Четверг, 15-е июня

Долгий обратный путь от кабинета Джоны Периша разом и горек, и сладок.

Вчера я сдал финальную версию «Счастливой Случайности», и сегодня Джона вызвал меня к себе в кабинет, чтобы отметить это бутылкой шампанского и изрядным количеством похлопываний по спине.

«Я знал, что в тебе это есть, парень. Рад, что предоставил тебе свободу действий».

Господи, это словно пинок по заднице. Это то подтверждение, которого я жаждал, концовка, которая, как я знал, была возможна для настолько хорошей книги, – и все же я едва нахожу в себе силы сглотнуть собственную слюну, когда думаю об этом.

Книга о нас – обо мне с Брук – уже не кажется такой чудесной, когда концовку в реальной жизни смыли в унитаз.

По правде говоря, мне потребовалось все мое мужество, чтобы вообще собраться с духом ее ему отправить. Мне не хотелось. Это казалось неправильным во всех мыслимых и немыслимых отношениях. Но когда я подумал о том, что стало бы с карьерой Брук, если бы я ее не сдал, то у меня просто не оказалось других вариантов, кроме как ее отослать.

В данный момент я не уверен, что мне вообще есть дело до моей собственной карьеры. Простой акт вытаскивания себя за шкирку из кровати каждое утро – уже достаточно сложная задача, на которой приходится фокусироваться моему мозгу.

Я прохожу мимо Дон в свой кабинет, и, когда замечаю зачитанную, слегка потертую бумажную рукопись «Счастливой Случайности», которую носил с собой повсюду неделю за неделей, я неконтролируемым движением смахиваю ее со своего стола в мусорное ведро.

Глаза щиплют слезы, и я опускаюсь в свое кресло, роняя голову в подставленные ладони.

Черт. Боль, которую я испытываю, – это глубокая, гложущая мука, расползающаяся от центра моей груди до самого низа живота. Она ни на миг не отступает, и абсолютно ничто не способно принести мне облегчения.

Я думаю о Брук… я всегда думаю о Брук. Кошмарная суть любви заключается в том, что как только ты кого-то полюбишь, то уже будешь не в силах заставить себя его разлюбить.

Как только в игру вступает сердце, то это уже до конца, и плевать на последствия.

Черт, да пусть даже я оставил ее в том номере отеля в Нэшвилле, не собираясь оглядываться, я все равно не забыл позвонить Уилсону Филлипсу и, объяснившись, попросил нанять приятного мужчину по имени Марк, дабы тот в полной безопасности отвез ее и автодом обратно в Нью-Йорк.

Каждый инстинкт внутри меня все еще хочет ее защищать. Все еще хочет быть тем мужчиной, который будет стоять рядом с ней.

От стеклянной стены возле моей двери доносится застенчивый стук, я поднимаю глаза и вижу Дон, входящую в мой кабинет.

– Сэр? Вы… вы… – Она прочищает горло, решив не заострять внимание на том факте, что застала меня в слезах. – Я, эм… может, я могу вам с чем-нибудь помочь?

Я размазываю влагу из глаз вдоль носа, а затем провожу пальцем по рту, и языка касается соленый осадок.

Боже, ну я и размазня. Какая-то небольшая книжка и написавшая ее женщина перевернули мою жизнь вверх тормашками.

Весь последний месяц меня бросает из крайности в крайность, и я уже толком не понимаю, кто я вообще такой.

Я просто хочу чувствовать себя нормально. Хочу чувствовать себя счастливым. Хочу вернуться в то время, когда еще не знал всего того дерьма, что знаю сейчас.

С тяжелым вздохом я разворачиваю свое кресло к компьютеру и суматошно щелкаю мышкой, пока не открывается мой электронный ящик.

Не глядя на нее, я выпроваживаю Дон так вежливо, как только могу.

– Нет… спасибо. Я в порядке.

Я практически чувствую, как она медлит, прежде чем развернуться и уйти, и в последний момент выкрикиваю команду:

– Закрой дверь, когда будешь выходить.

Я жду, пока та не закрывается до конца, и лишь тогда делаю еще один полноценный вдох. Я знаю, даже не сомневаюсь, что когда я сделаю выдох, то он будет дрожащим.

Я пролистываю сообщения, перетаскивая те, которые мне точно не нужны, в корзину и помечая звездочками те, которые я прямо сейчас определенно не готов разбирать, – другие авторы, потенциальные рукописи, переписка по поводу собрания редакторов. Ни на чем из этого я сейчас сосредоточиться не могу.

Как только с почтой оказывается покончено, я откидываюсь на спинку кресла и развязываю узел галстука, надеясь, что так мне станет легче дышать. Конечно же, это не до конца освобождает горло от душащего давления, но это все же лучше, чем ничего.

Отпихнув кресло назад и проехавшись на колесиках, я начинаю вставать, чтобы пройтись, а то и вовсе отправиться домой – да что угодно, лишь бы не сидеть здесь, – но меня останавливает появление еще одного письма в верхней части списка моих входящих сообщений.

Отправитель? Брук Бейкер.

Мое сердце замирает. Легкие сжимаются. А я потираю пальцами ладонь добрых пять секунд, раздумывая, что делать, прежде чем обнаруживаю, что открываю его быстрым щелчком мышки.

Содержимое, как я довольно быстро понимаю, – это сцена нашего разрыва. Нашего. Не Клайва и Ривер. Чейза и Брук… с ее точки зрения.

Нет ни вступления, ни извинений, ни объяснений. Вместо того имейл ныряет прямо в сцену… и я тоже.

Понедельник, 5-е июня

Брук

Я вываливаюсь из ванной, думая о мужчине моей мечты.

Прошлой ночью мы с Чейзом обменялись признаниями в любви.

Три месяца назад я бы и подумать не могла, что подобный исход вообще возможен. Я была счастлива, но одинока, и после множества обсуждений с моим собачьим напарником я вроде как решила, что так все и должно оставаться.

Никто из мужчин Нью-Йорка и близко не соответствовал тому, что я искала в спутнике жизни, и, если честно, никто из мужчин Огайо тоже. Я начала спрашивать себя, может, проблема во мне, или стандарты у меня слишком высоки, или, может, мне просто суждено до скончания дней быть дамой-с-собачкой.

Но вот появляется мой новый редактор Чейз Доусон, и весь мой мир встает с ног на голову. Я знаю, что это безумие – желать его, я знаю, но я даже не могу толком понять, как это произошло, могу сказать лишь… в день, когда я встретила Чейза Доусона, земля перестала вращаться.

Засияли яркие огни и слепящие ореолы, и я вполне уверена, что весь этот «оборот вокруг солнца» застыл на целых десять, а то и пятнадцать секунд.

Он был всем тем, чем не были те мужчины, и не только. Он был вежливым, галантным, очаровательным, милым и у него были глаза и тело из моих грез! И мне, счастливице, предстояло несколько недель кряду работать с ним над моей следующей книгой.

А учитывая, что моя текущая работа, «Сад Вечности», провисала практически по всем статьям, из-за которых я обожала писать, мой разум в итоге просто умирал от желания уцепиться за креативность невинного увлечения.

Может, как раз поэтому мне было так просто выстроить фантазию вокруг Чейза после того, как я впервые его встретила. Я не знаю. Но написание этой книги стало одной из величайших отдушин в моей жизни, а теперь я обнаружила, что все, что я написала, все, чего так отчаянно желала, может быть правдой?

Что ж, пожалуй, вполне можно сказать, что я вне себя от счастья.

Игриво подпрыгивая, я огибаю угол, выходя из ванной в основное помещение, готовая вернуться к тому, на чем мы остановились всего несколько минут назад, и убедить Чейза в том, что еда в данный момент не так уж и важна. Я никак не могу им насытиться, и я знаю, что дело не только в физическом влечении. Эмоционально я им одержима, а для женщины это самый лучший афродизиак.

Но меня встречает хмурая мина, обычно совершенные черты дружелюбного лица Чейза искажены такой болью, которой я и худшему врагу не пожелала бы. Он держит листок бумаги, и, к несчастью, я тут же понимаю, что за строки на ней написаны.

Это тот единственный отрывной листок, который я использовала за всю поездку.

«Список недостатков Чейза». Вне всяких сомнений, самый тяжелый и самый ужасный творческий опыт в моей жизни.

– Что это такое, Брук? – спрашивает Чейз, и в его глубоком голосе слышится свежая боль предательства.

Все во мне ноет из-за отсутствия ответа. Правда в том, что этому нет оправданий. Потому что я могла бы возразить, что само это упражнение – не мой выбор, или что я делала это на благо книги, или что я ничего из этого не имела в виду, – а я и не имела.

Но это ведь я затащила Чейза в воображаемый мир, в котором у него не было права голоса. Это я использовала его образ, чтобы исцелить что-то в себе. Это я не сразу сумела отделить мужчину от персонажа.

Я сглатываю, стискивая полотенце на груди и заправляя волосы за ухо.

– Я…

– Говори громче! – рявкает Чейз, и стыд сочится из каждой моей поры.

Мне так, так стыдно, что я сделала это с нами. Что я сама поставила нас в такое положение, из которого нет выхода.

– Эм… – Я прочищаю горло. – К-когда ты сказал мне, что у персонажей нет недостатков, я устроила себе упражнение, чтобы потренироваться эти самые недостатки находить. Мне… было непросто с Клайвом, но с чего-то нужно было начать.

– Зачем было, прости, Господи, начинать с меня?

Мне требуются все мои силы, но Чейз заслуживает того, чтобы знать правду. Всю, неискаженную, уродливую правду.

– Потому что… Клайв – это ты.

Он часто моргает, его прелестные голубые глаза – смазанное пятно.

– Что ты имеешь в виду?

– Клайв Уоттс – это Чейз Доусон. А Ривер Роллинс – это Брук Бейкер. – Я закрываю глаза. – С парочкой улучшений. Но… я писала эту книгу про нас.

– Я не понимаю. – Я знаю, что не понимает. У меня и у самой-то это в голове особо не укладывается. Но, боже, я бы все отдала, дабы показать ему, что мои к нему чувства и мотивы, побудившие меня написать эту книгу, – это две совершенно разные темы.

Я смеюсь, но веселья в этом звуке нет. Мне грустно. Мне так, так грустно из-за того, что я причинила боль человеку, на которого так крепко запала.

– Конечно же, ты не понимаешь. Потому что с чего бы? Это ведь такое безумное дело – написать целую книгу о ком-то без его ведома или разрешения. Но знаешь, что еще более безумно, Чейз? Сдать книгу своему редактору по случайности, потому что ты была слишком пьяна, чтобы различить файлы, в ту ночь, когда пора было сдавать рукопись. Вот, что безумно. А потом ты не рассказываешь своему редактору о том, что наделала. Вместо того ты плывешь по течению и позволяешь ему пойти с этой книгой к его боссу и продвигать ее, словно это самое обычное дело на свете – сдавать книгу, которую издатель не ждет. А потом безумный финал! Они на самом деле решают ее опубликовать!

– Брук…

– Ага. Вот она правда, Чейз. Дерьмошоу, как оно есть! Я мысленно спала с тобой с того момента, как мы встретились, а теперь я поимела тебя совсем не в том смысле, о котором всегда фантазировала. Как тебе такие недостатки?

Лгать Чейзу о чем-либо всегда будет самой большой ошибкой в моей жизни. Потому что он лучше, чем книга.

Чейз Доусон, какой есть, – это огонь.

– Я бы сказал, что это охренеть как ненормально, – рычит он, отчего у меня в груди все сжимается. – Для человека, который уверяет, что написал книгу о страсти ко мне, ты уж точно нашла, что возненавидеть, – плюет он, потрясая зажатой в руке бумажкой.

Самое безумное, что все эти «недостатки», которые я прописала, можно таковыми не считать, потому что я нахожу каждый из них до единого очаровательным.

Но так и бывает, когда ты любишь кого-то. Ты любишь его целиком. Каждую черточку до единой.

Я же, с другой стороны… Ну, мои недостатки попросту отвратительны. И прямо сейчас я имею удовольствие воочию их увидеть в той боли, что отражается в глазах Чейза.

– Нет, Чейз, – пытаюсь объяснить я. – Нет. Я вовсе не думаю, что все эти пункты…

– Ой, да ладно тебе, Брук. Ты же их записала, верно?

– Да. Записала, но…

– Но ничего, Брук. Это ведь твои слова, твои истины, и мне кажется, что они мне говорят больше, чем все то прочее время, что мы провели вместе. Время, которое, как я теперь вижу, было лишь частью какой-то извращенной игры, или еще чего.

Прежде, чем листок опускается на стул, я уже чувствую его намерение уйти. Его намерение уйти и оставить меня одну с моими ошибками в качестве компании.

– Чейз, пожалуйста. Ты все неправильно понял. Дай мне объяснить.

– Объяснить? Теперь? После того, как ты меня обманула и все это время мне врала? – Он качает головой. – Я так не думаю, Брук. Объясняться нужно было давным-давно. Может, в тот вечер, когда я спросил, чувствовала ли ты себя когда-либо, как Клайв и Ривер. До того, как ты выдала чушь, будто любишь меня.

– Но это не чушь! – кричу я, хватая его за руку в последний, тщетный раз. – Чейз, это не чушь! Я боялась! Боялась того, что ты подумаешь и что скажешь. Мне жаль! Пожалуйста, позволь мне извиниться!

Но он не остается, и он меня не слушает. Я смотрю, как за ним закрывается дверь, и Чейз навсегда уходит из моей жизни.

И я даже его не виню. Может, он и не считает, что знает меня, но я уж точно знаю его.

И он этого не заслуживает.

Он заслуживает кого-то, с кем сможет провести вместе жизнь, у кого с головой все в порядке, у кого нет никаких секретов.

Но вот одно я знаю наверняка. Что бы ни случилось, сколько бы времени ни прошло, я буду скучать по тому краткому моменту, когда могла вкусить его совершенство.

Потому что, Господи, я люблю его. Если честно, влюбиться в него было так просто, как ничто другое в моей жизни.

Чейз никогда не станет таким человеком, которого я смогу забыть. Он всегда будет самым важным человеком, которого я потеряла. И, может, он и ушел от меня, но мое сердце по-прежнему с ним. И, сказать по правде, не думаю, что оно когда-либо сможет ко мне вернуться.

Когда я добираюсь до конца имейла, то сердце колотится у меня в горле, молча вопя из-за этой кошмарной концовки.

Потому что она чертовски кошмарная. В ней нет завершенности. Есть лишь глубоко укоренившаяся боль и печаль, которую я уж точно могу понять.

Уйти от Брук было самым сложным поступком в моей жизни, потому что я люблю ее. И, совсем как она и сказала, влюбиться в нее было так просто, как ничто другое. Она привязала себя к моей душе. Она отпечатала себя на моем сердце. Она воплощает все то, что я хочу иметь в своем будущем.

Любовь, которую я к ней испытываю, – это не мимолетное увлечение. Это, черт его дери, навсегда, и она очень даже внутри меня, всегда на месте, всегда рядом.

Черт.

Едва способный дышать, я откидываюсь на спинку кресла, обхватываю руками затылок и испускаю такой вопль, что Дон испуганно вскакивает на ноги.

По правде сказать, самая большая сложность в прочтении этого имейла заключается в том факте, что я не могу сгрести Брук в охапку и все исправить. Я не могу стереть слезы с ее глаз. Я не могу сказать ей, что люблю ее. Я ничего не могу – только сидеть здесь, как треклятый олух.

Все те уравновешенные, карьеро-ориентированные, логичные вещи, что я в прошлом мог бы счесть основаниями для полного разрыва, просто… не имеют теперь значения.

Я влюблен в Брук Бейкер. В ее смех, улыбку, слова, как сказанные, так и написанные на бумаге. Я люблю всю ее, и даже больше.

Клайв и Ривер – это огонь. Я понял, что книга хороша, пока читал ее. Но они – огонь, потому что огонь – мы. Наша химия, наш юмор, наши характеры, смешавшиеся воедино, – все это и есть рецепт сенсации.

И сейчас настало время мне это вернуть. Прямо, черт его дери, сейчас.