Понедельник, 5-е июня

Выйдя из душа после третьего раунда занятий любовью в нашем номере отеля Гредьюэйт в Нэшвилле, я потуже заматываю полотенце на талии и подмигиваю Брук сквозь стеклянную стенку кабинки.

Она там прямо как чертова маленькая богиня, ее обнаженное тело видно во всей красе, и мои глаза отказываются пропускать хотя бы секунду зрелища. Этой ночью я провел с ней словно бы несколько часов, но когда дело касается Брук, не думаю, что мне когда-либо будет достаточно.

Не думаю, что когда-либо смогу насытиться ею.

– Не в моих правилах торопить людей, но я тебя предупреждаю, если ты пробудешь там слишком долго, то я в итоге просто присоединюсь к тебе.

– Нам нужно поесть! – восклицает она, смеясь.

– Тогда, наверное, тебе придется добраться до какой-никакой одежды.

– Ты неисправим. – Она плещет на меня водой поверх стенки, и я смеюсь, отпрыгивая в сторону, чтобы увернуться от ее обстрела. Но из ванной пока не выхожу.

– А ты красивая.

– Чейз Доусон. – Она направляет один негодующий указательный палец в мою сторону. – Клянусь, если ты продолжишь обращаться ко мне с такими приятными словами, то я в итоге сама тебя сюда приглашу. И тогда Бенджи придется караулить уже нас обоих.

– Хорошо. – Я поднимаю обе руки вверх и улыбаюсь. – Я пошел.

– Ну вот, – ноет она, ее губы разворачиваются уголками вниз, складываясь в очаровательнейшую надутую гримаску, и я не могу не улыбнуться.

– Женщина, ты с ума меня сводишь. – Я в последний раз охватываю взглядом ее роскошное тело и прелестные глаза. – Но я правда пошел.

Она хихикает и рисует сердечко на затянутом паром стекле, а я с нестираемой улыбкой на губах выхожу из ванной в спальню, чтобы одеться.

Мы уже запланировали отправиться на поиски пропитания, когда оба соберемся, но мой желудок урчит, как будто я умираю с голоду. Скажем спасибо суматохе последних, ну не знаю, сотне часов или около того.

Прошлой ночью Брук сказала, что любит меня, и я все еще не могу до конца в это поверить – не могу до конца поверить в то, насколько же мне повезло.

Да, я знаю, что это звучит слащаво, но после абсолютной катастрофы моих отношений с Кэролайн я не знал, найду ли когда-нибудь кого-то, с кем захочу попробовать снова.

Я не думал, что награда может стоить риска.

Но все это время, проведенное с Брук, перевернуло все, что я когда-либо знал, с ног на голову. Оно унесло все мои предвзятые понятия о строгих правилах профессионализма и потребности разделять личную жизнь и работу в какую-то другую стратосферу – на такую планету, где они не только непрактичны, но и вовсе невозможны.

Потому что иногда жизнь сводит людей неспроста. Иногда жизни виднее, чем тебе, вот она и говорит тебе отбросить опаску куда подальше. Иногда жизнь напоминает тебе, что в ней есть место не только работе.

Это было главным конфликтом в рукописи о Клайве и Ривер, но чем больше я проживаю это на себе, тем верней осознаю, что вся эта ерунда ровно это собой и представляет – ерунду. Если это мешает счастью, так избавься от этого. Если оно того стоит, то уж как-нибудь да получится.

Накинув на себя одежду, я достаю зерновой батончик из рюкзака, лежащего на кушетке, и разворачиваю его, чтобы куснуть.

Я улыбаюсь, когда выключается душ, и снова застегиваю защелки своего рюкзака.

Я резко отворачиваюсь от кушетки, стоящей в нашем номере, ведь я хочу быть наготове, чтобы полюбоваться Брук, пока та еще не успела прикрыть себя одеждой, и в результате спешки случайно опрокидываю ее коричневый кожаный рюкзак на пол. Он переворачивается, и его содержимое рассыпается по ковру во все стороны.

– Черт, – бормочу я, наклоняясь, чтобы все подобрать и сложить обратно так аккуратно, как только могу.

Здесь несколько ручек и целый ворох блокнотов, но также имеется и кипа вырванных листочков бумаги с цветными заметками, нацарапанными на каждой их строчке.

Я не собираюсь на них смотреть, но заметив свое имя на верхушке одного из листков, не могу удержаться и не прочесть эту строчку, а потом… продолжаю читать всю страницу до конца.

Список недостатков Чейза:

1. Не понимает, насколько он красив.

2. Он использует фальшивый дикторский голос, когда говорит по телефону с важными людьми, чтобы звучать более влиятельным.

3. Он просто чертовски доставучий по поводу книги, которая портит мне жизнь.

4. Он силком пробился в этот тур со мной, даже не спросив, устраивает ли это меня.

5. Он настолько повернут на работе, что иногда забывает веселиться.

6. Он флиртует, не думая о последствиях.

7. Он практически возвел себя в мученики ради этой дурацкой книги, которую я и писать-то не собиралась.

8. Он позволял своей бывшей вытирать об него ноги очень, очень долго.

9. Он заносчиво считает, что способен сделать эту книгу такой, какой она должна быть.

10. Судя по его бывшей и лучшему другу, которые полтора года мутили у него за спиной, в характерах людей он разбирается так себе.

В груди разливается жжение, а щеки опаляет непрошенный стыд при виде перечня всего того, что, по мнению Брук, со мной не так.

Я не понимаю, как дышать, едва могу заставить свое горло сглотнуть, когда Брук вываливается из ванной, обернув вокруг тела полотенце и растянув губы в широченной улыбке.

Лишь две минуты назад эта улыбка заставила бы меня ощутить влечение, околдованность и нежность, но теперь… теперь она кажется скорее усмешкой, скрывающей все то, чего я не знаю.

Зачем ей составлять такой список? Зачем ей это записывать? И почему мне так чертовски больно это читать?

Ей не требуется много времени, чтобы заметить лист бумаги у меня в руке или жесткую линию моей челюсти, и, судя по тому, как она хмурится, я бы сказал, что она в точности знает, что я держу. Вина читается во всем ее облике – в ее нерешительном взоре, в застенчиво переступающих ступнях и в том, как ее руки стискивают полотенце.

– Что это такое, Брук?

Она с усилием сглатывает и подтягивает полотенце повыше, заправляя несколько мокрых прядей своих длинных волос за ухо.

– Я…

– Говори громче! – слышу я свой суровый окрик, и ее щеки покрываются румянцем.

Мне становится стыдно, но я не позволю своим эмоциям – тому факту, что я ее люблю, – сейчас поколебать мою решимость. Я должен узнать, какого черта творится. Я должен узнать, какого лешего это означает.

Я должен узнать, почему.

– Эм… – Она прочищает горло. – К-когда ты сказал мне, что у персонажей нет недостатков, я устроила себе упражнение, чтобы потренироваться эти самые недостатки находить. Мне… было непросто с Клайвом, но с чего-то нужно было начать.

– Зачем было, прости, Господи, начинать с меня?

Тут она расправляет плечи, и не требуется эксперт по языку тела, чтобы понять: то, что она сейчас скажет, мне по вкусу не придется.

– Потому что… Клайв – это ты.

Я моргаю, а затем качаю головой, пытаясь понять.

– Что ты имеешь в виду?

– Клайв Уоттс – это Чейз Доусон. А Ривер Роллинс – это Брук Бейкер. – Она закрывает глаза. – С парочкой улучшений. Но… я писала эту книгу про нас.

– Я не понимаю. – Когда она сдала эту книгу, мы едва друг друга знали.

Ее смех – это смесь фырканья и издевки, и я не понимаю, что об этом думать.

– Конечно же, ты не понимаешь. Потому что с чего бы? Это ведь такое безумное дело – написать целую книгу о ком-то без его ведома или разрешения. Но знаешь, что еще более безумно, Чейз? – Она не делает паузы, чтобы я мог ответить. Она даже не прерывается, чтобы глотнуть воздуха. – Сдать книгу своему редактору по случайности, потому что ты была слишком пьяна, чтобы различить файлы, в ту ночь, когда пора было сдавать рукопись. Вот, что безумно. А потом ты не рассказываешь своему редактору о том, что наделала. Вместо того ты плывешь по течению и позволяешь ему пойти с этой книгой к его боссу и продвигать ее, словно это самое обычное дело на свете – сдавать книгу, которую издатель не ждет. А потом безумный финал! Они решают ее опубликовать!

– Брук…

– Ага. Вот она правда, Чейз. Дерьмошоу, как оно есть! Я тебя мысленно трахала с того момента, как мы встретились, а теперь я поимела тебя совсем не в том смысле, о котором всегда фантазировала. Как тебе такие недостатки?

Мои челюсти крепко сжаты, а сердце болит, пока я осмысливаю суть всего того, что она мне сейчас говорит – всей той лжи, что она скармливала мне неделю за неделей.

– Я бы сказал, что это охренеть как ненормально, – признаю я, и мой голос даже мне самому кажется жестким. Говорить вот так с Брук… это противоестественно. Мой желудок буквально наизнанку выворачивается.

Но даже это – ощущение потребности ее защищать – это поведение, основанное на фальши. Кто же такая та женщина, которую я вроде как знал?

Кто вообще такая Брук Бейкер?

– Для человека, который уверяет, что написал книгу о страсти ко мне, ты уж точно нашла, что возненавидеть, – говорю я, потрясая зажатой в руке бумажкой.

– Нет, Чейз. Нет. Я вовсе не думаю, что все эти пункты…

– Ой, да ладно тебе, Брук. Ты же их записала, верно?

– Да. Записала, но…

– Но ничего, Брук, – обрываю я ее фразу прежде, чем она успевает надеть спортивные кроссовки и пробежаться по мне. – Это ведь твои слова, твои истины, и мне кажется, что они мне говорят больше, чем все то прочее время, что мы провели вместе. Время, которое, как я теперь вижу, было лишь частью какой-то извращенной игры, или еще чего.

Этого слишком много, моим мозгу и сердцу этого не охватить. Номер отеля словно бы становится меньше с каждой секундой, и единственный шанс выжить для меня – это сбежать.

Я швыряю листки вниз и, хватая свой рюкзак, направляюсь к двери.

Она стоит у меня на пути, поскольку ванная расположена в передней части номера, но я не останавливаюсь даже тогда, когда она цепляется за мою руку.

– Чейз, пожалуйста. Ты все неправильно понял. Дай мне объяснить.

– Объяснить? Теперь? После того, как ты меня обманула и все это время мне врала? – Я качаю головой. – Я так не думаю, Брук. Объясняться нужно было давным-давно. Может, в тот вечер, когда я спросил, чувствовала ли ты себя когда-либо, как Клайв и Ривер. До того, как ты выдала чушь, будто любишь меня.

– Но это не чушь, – плачет она, снова хватая меня за руку, когда я открываю дверь. Она говорит еще что-то, но мои уши этого не слышат. Мой мозг не может это переварить.

Я ничего не могу – только уйти из этого номера, прежде чем он задушит меня, выдавив всякую жизнь.

Считать, что весь мир у меня в руках, а в итоге лишь обнаружить, что совсем ничего не знаю, – это слишком уж больно. Глядеть на женщину, которую, как мне казалось, я знал достаточно, чтобы полюбить, – чтобы полудюжиной способов рискнуть всей своей карьерой ради нее, – это словно проворачивать раскаленный нож у себя в груди.

Я ни минуты не могу здесь оставаться. Не могу и не стану.

Я протискиваюсь через дверь и шагаю так быстро, как только могу.

Прочь от Брук Бейкер и всего того, чем я ее считал, обратно к реальности.

Любовь причиняет боль. Но потерять ее еще прежде, чем толком успел испытать? Это жжет неимоверно.