После работы я бегу домой, чтобы сменить свой костюм на что-то чуть менее деловое. Квартира тихая как мышка. Я переодеваюсь в свои любимые джинсы Levi’s и заменяю пиджак с галстуком на футболку и легкий бомбер, а затем хватаю с кухонной стойки телефон и ключи и направляюсь к двери.

Уже почти семь вечера, так что я оставляю свет в прихожей, чтобы лучше видеть, когда позже вернусь от своей сестры и ее мужа.

Я выхожу в подъезд и закрываю за собой дверь, но когда поворачиваюсь, чтобы вставить ключ в замок, засов заезжает в дверь сам по себе. Чисто смеха ради все равно вставляю ключ и отпираю его. Но, когда я вытаскиваю ключ, не проходит и секунды, как замок снова с щелчком запирается.

В моей квартире привидения? Хотелось бы, но увы, нет.

Виновник – мой странный временный сосед Гленн.

Я даже не знал, что он дома, хотя будь он тут, я все равно не понял бы этого. Гленн в любое время суток передвигается, словно ниндзя, капюшон темного худи скрывает его профиль, не давая мне толком его рассмотреть. Он не разговаривает и не общается, и, если честно, мне казалось, что это даже плюс. Однако коль скоро я каждое утро обнаруживаю перед своей дверью разнообразные графины с жидкостями и не успеваю толком закрыть за собой входную дверь, как она за мной запирается, я начинаю понимать, почему тот парень, что жил в моей комнате до меня, оставил на двери спальни сложную сеть засовов.

Я не знаю фамилии Гленна. Не знаю, есть ли у него работа. Я даже не знаю, сколько ему лет. Гленн – загадка. И я, вроде как, надеюсь съехать до того, как узнаю наверняка, в чем заключается ответ.

Как же я угодил в такие жилищные условия? Отличный вопрос. Я и сам себе его задаю раз по двадцать на дню.

Семь месяцев назад я был принят в «Издательский Дом Лонгстренд» и переехал в Нью-Йорк, проведя почти десять лет в бурлящем жизнью южном городе Нэшвилле. И я был привычен к суете и суматохе, даже ко многим странностям, но вот к чему я не был готов в Большом яблоке [4], так это к соседу по имени Гленн.

Аренда в Нью-Йорке недешевая, а найти квартиру, в которую я хотел бы вложить деньги, непросто. И раз уж мне не хотелось тратиться на жизнь в отеле, в итоге я подыскал вариант с арендой пополам с соседом, при котором платить нужно мало, а до работы добираться удобно. Это была одна из тех ситуаций, где «друг моего друга знает кое-кого, кому нужен сосед».

В свою защиту должен сказать, что я не осознавал, что подписываюсь на жизнь с Гленном, но вот он я, живу с Гленном.

К счастью, квартира в двух кварталах отсюда, в Нолите, которую я купил и где сейчас делается ремонт, будет готова через месяц-другой, и мой сожитель с его странными наклонностями останется в прошлом.

Когда буду жить один, расходы возрастут, но зато не придется спать с мясницким ножом под подушкой.

Вспоминая, какой была моя жизнь два года назад, я все еще не могу поверить, насколько же все изменилось. Я был общительным – иногда даже чрезмерно, – обрученным и еще не столь сосредоточенным на своей карьере.

Если и есть в жизни хоть что-то постоянное, так это то, что она меняется и эволюционирует – иногда до такой степени, будто бы бьет тебя по яйцам, – но в итоге обычно приводит именно туда, где ты должен быть. В моем случае она привела меня сюда – работать на крупнейшее (но это не точно) издательство в стране с одним из самых топовых на данный момент мировых авторов и настраивать себя на то, чтобы вывернуть всю свою карьеру наизнанку, дабы точно сделать отобранные мной книги успешными.

Я редко выбираюсь куда-либо еще, разве что время от времени хожу ужинать с сестрой и ее мужем, вот как сегодня. Разительное отличие от разгульной жизни, которую я вел со своей бывшей невестой Кэролайн, и все же почему-то я счастлив. Очень счастлив.

Я чувствую, что вовлечен в свою жизнь, не просто следую принципу «притворяйся, пока не получится», а как заправский главный герой в духе «это я стою у руля».

Это воодушевляет. И пугает. Потому что когда ты сам в ответе за свою судьбу, то можешь получить или потерять все. Те решения, что ты принимаешь, уже на совесть других людей не списать, а реальность, с которой приходится жить, – твоих собственных рук дело.

Ты можешь потерпеть неудачу. Или же можешь преуспеть сильнее, чем когда-либо мечтал.

Выходя из лифта, я пропускаю пожилую даму с белым пуделем и придерживаю дверь, пока она и ее маленький песик благополучно не оказываются внутри. Она благодарит меня улыбкой, и я отвечаю ей тем же, прежде чем пуститься в путь.

Передняя дверь моего дома упирается, сквозь стекло видно, как порыв ветра кружит бумажки и листья по всей улице. Я наваливаюсь на дверь всем весом, давление поддается и смещается в противоположном направлении, едва не выдергивая мое плечо из сустава, когда ветер подхватывает дверь и рывком распахивает ее в сторону тротуара.

Литературный фрик, живущий внутри меня, хочет использовать это простое действие как символ грядущих полутора недель и того, как любая смена ветра может яростным порывом пустить мою жизнь в новом направлении, – но я избавлю вас от боли и драмы.

Если просто, то в следующую пятницу после обеда я понесу рукопись Брук и каждую крупицу своих надежд и мечтаний на еженедельное собрание редакторов в Лонгстренде с одной-единственной целью: убедить президента компании (и всех остальных) безо всякого предупреждения пустить в печать непроверенный жанр вместо долгожданного спин-оффа уже имеющейся успешной серии, и сделать это я должен с шиком.

Лонгстренд ожидает «Сад Вечности». Он был заявлен как одиночная книга, спин-офф мирового блокбастера, цикла «Братья-Тени» за авторством Брук Бейкер.

А дам я им нечто такое, что даже не относится к жанру фэнтези.

Очевидно, мне потребуются железная воля, много удачи и чертовски хорошая речь, потому что обстоятельства складываются не в мою пользу. Джона Периш, президент Лонгстренда и мой босс, жаждет увидеть, как покажет себя «Сад Вечности» в свете успеха «Братьев-Теней» от Нетфликс.

Но после прочтения «Счастливой Случайности» я убежден, что Брук Бейкер создала нечто непохожее на все то, что я читал прежде. И эта книга заслуживает того, чтобы ее опубликовали. Она заслуживает того, чтобы ее прочувствовали, обсуждали и поглощали все возможные читатели, и я – тот парень, который должен сделать это реальностью.

Никакого давления.

Ха. Ага, как же. Давления столько, что оно практически душит меня живьем, и именно поэтому я убедил свою сестру Морин уговорить ее мужа Винни, всемирно известного шеф-повара, приготовить сегодня мою самую любимую еду для успокоения – пармиджано с курицей и дополнительной порцией моцареллы – в тот вечер, когда они вообще-то должны бы работать в ресторане. Им было очень непросто найти себе замену, но я умолял.

Мне нужно успокоиться, и, к счастью, родители Винни – итальянцы, прибывшие сюда как раз к сроку, чтобы их младенчик стал американцем в первом поколении. Он может готовить соусы даже во сне, а когда не спит, то получается и того лучше.

Холодный весенний ветер не знает жалости, он заставляет парочки идти, прижавшись друг к дружке, а бизнесмены поднимают воротники своих пиджаков, пытаясь не позволить ему продуть шеи. Друзья болтают, входя и выходя из баров в подвальных помещениях, а в окнах ресторанов мигают неоновые вывески «Открыто».

Я легким бегом спускаюсь в метро и иду подальше от входа, чтобы до меня не долетал ветер. Некоторым людям на платформе пришла в голову та же идея, но я держусь от них на достаточном расстоянии, чтобы не пришлось ни с кем разговаривать.

Забавно то, что в Нью-Йорке заговорить с тобой может только сумасшедший, но я настолько привык жить в Нэшвилле, что теперь на автомате ожидаю, что светская беседа будет частью каждой моей поездки.

Стальные рельсы гудят и скрежещут, когда приближается поезд по линии «Б», так что я отталкиваюсь от покрытой плиткой стены, возле которой стоял, и жду, что двери откроются. Когда поезд останавливается и его покидает толпа людей, я вхожу в ближайший ко мне вагон и сажусь на самое дальнее место из всех возможных – прямо спереди.

Как только поезд приходит в движение, я достаю свой телефон и открываю рукопись «Счастливой Случайности». Я мог бы назвать это исследованием, но это было бы несправедливо по отношению к тому искреннему интересу, с которым я раз за разом перечитываю некоторые сцены. Эмоциональный отклик так силен, а ведь для любителя книг нет ничего восхитительнее, чем то чувство, что вызывает книга, которой веришь.

Ее взгляд, направленный в мою сторону, рассказывает историю женщины, которая знает и видит, как угасают искорки в моих глазах и как исчезает легкость в походке. Женщины, по которой топтались уже достаточно раз, чтобы она научилась ощущать тяжесть моих надвигающихся шагов.

Женщины, которая заслуживает гораздо большего, чем трусливое поведение мужчины, переживающего о такой мелочи, как наша работа. Мужчину, который увидит нечто помимо того позора, с которым мы оба столкнемся, и будет агрессивно защищать нашу любовь.

Я так хочу быть тем мужчиной. Но я не могу допустить, чтобы Ривер потеряла работу из-за меня или любого другого мужчины. Те усилия, что она приложила, дабы попасть сюда… их все спустят в унитаз и смоют. Потому что ни один другой канал ее не наймет. Облако немилости разом и широкое, и плотное, а мир новостей – слишком мелочен, чтобы подняться над ним.

Вагон качается и скрежещет, когда мы приближаемся к станции на 34-й авеню, так что я проматываю к нижней части страницы, чтобы повнимательнее вчитаться в конец главы.

– Прости меня, Ривер. Но мы знали, что долго это не продлится. Связь с коллегой никогда хорошо не заканчивается. Я это знал.

– Но все равно сделал это, Клайв. Мы оба сделали. Не смей говорить мне, будто не знал, что у меня были к тебе чувства, или что у тебя их нет. Потому что если ты это сделаешь, то ты лжец.

Лицо Ривер залито слезами – влагой той боли, которую я ей причинил. Это так отличается от безупречного фасада ее делового образа, но не меньше поражает и сумбур всех совершенных несовершенств ее невероятной личности.

Она ведь гораздо больше, чем дикторский голос и приятная улыбка, гораздо больше, чем сосуд для передачи новостей. Она – пятна горчицы и ночные повторы «Я люблю Люси». Она – эротичные полуночные заплывы в чужих бассейнах и прибытия, настолько пунктуальные, что граничат со слишком ранними. Она – сливки и печенье, и будь я проклят, если не взял в руки молоток лишь для того, чтобы разбить ее и посмотреть, как она рассыпется осколками.

Коллеги не должны быть вместе. Это никому не идет на пользу. Но когда я слышу ее смех, я слышу и свой собственный. Когда я думаю о счастье, я думаю о ней. И я не знаю ни одного мужчины на этой планете, который бы согласился променять все это на что-то меньшее.

Я не знаю ни одного мужчины на этой планете, который бы почувствовал, как бьется ее сердце в момент пика удовольствия, а потом не провел бы всю оставшуюся жизнь в попытках воссоздать это ощущение.

Мое сердце стучит в груди чуть громче, чем обычно, пока я перечитываю давящие на эмоции описания сокровенных мыслей Клайва, и уголки моих губ приподнимаются чуть ли не к скулам.

Вот. Вот это – великая литература. Она не заумная или интеллектуальная, но дарит опыт. Она заставляет читателя жить, дышать, плакать и скорбеть об утратах ее персонажей, прежде чем те отпразднуют свои победы. Она говорит о страсти и личных муках. Неслучайно ведь любовный роман – один из самых популярных жанров в мире, и все равно, хотят ли в это верить всякие напыщенные снобы.

Мой телефон жужжит, сигналя о текстовом сообщении. Отправитель? Гениальный автор этой самой книги.

Брук

Ты уверен, что книга достаточно хороша?

Не могу винить ее за вопрос.

Черт, и я сам его себе задаю с того момента, как решил довести дело до конца, наплевав на последствия.

Но я могу с абсолютной уверенностью сказать, сидя сейчас здесь, чувствуя то, что чувствую, и снова перечитав эту сцену, – эта книга стоит всего, что я в нее вкладываю, и даже больше. Она одновременно уничтожает, калечит и исцеляет.

Она остроумная, она свежая и она охрененно захватывающая. Но еще она непохожа на все, что я когда-либо читал, а это подсказывает мне, что она – новая литературная веха, которая захватит публику. Это как раз такая книга, по которой пускает слюни Голливуд. Она – мощь. Она близка читателю. Она – такая история о человеческих обстоятельствах и любви, о которой люди будут помнить.

Именно поэтому я ни капли не колеблюсь, отправляя ей свой ответ.

Я

Более чем. Брук, это одна из лучших книг, что я когда-либо читал.

Я стучу костяшками пальцев по фешенебельной кремовой двери квартиры моей сестры и зятя в пентхаузе небоскреба Челси Лэндмарк, и всего один удар спустя она со свистом распахивается передо мной.

Приветственная улыбка моей сестры как-то пугает, но я не осмеливаюсь спросить, в чем дело. Вечер только начинается, и мне бы хотелось так долго обходиться без происшествий, как только получится.

– Чейз! Привет! Привет! Заходи! – Она неистово машет рукой, протягивая ладонь за моей легкой курткой, и, когда я недостаточно быстро ее подаю, бросается вперед и просто срывает ее с меня.

Я оборачиваюсь, пригибаюсь и едва не теряю равновесие, когда она сдергивает куртку с моей спины и расправляет на вешалке стоящего в коридоре шкафа.

– Боже, Мо.

– Заходи давай! У меня в гостиной закуски есть, а Винни на кухне заканчивает с ужином.

Я медленно обхожу ее, не отрывая подозрительного взгляда от странных, хаотичных черт ее лица. Дело в том, что моя старшая сестра обычно не маньячка, командующая людьми и склонная к психозу. Знаю, в это трудно поверить в свете ее сегодняшнего поведения, но, будучи старшим ребенком в семействе Доусонов, обычно она более уравновешенная из нас двоих.

Когда она проносится мимо меня через дверь в конце коридора, начинает похлопывать по диванному сиденью и подзывать меня, словно пса, я решаю, что с меня уже достаточно.

– В чем дело, Мо?

– Дело? Какое дело? Нет никакого дела!

– Никакого дела, да? Честно, ты меня настораживаешь. Ты успела пригубить?

– Не-е-ет, – чуть ли не рычит она, размахивая рукой перед лицом и хватая с кухонного столика блюдо с закусками, чтобы пихнуть его мне в грудь. – Возьми поппер [5].

Я сощуриваю глаза и пристально ее разглядываю, с опаской протягивая руку за одним из знаменитых попперов Винни. Я почти уверен, что она откусит мне палец-другой, если у нее будет такая возможность, но буду честен: попперы Винни обычно стоят такого риска. Если уж и правда придется, то я смогу научиться печатать парой обрубков.

Когда она начинает подпрыгивать вверх и вниз, следя за каждым движением моих челюстей, я понимаю, что не сумею вынести, если весь ужин будет вот таким. Я пришел сюда расслабиться и выпустить пар перед своим пятничным собранием, а не для того, чтобы меня вовлекли в некий маниакальный эпизод, после которого мне потребуется лечение.

– Окей, Мо, что происходит? Ты серьезно меня пугаешь.

Практически кипя, она соскакивает с места и вибрирует от возбуждения. Я готовлюсь к удару, когда она прыгает ко мне и плюхается задницей на стоящий передо мной кофейный столик, оставляя между нами каких-то шесть дюймов пространства.

– Это ты должен мне сказать. Я всю неделю умирала, зная, что у тебя была встреча с той самой Брук Бейкер! Что она сказала? Что она делала? Она сообщила какие-нибудь мегасекретные новости? Она была шикарная, или своя в доску, или…

– Мо… Мо… – осторожно пытаюсь вставить слово я.

– Нет, нет, немедленно перестань. – Она выставляет руку перед моим лицом, достаточно близко, чтобы я смог различить линии на кончиках ее пальцев. – Не пытайся меня смягчить прозвищами, привязанностью и прочим дерьмом, а потом стараться оправдаться, воззвав к привилегиям отношений между редактором и автором или еще к чему-нибудь. Мне нужны подробности о том, какая она, и они нужны мне сейчас. Можешь до конца вечера обращаться ко мне формально как к Морин, чтобы все уж точно оставалось сугубо профессиональным.

Моя сестра официально сошла с ума.

– Именно так. Все должно оставаться профессиональным. И ты знаешь: это означает, что я ничего не могу тебе рассказать, Морин.

– Уф-ф! – Ее руки взметаются вверх, прежде чем со шлепком приземлиться на колени. – Не надо мне этого дерьма, Чейз! Мама с папой и так отдали тебе лучшее из двух имен, ты не можешь лишить меня еще и этого.

– А каким боком одно связано с другим?

– Лучше просто скажи ей, бро, – встревает мой зять, Винни, на секунду высовываясь из кухни. – Она ни на секунду не переставала болтать об этом с тех пор, как ты на прошлой неделе рассказал ей о предстоящей встрече.

Глядя на то, как моя сестра, словно собака, вынюхивает каждую крупицу информации о Брук Бейкер, можно подумать, что я работаю с ней годами. А это не так. Это будет первая книга, над которой я поработаю с Брук. До этого у нас состоялась лишь пара встреч. Несколько раз мы болтали по телефону. Время от времени переписывались. Если не считать этого, то мы еще находимся в самом начале наших отношений автора и редактора.

Однако я не могу отрицать, что вижу, чем она так манит. Брук Бейкер потрясающая. Она общительная и милая, а ее улыбка всегда выглядит абсолютно искренней. Она неподражаема, но вместе с тем понятна и очаровательна.

– Чейз! Детали! Сейчас же, – снова чуть не рычит моя сестра, и ее глаза начинают проворачивать этот странный фокус, от которого я принимаюсь тревожиться, что они буквально выскочат из глазниц.

Я тяжело вздыхаю, не желая вдаваться в детали всего, что произошло с Брук во время нашей встречи, – очевидно, моя сестра не должна узнать о том, что у той случился приступ, пока она находилась в моем кабинете, и о том уровне конфиденциальности, который, как мне кажется, в связи с этим требуется, – но я должен дать ей хоть что-то, если не хочу, чтобы она отклевала мне одну из конечностей.

– Это была очень волнительная встреча. – Во всех смыслах слова. – Она настолько же уморительна вживую, как и в текстах, и это по-настоящему свежо, потому что так бывает не всегда. А ее новейшая книга – это… ну, я думаю, что она на самом деле особенная. Однако она отличается от предыдущих. Так что мне придется очень постараться, чтобы продать ее другим редакторам.

– Отличается? – спрашивает Морин, оживленно подаваясь вперед. – Чем отличается?

– Ну, общим вайбом. Написано по-прежнему очень остроумно, но жанр несколько иной.

– О-о-о, я сейчас так заинтригована, – воркует моя сестра. – Мне нужна рукопись.

Я фыркаю, закатываю глаза, хватаю поппер и забрасываю его себе в рот, прежде чем погрузиться в мягкую подушку спинки дорогого дивана Мо.

– Ты же знаешь, что я не могу ее тебе дать.

– Нет, не знаю. Андреа Сакс достала «Гарри Поттера» для Миранды Пристли [6]. Так почему ты не можешь сделать того же для меня?

– Может, потому, что я ценю мою новую работу и не хочу ее потерять? Или, ну не знаю, потому что это не голливудский фильм? Это моя реальная жизнь.

– Ой! – бурчит она, замахав рукой в воздухе. – Ты всегда был таким правильным.

– Слушай, я лишь могу сказать, что ты не ошибешься, продолжив быть ее фанаткой. Она отличная писательница и, судя по нашему с ней общению, пускай и краткому, еще и действительно потрясающий человек. – Я пожимаю плечами, стараясь оставаться собранным под пристальным взглядом Морин. Это странно. И нервирует. И я не знаю, зачем она это делает, но спрашивать не собираюсь. Когда дело касается моей сестры, никогда, никогда нельзя задавать вопросы. – И собака у нее реально клевая.

– У нее есть собака? – выдыхает Мо, как будто владение собакой – это нечто, зарезервированное для Мессии.

– Да. Его зовут Бенджи.

– О боже мой, Бенджи! Мне так нравится! – Она поворачивается в сторону кухни. – Нам нужна собака по имени Бенджи, Винни!

– Ты живешь на верхнем этаже небоскреба и имеешь ограниченный доступ к крыше, – бормочу я, зная, что ничто из того, что я могу сказать, уже не попадет в ее уши.

– Какая собака, зай? – откликается Винни, он никогда не разочаровывает мою сестру. Обычно это качество кажется милым – видя его проявления, я убеждаюсь, что он дня нее парень подходящий, и не только, – но в данную секунду мне хочется закатить глаза и увидеть изнанку собственного черепа.

Моя сестра поворачивается ко мне, даже не моргнув.

– Какая собака?

Я разражаюсь хохотом.

– Ты сейчас звучишь, как чокнутая, и надеюсь, ты это понимаешь. Как чертова сталкерша.

– Какая собака, Чейз! – требует ответа она, и ее вопрос вовсе на вопрос и не походит.

– У Брук немецкая овчарка.

– Немецкая овчарка, Вин! – возбужденно кричит она в ответ, а мне только и остается, что растерянно качать головой. Было так приятно все эти годы иметь вменяемую сестру. Я буду по этому скучать.

– Я поизучаю вопрос, зай, – отвечает Винни с кухни, и я опускаю глаза на их коврик цвета слоновой кости, чтобы спрятать улыбку. По крайней мере кто-то еще не потерял рассудок. Винни идет ей навстречу, это да, но тот зять, которого я знаю, уже висел бы сейчас на телефоне, обзванивая собачьи приюты, если бы у него хоть на грамм имелось желание завести собаку.

Честно говоря, меня впечатляет то, насколько хорошо ему удается управляться с моей сестрой в такие моменты, как этот.

Мо, на время смягчившись, снова поворачивается ко мне, в ее глазах все еще горит возбуждение.

– Что еще? Расскажи мне о ней все!

– Я не так уж хорошо ее знаю, Мо.

Она хмурится, и я вздыхаю.

– Морин, – поправляюсь я, и она кивает. – Я оказывался в ее компании лишь пару раз, и при этом бóльшая часть встреч была краткой.

Морин соскакивает с кофейного столика и начинает ходить туда-сюда, при каждой возможности тыча в меня сразу несколькими грозными пальцами.

– Это не значит, что ты не знаешь чего-нибудь. Я знаю тебя достаточно хорошо, чтобы знать, что ты непременно стараешься разузнать обо всех, с кем будешь работать. Ты знаешь ее. Ты просто не хочешь говорить мне.

Я стону, вытягивая руку вдоль спинки дивана и позволяя своей голове откинуться назад.

– Она приятная, окей? Забавная. – Я отрываю голову от спинки и снова встречаюсь с ней взглядом, пожимая плечами. – Даже очень забавная. Как в своих работах, так и вживую. И она… ну, она красивая. Большие, честные, зеленые глаза и идеальные кожа с зубами. Все, что я о ней знаю, в общем-то… идеально.

Мою голову заполняет образ Брук, какой та была сегодня днем в моем кабинете. Светло-фиолетовое платье, подходящее тону ее кожи – и ее телу – наилучшим образом. Оно заканчивалось лишь чуть выше ее коленей, демонстрируя скромную часть длинных ног. Ее длинные, густые каштановые волосы спадали ниже плеч, и…

– О-о-о, ты думаешь, что она красивая и идеальная, – встревает она, потирая руки и плюхаясь коленями на диван рядом со мной, оказываясь неудобно близко. Я тут же жалею о своем выборе слов и своих норовистых иррациональных мыслях.

– Хватит, Мо. Я не это имел в виду. Я просто хочу сказать, что если уж ты хочешь быть чьей-то фанаткой, то, похоже, сделала правильный выбор. Возможно, не помешало бы слегка поубавить пыл, но это лишь мои личные предпочтения, чтобы мне не пришлось потом посещать затяжные судебные разбирательства по твоему поводу. Поступай, как знаешь, сестренка.

Она счастливо вздыхает.

– А книга? Ты сказал, что она отличается?

– По-хорошему отличается. – Я обнаруживаю, что киваю, поясняя это.

– Ой, блин, как же мне нравится, как это звучит. – Она хлопает в ладоши и подпрыгивает на коленях, а я замечаю, что уголки моих губ без спросу поднимаются кверху. – Ты можешь хоть что-то мне дать? Малюсенькую такую крупицу надежд, мечтаний и эксклюзивности, которой я могла бы похваляться перед своими читающими друзьями? Пожа-а-а-а-а-а-алуйста, – умоляет она, сцепляя руки в замок и потрясая ими передо мной.

– Когда ты ее дочитаешь, то ваша с Винни история любви будет уже не единственной, за которую ты переживала всей душой, – говорю я, обнаруживая, что не могу не подыграть ее возбуждению хотя бы в такой малости. Ну, то есть, это и правда чертовски хорошая книга, и технически говоря это ведь часть моей работы – заставлять людей хотеть ее прочитать. Положившись на один только хайп Мо, я уже, пожалуй, сделаю половину дела. Судя по ее текущему состоянию, и двадцати четырех часов не пройдет, как она поделится моими откровениями с половиной города.

Она визжит так громко, что окна дрожат, а я снова откидываюсь на спинку дивана, довольный собой.

Я вогнал свою публику в самый настоящий припадок радости, и могу лишь надеяться на то, что и со встречи в следующую пятницу уйду с такими же результатами.

Моя карьера и новый большой успех Брук рассчитывают на это.