две параллельные ветки путей. Тогда на станцию можно будет загонять аж четыре состава. Или пропускать один, придерживая не самый срочный груз… Значит, так, ребята, разделяемся. Я остаюсь на станции, набрасываю кроки. Ты, Николай, обследуешь входные и выходные пути. Как там устроены стрелки, как охраняются, в каком состоянии насыпь. Может быть, мы в крайнем случае соорудим снова такой же «башмак», как и в Польше, чтобы свалить состав под откос. На выходе со станции прямой участок и высокая насыпь. Мне кажется, там поезда будут набирать скорость.

– А я? – нетерпеливо спросил Игорь.

– А ты осматриваешь городишко. Какие дороги, в каком состоянии. Есть ли в городе гарнизон. Может быть, имеются места расквартирования немецких солдат, полиции. Отдельно интерес представляют склады, их охрана. Ты осторожнее там, Игорь! Почаще используй разрушенные строения, наблюдай оттуда, а на улицу лишний раз не высовывайся, не пытайся выдать себя за прохожего.

– Знаю, – солидно буркнул парень, но Канунников его остановил:

– Как нужно отвечать командиру, когда он отдал тебе приказ?

– Есть, товарищ командир! – бойко отозвался Игорь.

– Вот то-то, – погрозил Канунников пальцем. – Знаешь или не знаешь, а командир должен быть уверен, что ты правильно понял приказ. И, что самое главное, ты его правильно выполнишь. Армия – это не игрушка. И война – это не игрушка.

– Я понял, товарищ лейтенант, – серьезно ответил Игорь. – Мне и папа все время это твердит. Ну, не в смысле, что он попросту ворчит, он старается, чтобы у меня это накрепко засело в голове. Так он выражается.

– Дисциплина, она в любом деле важна, – тихо добавил Лещенко. – Хоть на войне, хоть просто на работе: что в поле, что на заводе.

Канунников проводил взглядом своих товарищей и задумался, доставая из кармана листок бумаги и химический карандаш. Он не мог объяснить, но что-то ему казалось странным здесь, в районе железнодорожной станции. Да, действительно, слишком серьезная охрана для простой станции. Но, может, она сейчас простая, а немцы хотят устроить тут склады для чего-то, доставляемого железной дорогой? Вполне возможно, что рядом они начнут строить базу для хранения горюче-смазочных материалов. Сюда возить цистернами, а отсюда автомобильным транспортом по частям и гарнизонам. Интересно, что такого особенного заметит Лещенко. Ему с его инженерной жилкой многое более понятно, чем обычному человеку. Он сразу видит в технических решениях какую-то цель, какое-то значение. Когда партизаны покидали Польшу в вагоне с лошадьми, он указал на ремонтируемый мост и сразу предположил, что его усиливают для прохода танков, а не просто как автомобильный. И когда Романчук отнесся к его словам с недоверием, Лещенко карандашиком на бумаге легко ему доказал, что материалы, применяемые немцами, способны выдержать нагрузку на каждую ферму до 40 тонн. А это значит, по мосту сможет пройти колонна немецких танков, выдерживая интервал в пятьдесят метров между машинами.

Игорь в этот момент выглядывал из оконного проема разрушенного кирпичного здания и прикидывал, стоит ему под видом местного пройти по улице метров триста до вон того рынка. Правда, рынок какой-то жиденький. Ходят, постукивая ногой о ногу несколько женщин, старушек, пытаясь согреться, и трясут старыми платками или держат в руках старенький керогаз. А что в нем толку, если в городе нет керосина, а красивый цветной платок покупать никто не станет, чтобы не выделяться, не привлекать к себе внимания. Вот валенки выменять на деревенское масло можно. Килограмм овечьей шерсти можно найти, из которой потом накрутить ниток да связать теплые носки на зиму.

А вон и патруль из полиции. Игорь презрительно сжал губы – предатели! Ишь, хозяевами себя чувствуют. А ведь они сюда в развалины заходят, вдруг понял Игорь. Не зря же он видел тут желтые следы на снегу и даже в мороз стоит крепкий запах мочи. Полицаи остановились. Двое, поправив винтовки на ремнях, стали закуривать, а двое пошли по утоптанному снегу к развалинам. Ясно, чтобы облегчиться! И только теперь Игорь осознал, что не успел вовремя сменить позицию. Когда он увидел, что полицаи пошли к развалинам, ему следовало уйти поглубже, а не торчать у оконного проема.

Прикусив губу от напряжения и стыда за свой опрометчивый поступок, Игорь стал отступать к стене. Каждое неосторожное движение могло выдать его полицаям. «Успею или не успею зайти за остатки стены?» – думал молодой человек, пятясь и надеясь, что сейчас под ногу не попадется что-то, что издаст громкий звук. И не споткнуться бы! Игорь пятился, не сводя глаз с оконного проема и пролома в стене, где каждую секунду могли показаться враги. Нервы юноши были натянуты как струна, рука сама скользнула под пальто и нашла рукоятку пистолета за ремнем. Командир приказал оставить автоматы в лесу, а с собой взять только пистолеты – оружие, которое можно носить скрытно и которое в критической ситуации хоть как-то поможет. А вот с автоматом в захваченном врагом городе и двух шагов не пройдешь. И под пальто его не спрячешь. Но сейчас пистолет с восемью пулями в обойме казался Игорю слабой защитой. Двое полицаев идут к нему, еще двое остались на улице. Даже если он не промахнется ни разу, даже если ему хватит на четверых врагов четырех пуль, то что его ждет дальше, когда поднимется шум, когда в городе прозвучит эта перестрелка. «Один патрон для себя, – со злостью подумал Игорь. – Один обязательно для себя! Не дамся я им в руки живым!»

Он успел сделать последний шаг и скрыться за разрушенной кирпичной кладкой, когда у стены появились двое с винтовками. Они долго кряхтели, кашляли, справляя нужду, неторопливо переговариваясь. Игорь стоял всего в каких-то пяти шагах за стеной и все слышал: он слышал, как эти двое мордатых наглых полицая обсуждали какую-то Наташку, к которой уже кто-то ходил и не мешало бы и им наведаться. Говорили про какое-то сало, которое отобрали и как под него хорошо пошел самогон, который тоже отобрали у кого-то из жителей городка. Все эти рассуждения и обсуждения были до такой степени мерзкими, отдающими животной грязью, что парня стало тошнить.

Полицаи наконец убрались восвояси, и только тогда Игорь понял, как вспотела его ладонь, которая сжимала рукоятку пистолета. Игорь взял пистолет в левую руку и вытер ладонь о штаны. Потом провел ладонью по лицу, со лба ручьем тек пот, как в сильную летнюю жару. «Мерзость, жабы, – думал о полицаях Игорь. – Немцы хоть пришли из чужих земель, на чужое зуб точили, а эти жили среди нас, мы их своими считали, а они в трудную минуту вот так вот!»

Перебираясь от развалин до развалин, проходя пустынными переулками и прячась за заборами, Игорь увидел многое. Во-первых, в городе почти не было мужчин и детей. Или они просто не выходили на улицу. Старики и женщины, одетые как-то подчеркнуто уродски, брели по улицам. Кто-то нес старое пальто или рваные валенки, кто-то пару полешек или обломок доски. Скорее всего, для печки. А потом юноша вдруг понял, что это защитная оболочка – люди и правда стремились показаться невзрачными, неопасными, неприметными. Они одевались и вели себя так, чтобы к ним было неприятно подходить полицаям, немцам. Да и смысла не было, потому что этот человек не опасен, его и за человека-то лучше не считать. И все же внимание на некоторых обращали. Причем не только полицаи или немецкие патрули. Раза три Игорь заметил, как горожан останавливали какие-то странные люди в гражданском. Разговаривали коротко, обыскивали. А одного прохожего вдруг затолкали в подъехавший черный автомобиль и увезли.

Радости Канунникова не было предела, когда оба его товарища в сумерках добрались до опушки. Командир беспокоился о своих бойцах, потому что где-то в городе несколько раз слышалась стрельба. Что это могло означать, лейтенант не знал, но не хотел думать, что это немцы выследили кого-то из партизан и тот вступил в неравный бой. Бой, трагический финал которого известен заранее. Особенно переживал Канунников за Игоря – самого неопытного члена группы.

– Ну, отдышитесь немного, – посоветовал лейтенант, рассматривая в бинокль окраины городка. – Кажется, чисто ушли. Игорь, ты первый. Рассказывай, что видел, какие выводы.

– Население в городе осталось, но на улицу стараются лишний раз носа не совать. Патрули немецкие и полицаев. Немцы дежурят ближе к центру, а полицаев гоняют на окраины, в те места, которые обезлюдели. Какие-то люди в гражданской одежде обыскивают прохожих. Я видел, как одного, а потом и еще второго затолкали в машину и увезли.

– Зондеркоманды работают, – кивнул Канунников. – Помните, еще в Польше мы про них слышали. Выискивают неполноценных, подлежащих уничтожению – евреев, цыган. А на территории СССР они еще выискивают коммунистов, комсомольцев, советских ответственных работников, командиров Красной армии. Если они так активно в Ходоцах работают, значит, зачищают его, важен он для фашистов.

– Важен, судя по тем работам, которые ведутся на железнодорожной станции и вокруг, – подтвердил Лещенко. – Активно идет работа по расширению станций – строятся третья и четвертая линии путей на станции. На входе и на выходе монтируются узлы и дополнительные стрелки. А еще строятся кирпичные здания и пакгаузы. Ну и, соответственно, по периметру ставятся вышки с прожекторами.

– Ух, вот это открытие! – покачал головой Канунников. – Это что же, у нас под носом формируется крупный железнодорожный узел? Да еще с перевалочной базой, складами?

– Я думаю, что немцы там погорячились, – возразил инженер. – У меня такое ощущение, что кто-то в местном тыловом руководстве попытался выслужиться и затеял все эти грандиозные вещи вопреки общему графику.

– Не понял. – Лейтенант удивленно посмотрел на Лещенко. – Поясни.

– Ты помнишь, мы проходили в двух километрах от железнодорожной ветки. Я тебе еще показывал, что она свежая, проложенная немцами в начале осени, а потом ее осенними дождями размыло, потому что уровень грунтовых и поверхностных вод там высокий из-за рельефа и особенностей почвы и грунтов. Наши по этой причине строили дорогу на десять километров севернее. И здесь на станции расширение зоны разгрузки столкнется с такой же проблемой. Я видел на краю строительной площадки замерзшие камыши. Там почва переувлажняется, заболачивание идет, а признаков ирригационных мероприятий, которые должны были бы начать делать немцы, нет. Поплывет у них тут все весной в паводковый период. Помяни мое слово.

– Так что, станция не работает? – удивился Игорь.

– Работает, – пожал плечами Лещенко. – Только сейчас они по старой ветке грузы переправляют. Большой крюк делают эшелоны с юга, аж через Минск. А они хотят тут построить ветку, соединить второстепенные пути, чтобы прямиком из Ходоц на Оршу эшелоны пошли. Сегодня пришел на станцию эшелон с танками. И стоит. Я так понимаю, что направление через Ивацевичи перегружено, основная часть грузов идет именно через Ивацевичи.

– Эшелон с танками? – повторил Канунников. – Вот, значит, чего они в городе засуетились. Опасаются подпольщиков! Стрельбу слышали?

– Слышал, – кивнул Лещенко.

– И я слышал. Где-то совсем рядом в городе, а потом на окраине. Только не видел, кто в кого стрелял. Но я так понял по звукам, что это был не бой, не перестрелка с кем-то.

– Правильно определил, – мрачно похвалил лейтенант. – Это стреляли кому-то вслед, кто убежать пытался. А во второй раз кого-то просто расстреляли прямо на улице.