За все время нашего знакомства спина Чейза никогда не выглядела плохо, но прямо сейчас она выглядит очень даже дерьмово. Его контуры резки, а походка ровная, пока он идет прочь от меня в сторону лифта отеля, едва не срываясь на бег.

А я просто стою в коридоре, с мокрыми волосами и прикрытая одним полотенцем, и ощущение такое, словно я смотрю, как от меня уходит мое собственное сердце.

Его длинные ноги без проблем раздвигают расстояние между нами, и с каждым широким шагом мое горло становится чуть уже.

Я хочу его окликнуть – сказать что-нибудь такое, чтобы он развернулся и направил эти широкие шаги обратно ко мне. Но что можно сказать мужчине, которому ты врала практически все время с момента вашего знакомства?

Мужчине, которого невольно вовлекла в свои извращенные фантазии настолько, что он поставил на кон свою карьеру, дабы их поддержать. Мужчине, который был для тебя всем на протяжении последнего месяца, заботился о тебе так, как даже в самых смелых мечтах не мог и не стал бы ни один другой.

Я не знаю, существует ли во вселенной достаточно большой букет цветов, чтобы загладить все то, в чем я перед ним виновата.

Хотелось бы мне сказать, что все это было непреднамеренно, – но с того самого момента, когда он в своем офисе произнес имена Ривер и Клайва, я понимала, что не имею ни малейшего желания раскрывать ему правду.

Я просто… Я просто не могу даже вообразить, каким образом тут можно попросить прощение. Как все исправить. Это ведь не такая ошибка, которую совершают обычные люди. Сюзанн Сомерс в своей книге советов о жизни по этому поводу уж точно ничего не писала [67].

Когда Чейз исчезает в лифте и безысходность ситуации становится очевидной, я закрываю дверь и сползаю на пол, не в силах остановить мощные, сотрясающие все тело рыдания и потоки слез.

Что… что я наделала? Как же я так быстро испортила лучшее, что когда-либо со мной случалось?

И, может, самое важное… смогу ли я когда-либо это исправить?