Пятница, 5-е мая

Сегодня я честно могу сказать, что боюсь.

Боюсь тех возможностей, что поджидают меня на сегодняшнем собрании редакторов, и всего того, что это означает для будущего, и, что более насущно, боюсь, что Гленн, по всей видимости, работы все-таки не имеет.

Этим утром я пробыл дома три лишних часа, пытаясь сократить время напряженного пребывания в кабинете перед одним из самых важных собраний в моей жизни, и Гленн никак не продемонстрировал, что собирается уходить.

Я его, разумеется, не видел, но слышал, как он ходит, и кувшин с неизвестной жидкостью – сегодня она синяя, – который я обнаружил за дверью после пробуждения, исчез к тому моменту, как я вернулся в комнату с первой чашкой кофе.

Когда он оставил жидкость у меня под дверью в первый раз, я испугался, что это был такой подарок или некое дурное предзнаменование того, что меня ждет. Но спустя еще несколько странно окрашенных графинов загадочной жидкости я узнал, что они никогда не остаются там надолго. Со временем он их уносит и делает… Ну, я не знаю, что он там с ними делает. Я даже не знаю, что в них. Я вполне уверен, что, пожалуй, не хочу этого знать. Некоторые вещи и в самом деле лучше оставить недосказанными.

Я хватаю свою бежевую холщовую сумку – похожую на сумку Питера Маккалистера из «Один дома 2: Затерянный в Нью-Йорке» и целиком и полностью отражающую дух моего поколения, – опрокидываю из кружки последние капли своей третьей чашки кофе и ставлю ее в раковину. Я наполняю кружку водой, чтобы убедиться, что от кофе не останется пятен, но помыть придется уже потом. Собрание редакторов в Лонгстренде никого не ждет – особенно меня, – а учитывая, как долго я прождал, прежде чем направиться в офис, и протяженность самого пути, то прибуду я практически впритык.

Даже несколько слишком впритык, на мой пунктуальный вкус, если уж честно.

Из комнаты Гленна начинает звучать музыка, громкая и агрессивная, так что я принимаюсь двигаться еще быстрее, чтобы убраться отсюда к чертям. Хватаю свой телефон и ключи и направляюсь к двери.

Я закрываю ее за собой и подношу ключ к замку, чтобы запереть на засов, но прежде, чем успеваю даже вставить его в скважину, слышу, как проворачивается механизм, точно как и всегда.

Гленн, этот странный ублюдок. Как же он, черт побери, вообще узнал, что я ухожу, если у него так громко играет музыка?

Законченный ремонт моей квартиры в Нолите нужен мне так же сильно, как воздух.

А еще, наверное, стоит подумать о том, чтобы снова проверить квартиру – и мою комнату – на наличие скрытых камер. Да, снова, потому что я уже этим делом занимался трижды, и каждый раз оставался с пустыми руками.

Но эту задачку оставлю на потом.

Прямо сейчас я должен сосредоточиться, будто я – Джейсон Борн, скрывающийся от ЦРУ и пытающийся установить настоящую личность своего отца [7].

Опускаю глаза на телефон, заходя в лифт и нажимая кнопку нижнего этажа. На экране значатся два пропущенных вызова – один поступил, пока я спал прошлой ночью, а второй был сегодня утром, пока собирался. От первого я закатываю глаза – ни при каких обстоятельствах я сейчас Мо перезванивать не буду, – а второй может и подождать, пока не доберусь до работы.

Моя помощница Дон все равно знает, что я не хочу, чтобы она работала в нерабочее время, и мне не хочется поощрять подобное поведение. В нашей сфере и без того хватает стресса. Это я могу работать всю ночь напролет, но Дон недостаточно платят, чтобы она занималась тем же. Она усердно трудится в течение дня, и, сказать по чести, этого достаточно.

Я выхожу из здания и, не успев и глазом моргнуть, прохожу вдоль квартала к станции подземки по ветке «Д» и оказываюсь в поезде, который направляется к моей остановке на пересечении 7-й авеню и 53-й Уэст-стрит.

Этим утром в метро относительно тихо, и, в основном, это оттого, что я на добрых четыре часа опоздал на обычное утреннее столпотворение. Большинству людей в Нью-Йорке приходится вкладывать в работу столько часов, сколько физически возможно, чтобы просто потянуть ренту, так что они направляются в офисы самое позднее в семь утра.

Не могу сказать, что в обычные дни моя жизнь кардинально от этого отличается, но я знаю, что сегодня мой желудок будет принимать у себя несколько крайне энергичных бабочек, которым потребуется так много свободного пространства, как только возможно. Мне нужно добраться до места и сразу же взять быка за рога, чтобы не дать своим гостям разгромить помещение и в ходе беспорядков перевернуть его содержимое вверх ногами.

Я пользуюсь тишиной и достаю свою печатную версию «Счастливой Случайности» из сумки, чтобы ее просмотреть и напитаться энергией сцен для своей рекламной кампании.

Одна из самых запоминающихся для меня – это та, где Клайв впервые встречает Ривер. Она застенчивая, непритязательная, а порой даже неловкая, но есть в ней что-то такое, что с самого начала вызывает в Клайве отклик. Он никогда и не думал о том, чтобы смешивать личную жизнь с работой, но Ривер делает задачу по сохранению этой границы гораздо, гораздо более сложной.

– Ривер Роллинс, я полагаю? – здороваюсь я с улыбкой, протягивая руку героине дня. Как новая ведущая в нашем коллективе, к этому моменту она уже пообщалась практически с каждым сотрудником в здании.

– Да! – возбужденно говорит она, и ее искренняя улыбка касается самых глубин ее зеленых глаз. – Это я. А вы, должно быть, Клайв Уоттс. Я сегодня от всех так много о вас слышала, что, кажется, могла бы даже во сне нарисовать ваш портрет. – Сказав это, она вздрагивает, а ее брови поднимаются чуть ли не к линии волос. – Не в том смысле, что я… стала бы… ну, знаете, что-то такое делать. Я по ночам ничего не рисую, разве что мысленно. По правде говоря, в художественном плане я попросту дерьмо.

Я начинаю улыбаться, начинаю отвечать, но она меня обрывает, тихонько охнув и накрыв рот рукой.

– А теперь я еще взяла и сказала «дерьмо» в свой первый рабочий день своему… ну, своему боссу. Мне так, так жаль. Обещаю в прямом эфире не ругаться.

Я тепло улыбаюсь – к этому моменту мое лицо уже неспособно даже помыслить о каком-либо другом выражении.

– Все в порядке. Как раз для этого у нас есть Нейт и запикиватель. Я передам ему, чтобы держал палец на кнопке.

– Обычно меня цензурить не нужно, клянусь.

– Правда? – спрашиваю я, на что она отвечает пылким кивком. Моя улыбка каплю меняется, я это чувствую, и все же никакое предупреждение не могло бы удержать меня и не дать произнести следующих слов. – Какая жалость.

Щеки Ривер заливаются таким прелестным румянцем, что он отзывается у меня приятным ощущением внизу живота. Мне это слишком нравится. И если я дам себе еще немного времени, то постараюсь отыскать способ сделать этот ее роскошный румянец еще более ярким.

Я только что познакомился с этой женщиной, но уже чувствую, что рядом с ней не могу себе доверять. Мне не стоит оставаться в поле ее притяжения дольше, чем несколько секунд.

Да что, черт побери, со мной не так?

Поезд визжит, когда включаются тормоза, и я вытаскиваю голову из книги в первый раз с того момента, как ее открыл. В ней так легко потеряться, в нее так легко влюбиться. Боже, надеюсь, я смогу как следует донести это до Джоны Периша.

Я закрываю папку и запихиваю ее в сумку, пока поезд замедляется до полной остановки, а когда открываются двери, выхожу из вагона. Мне нужно пройти пару кварталов, а учитывая ту легкую морось, что началась как раз, когда я выходил из дома, последнее, что мне нужно, так это вымочить страницы своей копии рукописи до такой степени, что они станут нечитаемыми.

Конечно, я мог бы распечатать еще одну, но эта уже как следует зачитана и как следует залюблена, а еще заполнена примечаниями, которые я писал не один час.

Воспринять эту книгу впервые – вернуть все эти заметки – такого я в точности воспроизвести никогда не смогу.

А на риск такого масштаба идти мне как-то не хочется.

Несмотря на то, что легкая морось превратилась практически в ливень, когда до офиса оставалось пройти еще целый квартал, мне удалось добраться вовремя.

Мне даже удалось заскочить в туалет и высушить волосы и пиджак под автоматической сушилкой для рук.

Но теперь, готов я к тому или нет, пора держать ответ.

Я выхожу из своего кабинета, и стеклянная дверь закрывается за спиной в тот самый миг, когда глаза моей помощницы отрываются от экрана компьютера и встречаются с моими.

Я тут же бросаю взгляд в сторону коридора и того конференц-зала, который мне даже не видно, а пульс подскакивает пунктов на пятьдесят. Осознание – это та еще сволочь. Я вспоминаю о том, что собираюсь предпринять, и желудок тут же перемещается куда-то в горло.

В эту секунду я ощущаю себя совсем как пятнадцатилетний мальчишка с усеянным прыщами лицом, которому предстоит выступать с презентацией перед классом, где совершенно случайно сидит девочка, которая ему нравится.

Соберись, мужик.

Да и моя помощница все еще на меня смотрит, скорее всего, пытаясь понять, почему это я застыл возле дверей своего кабинета.

– Ну ладно, Дон, – говорю я, делая глубокий вдох и поправляя галстук перед ее столом. – Скажи мне, что у меня получится.

– У вас получится, – отвечает она незамедлительно и вообще без энтузиазма.

– Дон! – шепотом кричу я.

– Что? – спрашивает она, и в уголках ее губ мелькает улыбка. – Я сказала.

– Скажи еще раз, да чтоб всерьез, – приказываю я чуть более резко, чем следует, а затем беру себя в руки и экспоненциально смягчаю свой голос. – Пожалуйста. Прости, прости, прости меня. Я просто нервничаю.

– Не нервничайте, сэр, – отвечает она. К счастью, на этот раз с воодушевлением. – Я никогда не видела, чтобы кто-то так сильно во что-то верил, как вы верите в эту книгу, и они тоже это заметят. У вас получится, Чейз Доусон. У вас все получится.

– Ладно, на этот раз хорошо получилось. Так хорошо, что я напрочь забыл прошлую вялую попытку. – Я тяжело вздыхаю и улыбаюсь. – Спасибо.

– Я почти на все готова, чтобы помочь человеку в таком плачевном состоянии, как вы.

– Вот уж спасибо. Как это мило с твоей стороны, – говорю я, едва не срываясь на язвительный тон.

Дон смеется.

– У меня дома муж и двое сыновей. Сил на то, чтобы заботиться еще об одном мужчине, уже не остается. Не принимайте на свой счет.

Мгновение я ее разглядываю. Она выглядит абсолютно собранной в своей отглаженной блузке, с макияжем и тщательно уложенными волосами. Но если присмотреться поближе, то кожа у нее под глазами потемнела от усталости, а на блузке есть маленькое пятнышко, которое пытались вывести карандашом-пятновыводителем.

Фасад она поддерживает неплохо, но, боюсь, истина в том, что моя помощница Дон своего рода сомнамбула, изо всех сил старающаяся выжить.

– Мне ужасно повезло, что ты меня терпишь, верно же?

Она пожимает плечами.

– Из тех мужчин, с кем мне приходится иметь дело, с вами проще всего – обычно, – и вы мне платите. Так что вы у меня на довольно хорошем счету. И все же не без причины сериал «Преступление в объективе» так популярен [8].

Я смеюсь, а мои брови лезут на лоб.

– Значит, я сделаю себе мысленную пометку об этом ужасающем факте и впредь буду иметь его в виду.

Дон встает, чтобы решительно похлопать меня по плечу, а затем так сильно толкает в сторону конференц-зала, что мне приходится пуститься бегом, чтобы не упасть.

– Порви их, тигр.

Я хотел было еще немного потянуть время, но, пройдя по коридору и приблизившись к конференц-залу со стеклянными стенами, расположенному в центре нашего офисного этажа, понимаю, что Дон была права, когда меня толкнула.

Трое других редакторов уже пришли и чешут языками в ожидании большого начальника, самого Джоны Периша.

Джона – внук Карла Лонгстренда, основателя «Издательского Дома Лонгстренд», и главная причина того, что мы сегодня настолько крупная компания. Было бы просто списать его пост президента и исполнительного директора Лонгстренда на проявление непотизма, но всякий, кто знает Джону, знает, что он в своем деле – акула. Он не только модернизировал в^ʹидение своего деда, но к тому же еще принял постоянно изменяющийся издательский ландшафт и начал в нем процветать. В то время как прочие издательства терпели убытки из-за KDP [9] и самиздата, Джона сделал так, что обороты Лонгстренда только нарастали.

Он увидел лазейку в том, чтобы дать авторам именно ту поддержку, в которой они нуждались, – то единственное, чего недоставало в организации самостоятельной публикации своих книг.

Мы выводим на рынок и распространяем с большим размахом, чем кто-либо другой, и берем на себя огромную часть работы, когда дело касается всего того, что самиздатчику пришлось бы препоручить фрилансерам. Но в целом, что, по моему мнению, действительно нас выделяет, так это готовность носиться с нашими авторами. Они – ценность нашей компании, и делать их счастливыми и довольными – наша цель номер один. В конце концов, выигрывают от этого все.

Я вхожу в двери, прижимая к груди пачку синопсисов, и головы моих коллег поворачиваются в мою сторону.

– О, старик. Ты с реквизитом? – спрашивает Фрэнк Боуман с ехидной улыбкой. – Полагаю, будет круто.

Я качаю головой, улыбаясь, и бросаю одну папку в его сторону так быстро, что он чуть не падает со стула, пытаясь ее поймать. Реджина Суонсон и Мэрил Харгроув, двое из лучших редакторов в нашей сфере, смеются.

– Он все еще в фазе медового месяца и подмазывания, Фрэнк. Это пройдет, – прибавляет Реджина, подмигивая так дружелюбно, что ее ремарка пролетает мимо меня, ни капельки не задев.

– Будет и правда круто, Фрэнк, – заявляю я с уверенной улыбкой, которая прямо противоположна тому, как ощущают себя мои внутренности. – Готовься восхищаться.

Он усмехается, покачивая головой.

– Блин, я помню те времена, когда и сам был таким же заносчивым мелким засранцем, как ты. Старые добрые деньки…

Реджина и Мэрил снова смеются – и принимаются кашлять, чтобы это скрыть, когда в зал входит Джона, а его ассистентка закрывает за ним дверь.

– Доброе утро, дамы. – Мэрил и Реджина улыбаются и здороваются в ответ, прежде чем Джона поворачивается к нам, и лицо его из жизнерадостного становится серьезным. – Не разочаруйте меня, джентльмены.

Мы с Фрэнком оба улыбаемся в ответ на не слишком-то любезное приветствие Джоны, и, сказать по правде, так даже лучше. В некий момент своей карьеры Джона выяснил, что женщины лучше работают, если им оказывают внимание, а мужчины – под давлением, так что начал внедрять это в жизнь. Под его началом мы работаем на максимуме своих способностей. Здесь, в Лонгстренде, я все еще неоперившийся птенец, но не сомневаюсь, что согласившись на должность здесь и проходя обучение под руководством такого человека, как он, достигну высот, которые иначе мне бы и не снились.

– Ну ладно, народ, у меня насыщенный день и не менее насыщенный вечер. Я обещал жене уйти пораньше и сводить ее на свидание, и, думаю, все вы знаете, что я человек своего слова. – Джона оглядывает нас с веселой улыбкой, а мы все киваем в ответ. – Ну так что, кто первый?

Я поднимаю руку, словно школьник, зная, что если не покончу с этим сейчас же, то, скорее всего, спонтанно лопну от нетерпения. Я уже на грани нервной рвоты, и лишние минуты промедления неминуемо приведут к тому, что кусочки съеденного мной на обед сэндвича с салатом и курицей забрызгают мне все носки.

– Доусон. Отлично. – Джона выдвигает стул во главе столе и расстегивает пуговицы своего пиджака, прежде чем сесть. Он вытаскивает из нагрудного кармана очки для чтения и цепляет их на переносицу, чтобы просмотреть ту стопку листов, что я положил на его место.

Читая, он говорит:

– Ты получил «Сад Вечности» от Брук Бейкер, верно? Как там рукопись? Уложимся в три или четыре месяца, или нужно больше? Незачем подкладывать себе же свинью, чересчур затягивая, тогда шумиха вокруг Нетфликс уляжется. Нужно ковать железо, пока горячо.

Ну, поехали…

– Вообще-то, сэр… – Я прочищаю горло. – Это не «Сад Вечности»… – Глаза Джоны впиваются в меня поверх его очков в черной оправе, и от их стали мне приходится сглотнуть дважды. – Брук сдала другую книгу… под названием «Счастливая Случайность».

– Другую книгу? – фыркает он, и, если честно, я не могу его винить. Чтобы автор так сильно отклонился от юридически заверенного договора – это крайне необычно.

– Да, сэр, – я заставляю себя ответить твердо. – Однако уверяю вас, я весьма убежден, что вариант с этой книгой гораздо лучше. Я знаю, так обычно не делается, но я верю, что при таком раскладе мы окажемся только в выигрыше.

Он моргает. Лишь раз, медленно, жестко.

– Брук Бейкер поведала причину этой подмены?

Я качаю головой.

– Нет, сэр. И, по правде говоря, я был так взбудоражен той книгой, которую она сдала, что мне и в голову не пришло ее спросить.

Джона снимает очки и швыряет их на стол, откидывается на спинку стула и скрещивает руки на груди.

– Вам и в голову не пришло ее спросить?

– Нет… сэр. – Уф-ф, а горло-то перехватывает сильнее, чем обычно.

Джона пристально разглядывает меня несколько секунд, и каждую из них я провожу за мыслями о том, а не стоит ли заполнить их какой-то болтовней. Не в силах ничего придумать, я решаю просто отвечать на его взгляд со стойкостью, не имея ни малейшего понятия о том, из каких таких мест я ее черпаю.

Пряди его сдобренных сединой волос чуть подпрыгивают, когда он переносит свой вес вперед и поджимает губы, прежде чем заговорить:

– Младший редактор в Брентвуд Букс в Нэшвилле в течение пяти лет. Старший редактор в течение трех лет после этого, под чьим руководством три автора-дебютанта неожиданно попали в рейтинг «Нью-Йорк Таймс» и продержались там несколько недель. Я ничего не путаю?

Я сглатываю комок нервов и киваю.

– Нет, сэр.

– Ваш послужной список впечатляет, Доусон, и это одна из причин, почему я лично голосовал за то, чтобы вас нанять.

– Спасибо, сэр. Я…

– Но мы таким не занимаемся – подменой одобренной рукописи на ту, о которой мы ни сном, ни духом.

– Я это понимаю, сэр. Правда понимаю. Я знаю, что алгоритм продаж включает в себя одну часть писательства, две части маркетинга и три части схожести с тем, что уже нашло свою аудиторию. Я знаю, что крайне необычно переключаться на непроверенный жанр, даже с проверенным, проявившим себя автором, вроде Брук, но я бы не стал презентовать вам эту идею, не имея на то оснований. Эта книга того стоит. Я вам гарантирую.

– Вы так уверенно это говорите.

– Так и есть, сэр. Я уверен.

– Достаточно уверены, чтобы поставить на кон свою работу?

Вопрос не теоретический – я это понимаю по тому, как все, находящиеся в зале, резко втягивают в себя воздух. Если не сделаю эту книгу хитом, то могу ползти прочь с поджатым хвостом.

Черт, я начал рифмовать. Вот теперь я точно нервничаю.

Из всех ключевых моментов моей жизни этот почему-то кажется самым значимым. Словно решение пойти на это или нет – решение ухватить этот вызов вместо того, чтобы сидеть и плевать в потолок, – станет громадным фактором, определяющим остаток всей моей жизни.

Не знаю, правда это или же это включился какой-то защитный механизм, который я у себя выработал, чтобы буквально не обделаться, пока один из самых могущественных людей в издательской среде смеряет меня своим взглядом, но я должен довести дело до конца. Отступать теперь нельзя.

– Да, сэр. Достаточно. – Весь воздух в зале сжимается, словно его всасывает пылесос. Сотрудники из каждого отдела глядят на меня круглыми глазами.

Чтоб меня. Я и правда это сказал.

Лицо Фрэнка выглядит так, словно кто-то только что грозил ему ножом. Не волнуйся, Фрэнки. Мне и самому не верится, что я это сказал.

Мистер Периш внимательно всматривается в меня, его знающие карие глаза ищут что-то, что я даже не знаю, как и выразить. А в конференц-зале так тихо, что слышу я только то, как ревет у меня в ушах грохот моего сердца.

Часы на стене, над головой Джоны Периша, тикают, отсчитывая секунды, и кажется, что эти секунды превращаются в минуты. Много, много минут. Но Джона остается неподвижным, а я не могу его прочесть, пока он пытается прочесть меня, и это какая-то чертова психологическая запара.

Это мне напоминает тот случай, когда я в возрасте четырнадцати лет забросал яйцами дом Бобби Тубертилля, а мой папа провел всю ночь, допрашивая меня и всех остальных ребят на моей улице. Взгляд у него был настолько свирепый, что я его позвоночником чувствовал. Но я не сломался тогда, не сломаюсь и сейчас. Пускай мои внутренности и вибрируют, превращаясь желе, но я не отступлюсь.

Хочу, чтобы Лонгстренд опубликовал эту книгу. Брук Бейкер заслуживает того, чтобы Лонгстренд ее поддержал, пусть даже она и отошла от договоренности и дала нам нечто, непредусмотренное контрактом.

– Ну ладно, Доусон, – наконец говорит Джона. – Мы поддержим твое решение. Но я надеюсь, что ты знаешь, во что ввязываешься и как дорого это обойдется нам всем, если ты ошибаешься.

Значение его слов кристально ясно. Для Лонгстренда ценой будут деньги. А для меня? Весьма кровавый конец всей моей карьеры.

Я киваю. Это все, что я могу из себя выжать, так как в горле застрял комок размером с Техас.

– Хорошо. Теперь, раз уж с этим разобрались, что там дальше? – распоряжается мистер Периш, к счастью, отвлекая внимание от меня раньше, чем кто-либо замечает пот, который, скорее всего, сочится из каждой поры моего тела.

Однако же я, очевидно, счастлив. Я в восторге. Этого я и хотел. Книга Брук заслуживает того, чтобы ее прочитали, а я заслуживаю шанса это доказать.

Но, святые угодники, пожалуйста, помогите моему телу выдержать это давление.