Из бумбокса в углу моей гостиной играет Белинда Карлайл, а я отскребаю засохшую еду от сиденья своего барного стула. Розовые виниловые перчатки скрипят от соприкосновения с деревом при каждом движении тряпки.

Я не помешана на порядке в традиционном смысле этого слова. Собственно, я даже недостаточно дисциплинирована, чтобы быть настолько последовательной хоть в каком-то аспекте своей жизни. По большей части я живу периодами: то купаюсь в своем бардаке, а то внезапно набрасываюсь на его последствия, словно одержимая, когда беспорядок начинает ущемлять мой покой.

В последнее время на мой душевный покой покушается и множество других вещей – одна из них, в частности, вовлекает моего издателя и ту книгу, о которой я решила не думать, но ради благополучного выживания я исключила все это из своих мыслей и решила маниакально сфокусироваться на отмывании и оттирании кухни.

Это называется «Продвинутое избегание», и я могла бы преподавать это в Гарварде в качестве курса повышенной сложности.

Я бросаю тряпку на столешницу и, огибая крошечный остров, который только в нью-йоркской квартире можно назвать просторным, подхожу к раковине в углу. Склонившись к шкафчику под ней, достаю чистящее средство промышленной мощности, способное вывести почти что угодно. Или, по крайней мере, так говорилось в рекламе, которую показывали поздно ночью и которая убедила меня его купить. Не снимая виниловых перчаток, потому что, ну знаете, мне бы хотелось сохранить кожу, откручиваю колпачок с бутылки и брызгаю пеной из пульверизатора на каждый видимый дюйм нержавеющей стали моей раковины. Она покрывает ее ровно и плотно, а я страшно кашляю от мощного запаха химикатов.

А потом кашляю еще раз.

И еще.

– Вот дерьмо! – выдавливаю я между несколькими удушающими приступами кашля, исторгаемыми моими легкими. Глазные яблоки покрывают слезы, а зрение искажает какое-то аномальное жжение.

Боясь, что вот-вот отравлюсь токсичными парами, я ковыляю к окну в конце кухонной стойки и распахиваю его. Слышу, как лапы Бенджи шлепают по кухонному полу за моей спиной, но я слишком занята тем, что вывешиваю голову из окна и хватаю ртом неиспорченный кислород. Воздух прогорклый, я уже привыкла к этому после стольких лет в Нью-Йорке, но это все равно лучше, чем та едкая дрянь, которую я только что распылила у себя в кухне.

Легкий бриз проносится мимо меня в квартиру, завихряя застоявшийся воздух и вынося часть вони наружу. Я заполняю свои легкие еще парой глотков нью-йоркского кислорода и стираю с глаз слезы, прежде чем осторожно высвободиться из гильотины окна и с хлестким звуком стянуть перчатки с рук.

Внезапно уборка потеряла часть своей загадочной притягательности. Не могу точно сказать, связано ли это с рисками для здоровья, о которых я и не подозревала, но это уж явно не поспособствовало моей мотивации. Я тащусь обратно к раковине и, даже не потерев, смываю промышленное чистящее средство в слив. Убедившись, что токсичная жидкость направляется в систему канализации, перемещаюсь к полуотмытому острову и растекаюсь по его поверхности. Бенджи подбирается ко мне поближе, раз уж я возвращаюсь в более нормальное состояние, и мне приятно ощущать тепло его мягкого меха на своей босой ноге. Я хватаю пульт от бумбокса, выключаю свою музыку для уборки – Белинду – и возвращаюсь к женщине, которая лучше всего умеет рассказывать истории, – Долли.

– А знаешь, Бенджи, не уверена, что уборка – это мое. Может, мне просто стоит нанять для этого кого-нибудь, – замечаю я, снова бросая пульт на столешницу и опираясь на локти.

Бенджи отвечает тем, что тычется носом где-то около пальцев моей ноги. Я считаю это согласием. «Да, тебе точно стоит нанять кого-нибудь вместо того, чтобы рисковать нашими легкими». Долли не пропела и трех строчек своей «9 to 5», как вдруг три резких, громких удара во входную дверь заставляют меня распрямить мой обычно изогнутый позвоночник – рабы сидячего труда, объединяйтесь! – а вот кожа у меня между бровей стягивается в недоуменный узел. Бенджи тоже любопытно, он вскакивает со своего места на полу у моих ног и склоняет голову набок.

Я буду крайне впечатлена, если он уже вызвал кого-то из клининговой компании. Лапой номер набирать непросто.

Дело в том, что… к нам не очень-то часто приходят гости. Если не считать ежегодного визита моих родителей со среднего запада, мы с Бенджи, в общем-то, царствуем в этом курятнике безраздельно. Не то чтобы у меня не было пары знакомых в целом городе, просто они не из тех людей, кого я бы стала приглашать на винишко с сыром на еженедельной основе. По правде говоря, я берегу бóльшую часть своей социальной энергии для моих персонажей.

Им куда нужнее быть интересными, чем мне.

Я наклоняюсь, чтобы быстренько почесать Бенджи макушку, говоря, что ему не стоит переживать. Это ложь – мы оба это знаем, учитывая скорость моего сердцебиения, – но пес достаточно образован, чтобы понимать, что главное – внимание.

Спешным шагом я бросаюсь через открытое пространство, чтобы выключить Долли – кнопка включения на моем пульте из 1990-х давно уже отказала, – а затем направляюсь обратно в сторону двери. Снова раздается стук, и кажется, что тот, кто находится по ту сторону, начинает терять терпение.

Я пересекаю гостиную, и, добравшись до входа, делаю глубокий вдох, прежде чем наклониться и посмотреть в глазок. Я не хочу, чтобы кто-либо услышал, как я гипервентилирую прямо через деревянную дверь.

Красивое лицо Чейза сплющено и раздуто благодаря эффекту рыбьего глаза моего глазка, но его черты я бы узнала где угодно.

Хотя, если честно, я никогда и не думала, что какое-либо из где угодно может оказаться прямо перед дверью моей квартиры.

Что он здесь делает?

На меня накатывает паника, и Бенджи, предупреждая, бодает мои ноги. Я делаю три глубоких вдоха и пытаюсь выровнять голос, чтобы спросить: «Да? Кто это?» – как будто не знаю, кто эта чертова лиса, притаившаяся возле моего курятника.

– Это Чейз! Доусон. Твой редактор! – запинается он, тут же втянутый в мою игру в тупость. Я мотаю головой, бросаю взгляд вниз на свою футболку, прежде чем ее понюхать, делаю еще один очищающий вдох и наконец открываю дверь.

Стоящий подле меня Бенджи вытянулся по стойке смирно, и, если честно, я не могу его винить. Когда я в прошлый раз оказалась близко к этому парню, то квест «оставаться в сознании» запорола целиком и полностью.

– Чейз? – здороваюсь я, все еще якобы неуверенная в том, кто и что он такое. Пришелец, амеба? В данный момент он может быть кем угодно.

Щеки у него налились ярким румянцем, а волосы стоят дыбом, словно он миллион и один раз запускал в них свои пальцы.

– Мы сделали это, Брук! Мы это сделали!

Эти слова звенят у меня в ушах, пока я судорожно стараюсь не дать себе их понять. Всецело их проигнорировать. Перенести свой мозг на маленький, крошечный островок, где есть напитки с миленькими зонтиками и никакой работы вообще.

Но пульс грохочет у меня в горле, а Бенджи подпирает мне ноги, словно маленький диванчик в виде собаки.

Чейз тянется вперед и обхватывает мое лицо, обе щеки разом, как делают, когда собираются кого-то поцеловать, и этот жест моментально привлекает внимание моего сбившегося сердца.

– Они согласились произвести замену и рискнуть!

Он ищет мой взгляд, все еще обхватывая мои щеки руками, а сам он так близко, что я вижу, как вихрятся в его глазах голубой и светло-серый. Вдоль кромки радужек даже есть намек на золото, и, если бы я подалась лицом вперед еще лишь на пару дюймов, наши губы соприкоснулись бы.

Наши губы. Мои и Чейза.

– «Счастливую Случайность» опубликуют! – восклицает он, и голос его дрожит от энтузиазма, железным кулаком стискивающего мое внимание. – Нам дали зеленый свет на то, чтобы влюбить весь мир в Клайва и Ривер!

Ой, не-е-е-е-е-е-е-ет.

Мои глаза так сильно округляются, что кожа вокруг них натягивается, а Бенджи сбивает меня с ног, в результате роняя на меня и Чейза. Я ощущаю его вес, но все мои прочие чувства вращаются, словно игрушечная юла, которую ребенок выпустил из рук.

Мать моя женщина, как же я могла забыть, какой сегодня день? Сегодня пятница. Та самая пятница! Наверное, все дело в том, что ты решила попробовать себя в карьере миссис Проппер вместо того, чтобы думать об этом.

Но теперь мне приходится думать об этом, и самый кошмарный вердикт заключается вот в чем: та книга, которую я написала о парне, лежащем сейчас на мне и об этом не подозревающем, будет напечатана.

В ушах гудит уже знакомый звон, а периферийное зрение сужается не хуже, чем у пьяной.

Я вот-вот отключусь, я это чувствую…

– Брук, ты в порядке? Брук! – я слышу, как он кричит эти слова, но голос застревает у меня в горле и остатки сознания слишком уж слабы, чтобы ответить.

Я уже давненько не вырубалась полностью. Я ходила по краю, вальсировала с дьяволом обмороков, но по-настоящему сознание все-таки не теряла. Однако на этот раз, судя по покалыванию в ладонях и дрожащему звуку голоса Чейза, я могу сделать вывод, что любая хорошая полоса когда-нибудь да заканчивается.

Особенно под гнетом осознания того факта, что книга, написанная обо мне и мужчине, который никакого чертова понятия об этом не имеет, станет продаваться в книжных по всему миру, будет только того и ждать, что люди прочтут каждое непристойное ее слово.

Милостивый Господь и Святой Дух – да я почти не сомневаюсь, что Клайв и Ривер даже опускаются до чертовски грязного секса в конце той главы, которую я написала в бреду, залившись двумя бутылками вина.

Ну вот и результат – в пространственно-временном континууме Брук Бейкер возникает разрыв.

По моим ощущениям, земля перестает вращаться.

Чейз щелкает пальцами у меня перед лицом, а Бенджи лает мне прямо в ухо, когда я начинаю приходить в себя, пытаясь понять, где я, и с кем, и что тут вообще творится.

С чем я так и не смогла примириться в этих обмороках, так это с тем фактом, что они так себе сказываются на восприятии реальности от первого лица. Я не знаю, что происходит, когда для меня гаснут огни, – могу лишь восстановить картину по тем подсказкам, которые обнаруживаю, когда они загораются вновь.

– Господи, Брук, ты в порядке? – спрашивает Чейз, бормоча словно себе под нос. Он баюкает мою голову одной рукой и маниакально оглядывает квартиру в поисках чего-то. Бенджи лижет мне лицо – сомнительное удовольствие, учитывая, что его дыхание все еще пахнет ужином из собачьего корма, – а я тайком опускаю руку, чтобы проверить, не обмочила ли я штаны.

Когда ткань домашних штанов, коснувшаяся кончиков моих пальцев, оказывается сухой, из моих легких протяжным выдохом вырывается облегчение.

– Брук? Ау? Ты меня слышишь? – снова обращается ко мне Чейз, и на этот раз в его голосе звучит еще больше отчаяния. Потом он мотает головой и начинает шарить в своем заднем кармане, все еще сидя на корточках и поддерживая мою голову одной рукой. Это весьма впечатляет, и я не уверена, что в полной мере отдала должное гибкости Чейза, пока писала книгу.

– Я вызываю скорую, – заявляет он, и вот это пробуждает меня ото сна.

– Нет, нет, – говорю я, в горле у меня достаточно сухо, чтобы слова прозвучали хрипло. – Я в порядке. Сегодня мне не требуются покатушки за десять тысяч долларов.

– Тогда позволь мне тебя отвезти, или… – Он ругается себе под нос. – Я же пешком сюда пришел. Погоди… я могу вызвать такси!

Увы, кажется, Чейз Доусон становится еще более милым, когда решает проблемы.

– Я в порядке, правда. Ну, в смысле, из моей головы ведь не брызжет какая-то страшная жидкость, верно?

– Нет. Никакой жидкости из твоей головы не льется, – отвечает он, на всякий пожарный проверяя, не мокрые ли на ощупь те пальцы, что он запустил в мои волосы. Это как-то даже стимулирует, словно хороший массаж головы у парикмахера.

Учитывая обстоятельства, меня серьезно напрягает тот факт, что мой мозг достает свой блокнотик и принимается записывать еще одно дело, которое Чейз Доусон способен выполнять, как настоящий профи. Тут же впав в транс, я воображаю Чейза в каком-нибудь модном салоне Нью-Йорка, где все женщины в очередь бы выстраивались, чтобы набить его банку для чаевых своими лифчиками.

Святые ежики, может, мне все-таки нужно прокатиться на неотложке. Место назначения: психушка.

– Брук? Пожалуйста, позволь мне отвезти тебя на осмотр. Ты все еще меня пугаешь.

Надо же, какое совпадение, Чейз. А я ведь и саму себя пугаю так, как тебе и не снилось.

Воспользовавшись мышцами пресса, я заставляю себя принять сидячее положение, и Чейз лишь самую малость отодвигается, чтобы не давить на меня. Он не встает и не отстраняется, и наше дыхание все еще смешивается в весьма тесном промежутке между нами.

«Игнорируй, игнорируй, игнорируй», – трижды быстро заклинаю я про себя. Я очень не хочу делать полный анализ крови в больнице, и уж точно мне не хочется потерять доступ к вину, если эта штука и впрямь попадет на прилавки.

Мне нужно собраться, причем нужно сделать это быстро.

– Прости… ну, знаешь, что напугала тебя, – начинаю я и на мгновение закрываю глаза, пытаясь сфокусироваться на том, чтобы сделать несколько вдохов и успокоить сердце. – Я в порядке, честно… просто потрясена и не вполне здорова.

Брови Чейза хмурятся, пока я, наскребя сил, встаю, его надежные руки поддерживают меня за локти.

– Потрясена в хорошем смысле, ведь так? – переспрашивает он, глядя в мои глаза с такой настойчивостью, которой я ну никак не готова поддаться. Я смотрю в пол, стараясь найти на кафельной плитке хотя бы клочок своего достоинства. Увы и ах, я растеряла всю свою гордость, как только узнала, что книгу, которую тайком написала об этом мужчине, себе и всех своих самых изощренных фантазиях, распространят по всему миру, словно вирус, а затем потеряла сознание в его объятиях и едва пришла в себя в достаточной мере, чтобы не описаться.

Когда я вновь поднимаю взгляд и смотрю в его красивые голубые глаза, в них плещется отчаяние – он бессловесно молит меня подтвердить, что я готова и хочу взвалить на себя те трудности, которые придется преодолеть, чтобы успешно опубликовать эту совершенно неожиданную книгу.

А я, разумеется, не хочу. И близко нет. Да я быстрее на луну сгоняю, чем смирюсь с этой книгой.

Но его щенячьи глаза и восторженный настрой отрицать невозможно. У меня нет выбора – придется врать как не в себя.

– Д-да. В самом лучшем из всех возможных. Просто… Я… Ну, я не ожидала такого теплого приема, и, кажется, это словно бы нереально.

Уж если честно, сценарий, где моя грудь размера B внезапно станет двойным D без хирургического вмешательства – и то правдоподобнее.

– О, это реально. «Счастливая Случайность» попадет на прилавки, причем очень скоро. Собственно говоря, у нас лишь четыре недели на то, чтобы привести черновик к финальной версии.

– Четыре недели? – сиплю я. Да он прикалывается. Я так быстро не редактировала тексты… ну, никогда.

– Знаю. Сроки сжатые. Но мы будем работать над ним вместе, на каждом этапе пути. Я не оставлю тебя одну, обещаю.

Ха. Ха. Да. Именно этого я и боялась. Очередных страшных слов от пугающе красивого мужчины.

Гул головокружения возвращается мстить, и Бенджи бросается мне в ноги. Чейз замечает перемену в моей позе и немедленно начинает действовать: подталкивает меня спиной вперед, нежно и крепко поддерживая за руки, пока я не оказываюсь сидящей на одном из свежевымытых барных стульев кухни.

– Брук. Господи. Посмотри на меня, Брук.

Я мотаю головой и разворачиваю бедра вбок, чтобы водрузить ноги на столешницу перед собой, дабы кровь отлила от конечностей и вернулась в мозг. Облегчение, несомое этой переменой, накатывает быстро и мощно, и я делаю глубокий глоток свежего воздуха.

– Так, все. Давай я тебя в чертову больницу на спине отнесу.

– Нет! – рявкаю я сперва, а потом выравниваю голос и смягчаю свой подход, увидев, что он словно бы разочаровался во мне. – Прости… Я просто… Это часто случается. Мне не нужно никуда ехать, честно.

– Часто? Насколько часто?

– Тебе сопоставить с субъективной точкой зрения, принятой в обществе, или, типа, сказать, что я сама думаю об этом количестве?

– Брук.

Я впиваюсь зубами в нижнюю губу.

– У меня заболевание под названием синдром ВС – вазовагальные синкопе. По сути, если что-то вызывает падение моего кровяного давления, то бух, я впадаю в обморочное состояние, как актриса из каста «Дней нашей жизни» [10]. Это не такая уж жуткая редкость – может, ты знаешь кого-то, кто не переносит вида крови или чего-то такого и теряет сознание, – но я, вроде как, лучший ученик в этом классе. И это, ну… за всю жизнь это уже примерно девятьсот семьдесят шестой раз, когда я отключалась.

Круглее, чем сейчас, его глаза быть и не могут.

– Примерно девятьсот семьдесят шестой?

– Ну ладно, точно девятьсот семьдесят шестой, но по большей части они происходили в детстве, честно, еще до того, как мои родители толком сообразили, насколько же я проблемная. – Я беспечно пожимаю плечами. – И я почти никогда не теряю полностью сознание с тех пор, как мою спину начал прикрывать Бенджи. Он специально обучен подмечать все тревожные звоночки и помещать меня в такую позу, которая оптимизирует мое кровяное давление, возвращая его в норму.

Почти не отдавая себе в этом отчета, Чейз тянется вниз и треплет уши моего славного песика, и от этого милого жеста мое сердце на один злосчастный миг замирает.

– И что? Ты так и живешь? Лечения нет?

Я качаю головой и одновременно пожимаю плечами.

– Избегаю триггеров. Пью очень много воды. Медленно двигаюсь, если собираюсь сменить позу, ну, типа как встать, если сидела, или сесть, если лежала, и так далее. Ну а если не считать этого, то я просто особенная, наверное.

Он хмурится, совсем не обрадованный моим ответом.

– А как насчет лекарства? Должно же быть хоть что-то?

– Меня пытались посадить на таблетки от тревожности, но так я стала еще хуже со всем этим справляться. Я от них, вроде как, тупела и переставала замечать обычные предупреждающие звоночки. Бенджи очень нелегко пришлось в тот период нашей жизни.

– Вот же черт.

Я чуть не разражаюсь смехом, но вместо того позволяю себе смущенно улыбнуться.

– Из плюсов: это не заразно. Так что кроме того, чтобы время от времени подхватывать мой раздувшийся труп, тебе не о чем волноваться.

На этот раз он хмурится так сильно, что обычно идеальную кожу между его бровей портит неровная складка.

– Да я не о себе волнуюсь. Я волнуюсь о тебе.

Звука этих слов, сорвавшихся с его губ, почти достаточно, чтобы я снова начала отъезжать. Но я борюсь с этим чувством, запихивая радость от того, что мою пассию хоть что-то во мне волнует, в недра своего живота.

– И это так мило с твоей стороны, правда. Но клянусь, обычно я не перевозбуждаюсь. Честно, это редко случается. Не о чем переживать.

Он фыркает.

– В последние два раза, когда я тебя видел, это как раз и случалось.

И это, конечно же, правда. Но Чейз Доусон и его сильная челюсть определенно считаются смягчающими обстоятельствами. Вот только как это ему объяснить – та еще дилемма.

Сомневаясь во всех прочих вариантах, я решаю остановиться на избегании.

– Все в порядке, честно.

Он пристально смотрит на меня один долгий, очень долгий миг. Такой долгий, что я погружаюсь в глубины его глаз, дабы там поплавать и остыть. Они такие голубые, совершенные и приветливые, словно нежный напев волн, плещущих о берега Арубы. Ну или мне так кажется. Я никогда не бывала на Арубе, но описывала ее в одном романе, а во всех изученных мной источниках так все и было.

– Я закрою эту тему, потому что по твоим сурово сжатым губам вижу, что ты хочешь, чтобы я ее закрыл.

Мои губы что, настолько сурово сжаты?

– Но для протокола скажу, что я тебе не верю, когда ты говоришь, что это пустяки.

– Обязательно уведомлю об этом стенографистку, – подтруниваю я, использовав шутку, чтобы как-то вывернуться из-под одуряющего дискомфорта, давящего мне на грудь. Мне не нравится, когда Чейз Доусон хмурится, глядя на меня. Мне это совсем не нравится.

– Хорошо. – Он кивает, и один уголок его губ приподнимается. – А теперь я бы хотел сводить тебя на ужин.

Я так резко фыркаю, услышав это внезапное заявление, что вижу, как капелька моей собственной слюны приземляется на перед парадной рубашки Чейза и впитывается в ткань. Я жду, что он вот-вот выйдет из себя, возможно, ужаснется моей слюнобомбе, но вместо того он просто стоит, глядя на меня, а его приглашение все еще ждет ответа.

Он хочет сводить меня на ужин?

Я качаю головой и пытаюсь вернуть себе присутствие духа, но когда ничего не получается, я упархиваю в кухню и принимаюсь прибирать все разбросанные по ней принадлежности для уборки.

Чейз наблюдает, засунув кончики пальцев в карманы с таким расслабленным видом, что я начинаю судорожно искать хоть какой-то ответ на его безумный вопрос.

– Я… Я не то чтобы в подходящем физическом состоянии, чтобы идти куда-то на ужин. Я тут прибиралась, и в душе не была, а прическа у меня…

– Идеальная. Тебе не нужно выглядеть как-то иначе, чем сейчас.

Идеальная? Это у меня-то прическа идеальная? Как по мне, это брехня, мистер Доусон. Не говоря уже о том, что на мне мои любимые велюровые штаны из начала 2000-х. Да ни одна взрослая женщина в своем уме не станет разгуливать по городским улицам со словом «Сочненько», напечатанным на заднице.

– Еще мне обычно приходится предупреждать те места, куда я собираюсь, что приду с Бенджи. – Я продолжаю гнуть свою линию. – Он зарегистрированный служебный пес, так что технически я не обязана этого делать, но по опыту знаю, что люди становятся очень нервными, когда дело касается еды.

– Это ничего. Я знаю такое место, где это вовсе не будет проблемой. Там любят собак. Особенно немецких овчарок. Когда я с ними общался в последний раз, они и сами подумывали завести себе такую.

Святые ежики. Да мои отговорки, похоже, мне ничуть не помогают.

– Чейз…

– Ну давай. Если поспешим, успеем как раз на счастливый час. Два напитка по цене одного.

Должна признать, впервые за вечер я слышу что-то дельное. Если я утоплюсь в достаточном объеме вина, может, и перестану осознавать, что происходит и с кем я. У этой перспективы есть потенциал.

И тут он вздрагивает, явно засомневавшись.

– Но погоди… а тебе сейчас можно пить?

Пожалуй, не можно, а нужно.

– Ага. Все нормально. – Так нормально, что аж идеально. – Что в этой моей неприятности хорошо, так это то, что прихожу в себя я практически мгновенно. Как только кровяное давление возвращается в норму – я как огурчик.

– Это и правда хорошо. – Он улыбается мне. – Было бы жаль, если бы нам не удалось поднять по бокалу шампанского, чтобы отметить книгу.

«О, да, – размышляю я. – Ха. Чертовски жаль».

Я так, так встряла.

Раз уж отступать больше некуда, я делаю единственное, что мне остается – бросаюсь прямо в огонь.

– Ну так я, пожалуй, просто пойду накину на себя что-то другое, а потом можем идти? – с чего вдруг я спрашиваю у него разрешения – понятия не имею. Наверное, где-то в глубине души надеюсь, что он еще передумает и решит сходить поужинать в одиночестве и оставить мою придурочную задницу здесь.

– Звучит, как план.

Но конечно же он не говорит «нет». Если уж на то пошло, то его ответная улыбка выглядит до неприличия счастливой.

Та-дам. Кто-нибудь, звоните в «Закон и Порядок» [11]. Их отделу вот-вот завезут новую необычную жертву, она еще и остыть не успеет.